В России всегда холодно

      Утро не принесло ничего, кроме головной боли и желания обо всем забыть. Федор, проснувшись в чужой квартире, не сразу понял, что происходит, но на то, чтобы воссоздать в памяти картину вчерашнего дня, не потребовалось много времени. Дазай больше не держал его за руку, хотя Достоевский четко помнил, что уснули они именно так.       Осаму еще спал. Федор тихо выбрался из-под одеяла, быстро оделся и так же быстро покинул квартиру. Быть может, ему следовало остаться и разъяснить ситуацию. Но он был более чем уверен, что Дазай отделается чем-то вроде того, что ему пора на работу, и уйдет от разговора. Однако куда большей проблемой являлось совсем не это, а то, что каждый раз, пытаясь во всем разобраться, они только больше запутывались. Или же запутывался только Достоевский.       Так или иначе, он решил, что уйти — лучший вариант. Все равно они еще поговорят когда-нибудь, Федор в этом не сомневался. Даже хотел, правда, лишь с одной стороны. С другой, той, что отвечала за здравый смысл, понимал, что все следует немедленно прекратить.       То, что происходящее — план Дазая, очевидно было с самого начала. Сперва Федор думал, что Осаму хочет добиться от него какой-то информации, чтобы в будущем использовать ее против него. Но со временем, замечая, что Дазай крайне редко пытается вывести его на разговор о том, что он собирается делать или о его сообщниках, Достоевский догадался, что дело в другом. Осаму не хотел обвести его вокруг пальца, добившись победы именно таким методом. Он хотел заставить Федора отказаться от плана по уничтожению эсперов. Только совсем не так, как могло показаться, учитывая то, каким человеком на самом деле был Дазай. Не с помощью насилия или чего-то подобного. Он не собирался принуждать, он сделал нечто куда более жестокое. Осаму заставил Достоевского задуматься о правильности своих решений. Дал ему, человеку, все время жившему во тьме, увидеть свет.       Идя по улице в направлении метро, Федор осознал все окончательно. Осознание заставило его испытать вину. То, чем Достоевский жил многие годы, то, чему был готов отдать всего себя, вдруг подверглось сомнению. Вся ненависть и боль, с которыми он привык идти по жизни, будто на миг отступили, и Федор понял, что в мире есть что-то помимо них. Этот миг — Достоевский запомнит его навсегда. Когда колесо обозрения медленно вращалось, солнце отражалось в окнах небоскребов. Тогда он просто не хотел причинять этому миру вред. Быть может, он не хотел и впредь.       Но Федор не мог проиграть.       Добравшись до квартиры, Достоевский, первым делом, проверил электронную почту. Несколько сообщений, большинство из которых от Гоголя, оставались непрочитанными. Суть у всех была едина — каковы дальнейшие указания. Открыв первое, Федор, чуть было не отправил одно единственное слово «никаких». А потом взял и удалил все письма, они раздражали.       Достоевский поставил локти на стол и обхватил голову руками. Стоило выпить таблетку, чтобы избавиться от последствий вчерашнего похода в бар, но в какой-то момент, Федор понял, что он даже не может пошевелиться. Так и сидел в одном положении, сверля пустым взглядом поверхность стола.       Хотелось закричать, или пойти в душ, долго стоять там, обливаясь прохладной водой, или еще выпить, или поспать, проглотив пару таблеток снотворного, чтобы наверняка.       За жизнь Федор привык к тому, что ему постоянно плохо, со временем перестав даже замечать это, и уже не надеясь узнать, что может быть как-то по-другому. Однако он все же узнал. И сегодня, на утро, было хуже, чем всегда. Ничто так не ранит, как ложная надежда.       Чувство было ужасно мерзким и липким, оно лишило Достоевского возможности связно думать, шевелиться и нормально дышать. И хуже, то, что он, уже привычно, не понимал, почему все происходит и что делать. Это бесило. Федор привык считать свои возможности почти безграничными, поэтому сейчас, он находился почти что в отчаянии. Ведь он не мог справиться с такой, казалось бы, простой вещью — разобраться в себе.       Признать все, как есть, было бы проще всего. Но Достоевский до последнего боролся с самим собой. Он понимал, что ему хорошо с Дазаем. Плевать, что тот действует согласно плану, а не потому, что действительно этого хочет. Федор чувствовал себя в порядке, когда они говорили, не важно, по телефону или в живую. Даже когда целовались. Когда уснули, лежа совсем рядом. Особенно, когда Осаму обещал, что не сделает ничего плохого. Все это было не настоящим, но от этого становилось спокойно, а все плохое будто отступало на пару шагов назад, пусть и не уходило окончательно. С Достоевским никогда раньше такого не происходило и, наверное, ему стоило ценить эти моменты, что подарил ему Дазай, цепляться за них.       Только почему сейчас тогда было настолько ужасно? Федор сильнее вцепился пальцами в волосы, намеренно причиняя себе боль. Он не мог признать. Идеалы, которыми он жил, боль, которую он не мог отпустить — все это тянуло за собой. Сомнения, никогда прежде особо не донимающие Достоевского, сейчас все прибывали и прибывали, подобно воде во время наводнений. Федор чувствовал, что еще немного, и он захлебнется в них.       Пришло еще одно письмо. Опять от Гоголя. Опять с вопросом о том, что надо делать. Разозлившись, Федор выключил компьютер. Ответ оставался неизменным — ничего.       Достоевскому ничего не хотелось делать. Разве что еще раз встретиться с Дазаем, еще раз сходить куда-нибудь, почувствовать себя обычным человеком, забыв о том, что смыслом его жизни является избавление мира от людей, обладающих способностями. От греха. Забыть о том, что воплощением греха является и он сам. Просто забыть.       Пытаясь убедить себя в том, что нужно работать, Федор вновь включил компьютер. Потом опять выключил. Было невыносимо. В итоге он бездумно пролежал на кровати до темноты.       Вечером позвонил Дазай.       — Ты очень жестокий человек, — сказал Федор в трубку.       — Не буду спорить, но хочу уточнить, что, в данной ситуации, проблема, скорее, в твоем мазохизме, а не в моей жестокости, — ответил Осаму. — Все зависело лишь от твоего выбора. Мог бы не приходить. Мог бы вообще с самого начала послать меня куда подальше. Но ты сделал другой выбор.       Достоевский промолчал, не желая отрицать правду.       — Дай угадаю, ты злишься, — усмехнулся Дазай. — Или не угадал? Есть еще один вариант, вообще-то я склоняюсь именно к нему. Ты напуган, не так ли?       — Что за бред?       — Брось, ты все понимаешь, но, если нет, с радостью разъясню. Ты задумался о том, что больше не хочешь убивать эсперов, правда, тебе это совсем не нравится, ведь ты жил этой идеей. Тебе также понравилось все, что было, с позволения сказать, между нами. Возможно, ты бы хотел продолжить. Но это идет вразрез с твоими убеждениями и… Как я уже сказал, тебя это пугает. Именно поэтому ты сбежал сегодня. А ведь могли бы хорошо провести время, например, поцеловаться, сходить куда-нибудь позавтракать.       Федор все также молчал, поэтому Осаму продолжил:       — Ты мог бы мне еще грустных историй из своей жизни рассказать, и не спорь, что тебе не стало легче после того раза. Я бы, может, тоже что-то рассказал. Мы бы могли кататься на колесе обозрения хоть каждый день, с учетом, что ты будешь платить. Может мы даже когда-нибудь занялись бы сексом, если захочешь, конечно. Ну разве не идеально?       Понимая, что смысла в молчании нет, Достоевский спросил:       — Риторический вопрос, но зачем это тебе?       Федор услышал, как Дазай вздыхает.       — Послушай, — серьезным тоном произнес он, — послушай внимательно, потому что я скажу это только раз. Полагаю, истинную причину ты понял и сам, но это не все. Думаю, ты в курсе, что мы похожи, почти одинаковые, если на то пошло. Теперь держи это в голове и задумайся о том, что плохо бывает не только тебе.       Осаму замолчал, пусть и ненадолго, но Достоевскому этого хватило.       — Ну так что? — поинтересовался Дазай.       — В каком смысле?       — Эх, порой мне все же кажется, что ты идиот. Ладно, объясняю. Думаю, сейчас самое время со всем разобраться. Есть два варианта. Первый — ты остаешься при своем, а я сделаю вид, что ничего не было. И второй — мы продолжаем то, что начали. Выбор за тобой, как всегда.       Федор задумался. Первый вариант казался рациональным, но…       — Помнишь, я дал тебе два обещания? — спросил Дазай. — Я пообещал не причинять тебе вред, и пообещал, что победа будет за мной. Не хотелось бы нарушать первое. Шантажировать не буду, просто напомню, что я знаю твои секреты, слабости, знаю, как сделать тебе больно.       Секреты, слабости — Достоевский думал не об этом. Он вспоминал о тех немногих моментах, когда ему было хорошо. И во всех был Дазай.       — Я тут подумал, некрасиво вынуждать тебя давать ответ прямо сейчас. Даю тебе время на раздумья. Давай так, если решишь продолжить, приходи ко мне завтра. В три. Надеюсь, дорогу помнишь. А если нет… В любом случае, наша история еще не закончена, — сказал Осаму. — Ну а теперь пока, спокойной ночи.       В трубке раздались короткие гудки. Федор слушал их раздражающий писк, пока не уснул. Правда, отдохнуть так и не удалось. Очень скоро он проснулся и, размышляя, пролежал до самого утра. Вывод Достоевский сделал — надо все прекратить.       Но в три он позвонил в дверь Осаму.       Они долго стояли и молча смотрели друг другу в глаза, а потом Дазай поцеловал Федора.       А дальше? Ничего особо не изменилось. Они продолжили вечерами говорить по телефону, иногда встречались, но не сказать, что очень часто. Вместе ходили в тот бар, заказывали коктейли, были рядом. Дазай даже вызвался помочь Достоевскому разобраться с его делами. Тот, в свою очередь, тоже как-то раз сделал нечто, что можно было описать словом «помощь». Федор в тот вечер сам позвонил Осаму. На вопрос о том, что он делает, Дазай ответил, что режет себя. Достоевский спросил стоит ли ему приехать. Осаму так ничего и не ответил, но потом без особого сопротивления позволил обработать свои раны и замотать руку чистым бинтом. После они сидели на футоне и целовались.       Все казалось чем-то странным и неправильным, но, с другой стороны, едва ли в этом мире было что-то нормальное и правильное.