Преследуемая строчками и снами

Когда мы переехали во Францию все стало лучше. Наверное оттого, что не было отца. Скучала по матушке, но она всегда была со мной. У самого сердца. Анисия не позволила мне увидеть матушку последний раз. Быть может так и правильно. Ведь где-то внутри меня теплится надежда, что она жива, что она когда-то вернётся к нам на порог и скажет «Девочки мои, я скучала». Не верю в её смерть, не верю в жестокость отца. Не хочу в это верить. Мы живем в маленьком городе с красными черепичными крышами. Плющ вьётся вокруг камня у каждого дома, а деревянные окна на крышу открываются по утрам и перед закатом. На крышах великолепный вид и невероятные закаты. Я действительно пыталась их нарисовать, да к сожалению углём не получается. Из всего города мне ближе всего Эния Поль Од Фурнье. Чтобы мне было легче, она разрешила звать её Юлией. Девочка с тёмными косичками и цвета небес, глазами. Её имя значит красиво поющий эльф. Моя маленькая девочка-эльфийка. Юле только пять. Она вместе со мной лазает по крышам и поёт на закате. У Эни все есть. Мама и папа, множество книг, а ещё любовь. Её же надо заслуживать, верно? Наверное, я её не заслужила… Я Калиса. Теперь, вместо Татьяны, я Калиса Флорет Рэскапи. Первое имя искали вместе Асей, оно греческое. Маленькие цветочки за окном заставили вспомнить, что существует красивое имя — Флорет. И только дома я все так же Танечка. Ася меня научила арифметике, письму теперь часто находит для меня вырезки из газет. Только так и учусь. Нет, ещё книги Юлиной семьи спасают. Изъясняться на французском полностью я уже научилась. Однажды мы с Энь нашли у неё дома зубочистки. И поскольку её матери стоял суп, да хлеб в печке, тогда я сказала ей, что не чувствую огня. — Это как так? Погоди, я не понимаю. Возьми зубочистку, маменька не заметит. Теперь подноси к огню. Полочка горела и лишь когда огонь дошёл до пальчиков, я его остановила. Искры осыпались на деревянный пол и я никогда не забуду испуганные глаза Энии Поль. Девочка своими синенькими, словно её глаза, словно она в ночном небе взрывала звёзды, туфельками топтала тлеющий пол. — Калиса, ты управляешь огнём? — восторженный крик младшей. — На вряд ли. Прижгла немного пальцы… не знаю, не помню, как чувствовать. Я просто отключаю чувства, когда мне это надо. Я думала это нормально, — девочка смотрит на меня из-подо лба. Она так всегда делает, когда ждут объяснения чего-то, что ей совсем не ясно. — Не знаю, как это сказать. После смерти матушки во мне было очень много боли, сестра говорила, что это вроде отчаянием называется. Когда в душе пустота, но одновременно огромнейшее количество эмоций. А после я вмиг перестала что-либо чувствовать. Это хуже. Но теперь, спустя время, я как-то могу этим управлять. Ася говорит, что это редкий дар, но нет. Я не этим изменю мир или чью-то жизнь. — Книги? — Быть может. Или театр, пение. Я не знаю. Пока у нас ничего нет, я никем не стану. А мы на завтрак, обед и перед сном едим картофельный хлеб, разбавленный водой, да чеснок в масле. — А ты помнишь свою маменьку? — Матушку… да, никогда не забуду. Я всё помню, рисую её слишком часто, чтобы не чувствовать внутреннюю пустоту. На рисунках она живее, чем в моей памяти. В моих рисунках она ещё ходит со мной по галереям картинным, читает вечерами лирику и обнимает лучшими объятиями. В глазах моей маленькой девочки, что младше меня и не знала, сколько боли в взрослой жизни, сейчас происходили ураганы. Мозговой шторм единовременно обрабатывает всю информацию, а после своими ясными едва не шепчет… или же кричит: — Ты должна стать великой! Ты же… тот человек, который показал мне красоту крыш и закатов, рассказал про горы, хотя только раз видела их мельком, ты сказала, как выглядит море, даже просто нарисовав его углём на газете… а про них ты только читала. — Только скоро будет зима. — Лжёшь, долго ещё! Будет зима, которую я мечтаю пережить, даже если раз в день буду есть сухарик картофельного хлеба. Быть может кем-то и стану, если не сосулькой на улицах маленького голодного города.