Когда часы дают обратный ход

— Вам приходилось врать, доктор? Я не имею ввиду, как, когда врёшь родителям про домашку или про то, к кому пойдёшь ночевать, а... ну... что-то масштабное. — У каждого бывают случаи необходимой лжи, Эффи. — Это та самая, которая «во благо»? Раз уж вы говорите о необходимости. [пауза] — Я не сторонница данного термина [шорох бумаги] и как врач считаю, что лжи, которая приносила бы пользу, не существует. Но есть обстоятельства, в которых искажение действительности способно спасти вам жизнь. Или кому-нибудь другому. Главное помнить, что правда всегда всплывает наружу, и уметь правильно рассчитать этот момент, чтобы свести ущерб к минимуму. — … Я бы предпочла, чтобы у моей правды к ноге был привязан мёртвый якорь.

***

      Догадки вихрились в голове с бешеной скоростью пчелиного роя в разворошенном улье, и каждая казалась безумнее и невероятнее предыдущей. Чем глубже была мысль — тем хуже и тяжелее становилось её переносить. Календарь на стене совершенно не выглядел поддельным или напечатанным ради розыгрыша, не говоря уже о приколотых к стене бумажных плакатах с рекомендациями по уходу за здоровьем или анатомическими разрезами, которые в две тысячи четырнадцатом заменили пластиковыми панелями.       С нечеловеческим трудом, но Эффи пришлось принять, что, как минимум, люди вокруг неё воспринимали происходившее так естественно, словно на дворе и впрямь царил тысяча девятьсот тридцать девятый с предшествовавшим ему тридцать восьмым. По внутренним ощущениям, это был какой-то оживший кошмар, которому не предвиделось ни конца, ни края, и в котором Эффи оказалась абсолютно беспомощной и одинокой. Она была в чужом времени и в чужой стране, о которой толком ничего не знала, кроме обобщённых фактов. К кому она могла обратиться? Как следовало говорить и — немаловажно — что именно говорить?       — Юфимия...       — Пожалуйста, просто Эффи.       Доктор Бейкер неодобрительно нахмурился, но ничего не сказал, уставившись в не до конца заполненную карту пациента перед собой. Осмотр выявил лёгкое сотрясение, обезвоживание и парочку синяков и ссадин тут и там — ничего смертельного. Лёгкое беспокойство вызывала лишь обширная гематома на правом боку, расплывавшаяся от ложных рёбер аж до тазобедренной кости, да и та была скорее поводом посочувствовать. Элизабет сидела рядом с девушкой на кушетке и преданно держала за руку, слегка поглаживая тыльную сторону ладони, как если бы безмолвно успокаивала и просила не волноваться. Однако от её волонтёрских жестов милосердия Эффи ещё больше хотелось закрыться и вообще ничего не говорить. Наверное, прозорливый доктор, прожжённый годами суровой практики работы с людьми, научился замечать такие мелочи, потому что спустя бесконечно-долгие и тихие секунды, он посмотрел на миссис Мур и негромко попросил:       — Элизабет, ты не могла бы нас оставить?       Женщина растерянно моргнула и удивлённо вскинула тонко-выщипанные тёмные бровки.       — Подождать в коридоре?       — Это вовсе не обязательно. Предлагаю тебе присоединиться к Джонатану в ресторане, пока мы с девочкой беседуем.       — Раз вы настаиваете… Эффи? — Бетти ободряюще улыбнулась, чуть крепче сжав руку девушки. — Всё будет хорошо, доктор Бейкер один из лучших специалистов, и вы можете ему доверять.       — Спасибо, миссис Мур.       Эффи проводила удалявшуюся фигуру Элизабет долгим, бессмысленным взглядом. Когда дверь с негромким щелчком закрылась за её спиной, доктор хмыкнул себе под нос, взял металлическую перьевую ручку и занёс её над одной из незаполненных граф в анкете. Новая карточка пациента включала в себя все детали осмотра, однако фамилия, возраст, домашний адрес и прочая стандартная информация оставались скромно-пустыми.        — Миссис Мур оповестила меня о том, что ты испытываешь некоторые… затруднения.       И без того мёртвенно-бледная от испытываемых эмоций, Эффи почувствовала, как её кожа окончательно похолодела и посерела. Ей смутно казалось, что если сию же секунду взглянуть на любую зеркальную поверхность, то можно застать в волосах серебряную проседь у лба и на висках. Склеившиеся между собой губы нервно дрогнули.       — С памятью, — уточнил мужчина.       — О, — неуверенно изрекла девушка, сложив руки на коленях и закусив нижнюю губу. — Д-да… к сожалению.       — Ты помнишь своё полное имя?       Немного наклонив голову, чтобы скрыть от пытливого взгляда доктора Бейкера своё лицо, Эффи медленно кивнула. Стоило ли называться своей настоящей фамилией? Если она правильно ориентировалась в фамильной истории, то сейчас, имея владения в графстве Эссекс, семья Годфри должна была быть на пике славы из-за открытия собственного медицинского учреждения… конечно, это по большому счёту ни о чём не говорило — сколько в Британии семей с такой фамилией? — но до параноидального-активный мозг счёл хорошим не рисковать понапрасну.       — Юфимия. Кроули.       Девичья фамилия бабушки — первое, что пришло в голову. Папина мать была сиротой и при выпуске и оформлении документов от приютского имени «Хейз» решительно отказалась, придумав себе более звучный вариант. Он напоминал ей о воронах — благородных и очень умных созданиях с мрачной символикой.       — Мисс Кроули, — бормоча вслух, повторил доктор Бейкер и гладким концом ручки потёр щёку. Записал. — Хорошо, возраст?       — Во… — Эффи споткнулась, прикусив внутреннюю сторону щеки — если она хотела разыграть спектакль с потерей памяти, не лучше ли было сомневаться в каждом ответе? — … Возможно около восемнадцати.       Мужчина окинул её выразительным взглядом, хотя комментировать ответ не стал и просто продолжил опрос.       — У тебя довольно ярко выражен акцент, Эффи. Ты помнишь, как давно находишься в Америке?       — Нет, сэр.       — Может быть, мы можем связаться с кем-нибудь из родных?       Медленно покачав головой из стороны в сторону, не давая однозначного ответа — могли они или же она не помнила — Эффи съёжилась от задумчивого мычания и царапающего шороха, который издавал металлический наконечник пера, выводя чернильные буквы на волокнистой шероховатой бумаге.       — Я помню только то, как очнулась в парке у музея, но что было до этого… извините.       — За что? — Доктор Бейкер даже не дослушал и лишь небрежно махнул ладонью, вдруг забормотав себе в усы: — Человеческая память временами настолько хрупкая и ненадёжная, что на неё влияет любая мелочь. Может, это и к лучшему: некоторые душу дьяволу продадут, лишь бы себя забыть.       — Что?       — Нет-нет, ничего, мысли вслух — не бери в голову.       Он задал ещё три или четыре общих вопроса, подспудно занимаясь осмотром и постепенно заполняя пустые строки: дата рождения (согласовали первое ноября тысяча девятьсот двадцатого), рост (пять футов и три дюйма), вес (солидные сто сорок два фунта) и так далее. И хотя во всех фразах врача сквозила чёткая определённость — мужчина согласно следовал концепту придуманной амнезии — испуганная почти до икоты Эффи была твёрдо уверена, что он ни на секунду не поверил в потерю памяти, и просто... знал, что она нуждалась в помощи. Его следующие слова убедили её в этом окончательно:       — Я уже оповестил миссис Мур, что планирую оставить тебя здесь на какое-то время: с сотрясением, даже лёгким, шутки плохи, к тому же эта гематома меня беспокоит, — поднявшись из-за стола, доктор взял уже заполненную карту, заглянул за дверь, которая вела в ещё одно помещение, связанное с этим его личным кабинетом, и спокойно распорядился: — Мэри, будь добра, оформи мисс Кроули в триста вторую и проводи её.       — Хорошо, доктор Бейкер.       К девушке навстречу вышла худая, долговязая женщина, чем-то напоминавшая персонажа из фильмов ужасов: призрачная, почти больная, темноволосая и черноглазая. От неё даже как будто немного веяло чем-то неживым. Костлявой, похожей на сухую ветку, рукой Мэри взяла у врача документы и вежливо улыбнулась, обнажив верхние зубы с щербинкой между двумя передними.       Уставшую, измученную Эффи отвели на третий этаж, попутно рассказав про некоторые правила поведения в больнице и условный распорядок дня, время работы столовой, обязательные прогулки на свежем воздухе, разделение отделения на мужскую и женскую половины, а ещё про недавно сформированный запрет на курение в больничной палате. Ничего из этого не интересовало, кроме, пожалуй, последнего. И то — лишь потому, что у Эффи была аллергии на табак.       — Проходите, — Мэри отворила одну из закрытых дверей и пригласила пациентку внутрь. — Кровать слева свободна, сейчас принесут свежий комплект белья и… — она критичным взглядом осмотрела внешний вид девушки: длинное песочное платье в маленьких голубых незабудках с пятнами крови на рукавах и воротнике, грязную джинсовую куртку, посеревшие от пыли кроссовки — и на долю секунды сморщила свой длинный тонкий нос. — … И одежду. Ваша соседка на процедурах, поэтому познакомитесь позже.       Эффи благодарно кивнула и Мэри вышла. Она снова осталась наедине с собой.       Одиночество могло бы стать весьма полезным союзником в размышлениях обо всём случившемся, но вместо того, чтобы включить голову и попытаться найти хоть какое-нибудь объяснение всему… этому… девушка сперва обескураженно осмотрелась вокруг, беспокойно побродила по небольшому помещению больничной палаты, а затем села на табурет у окна и с видом контуженной уставилась в пространство перед собой. Пытаясь осознать. Поверить.       Циферблат будильника на прикроватной тумбочке неизвестной соседки показывал, что стрелки стояли на десяти утра. Когда санитарка пришла, чтобы передать бельё, положила на кровать свёрток с больничной робой и предупредила про обед, короткая часовая стрелка стояла уже на одиннадцати. Эффи не сдвинулась с места, продолжая находиться в своеобразной прострации — она не хотела есть или переодеваться в чистую пижаму, не хотела ни с кем знакомиться, и даже само нахождение в палате давалось с трудом. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем конечности понемногу отмерли и позволили девушке перебраться на кровать, чтобы немного полежать — та с непривычным слуху скрипом прогнулась, а звон страдающей металлической сетки моментально отскочил от светлых стен и вылетел в открытое окно.       Как только Эффи прилегла, физическое напряжение разом схлынуло, как будто с неё содрали тяжёлое, колючее одеяло, мешавшее дышать. Тем не менее, вместо него, огромной волной тело, свернувшееся в ослабший беззащитный клубок, окатила неподъёмная, непрошибаемая усталость, позволившая девушке провалиться в беспамятство, лелея надежду на то, что, когда её глаза откроются в следующий раз, вокруг будет либо реанимационная палата, либо загробный мир, и…

***

      … Ничего не поменялось.       К обеду её, недовольно бурча и отпуская вредные старушечьи комментарии, кое-как растолкала пожилая соседка — миссис Смит — явно не намеренная нянчиться с «убогой оборванкой, умудрившейся забыть снять обувь перед тем, как лечь».       С трудом вынырнувшая из густого, омерзительно-тёплого забвения, Эффи почти не удивилась тому, что проснулась там же, где отключилась всего… полтора часа назад. Разочаровалась почти до слёз — да. Но не удивилась. Соседка дала ей пару минут на то, чтобы умыться, и показала, куда идти, чтобы попасть в общую столовую. В растрёпанных чувствах девушка кое-как затолкала в себя безвкусный обед, не обращая внимания на косые взгляды других пациентов и медсестёр, и вернулась в палату. На выделенной ей тумбочке для личных вещей оказалась записка с красивым витиеватым почерком, выведенным, несомненно, рукой миссис Мур.       «Дорогая Эффи!       Я решила, что лучше вас не будить — вы выглядели такой измотанной. Мне жаль, что всё так вышло. Потеря памяти — это ужасное несчастье. Доктор Бейкер предупредил меня о том, что вы будете под его присмотром ещё пару-тройку дней, и я непременно постараюсь навестить вас завтра или послезавтра в часы приёма.       Ваша Элизабет.       P.S: Возможно это будет звучать неуместно в вашей ситуации, но всё же хочу, чтобы вы знали — все мы бежим от чего-то.».       Прижав записку к лицу, Эффи запрокинула голову и едва не застонала вслух, когда расшифровала старательно зачёркнутое на несколько раз окончание.       Ну, конечно, они не поверили! Чего, собственно, она ожидала? Какой нормальный человек, будучи в здравом уме, сочтёт правдой абсолютно безумный сказ о том, как волшебный удар головой, способный породить, разве что, добротную шишку на затылке, вдруг начисто отшиб память здоровой восемнадцатилетней девице? Это скорее высосанный из пальца сюжет для ситкома, но никак не сценарий реальной жизни, в каком бы… боже… в каком бы году она ни находилась. Эффи не хотела никого обманывать, но по сему выходило так, что на её раскрытой с самого начала лжи выстраивалась другая удобная ложь: и миссис Мур, и доктор Бейкер оба раскусили обман с амнезией, но вместо него придумали себе трагичную историю, которой девушка, по их мнению, просто боялась делиться.       — … По крайней мере у всех хватает ума притвориться, — вслух пробубнила Эффи, отложив письмо Элизабет в сторону и покосившись на нетронутый свёрток. Женская больничная пижама. То, чего так не хватало, чтобы довести до ума образ сумасшедшей.       С сожалением потеребив рукав своего чудесного платья, обещавшего рано или поздно начать привлекать ненужное внимание, девушка всё же сняла его вместе с тёплыми трикотажными леггинсами. Молочные носки в рубчик — покупка дяди ей на промозглую бруклинскую зиму — снимать не стала. В палате было прохладно. Надев больничную пижаму, пахшую хозяйственным мылом и чем-то тёплым и сухим, девушка пальцами расчесала пушистые волосы и прибрала их в высокий пучок бархатной мятной резинкой, чтобы не походить на растрёпанное пугало. Когда настал черёд привести в порядок куртку, Эффи, как умела, застирала пятна на джинсовой ткани и флисовом подкладе, и повесила сушиться на спинку кровати.       Несмотря на то, что всё делалось медленно, день всё равно тянулся, как оплавленная солнцем резина, которой пытались придать форму пожарного шланга. Большинство времени Эффи просто лежала в кровати и смотрела в потолок, изредка пересаживаясь на табурет и сверля взглядом пейзаж абсолютно незнакомого (ещё более незнакомого) Бруклина. Вялым, слабым ручьём, день перетёк в вечер, из него зыбучими песками ссы́пался в ночь. Следующее утро началось в точности так же — пусто и бессмысленно, обещая стать унылым, бессмысленным днём.       Однообразный досуг резко изменился с приходом Мэри после обеда. Сердито вперив руки в бока на манер сахарницы, женщина вытащила Эффи из палаты — та едва успела накинуть куртку на плечи и влезть в кеды. Свой бесчеловечный поступок женщина объяснила тем, что такой бледной, слабой и замученной девушке непременно стоило насладиться погожим днём и получить дозу свежего, приправленного выхлопами большого города, воздуха. Чтобы не зачахнуть от тоски.       Мэри выпроводила Эффи во внутренний двор и позволила наслаждаться одиночеством в изменённых условиях обитания.       Послушно побродив немного вдоль забора, как зверь в зоопарке, девушка приметила пустую скамейку с никому ненужным видом на проезжую часть, и устроилась на ней. Для удобства сняла обувь, подтянула колени к груди и обняла их руками, медитируя на проезжавшие мимо забора автомобили, похожие на смешных жуков. Насекомообразные машины из металла и резины быстро ползали из одного конца улицы в другой, спешно исчезая за поворотами и углами зданий из красного кирпича. Эффи водила по ним стеклянными глазами, бессильно пропадая в блаженной пустоте мыслей, когда её испугал высокий, звонкий гудок клаксона. Подскочив на месте, девушка ошарашенно осмотрелась по сторонам и что-то в её голове щёлкнуло — кажется, настало время начать думать всерьёз.       Если не над тем, как всё так вышло, и откуда росли ноги в этом абсурдном путешествии через семьдесят пять лет, то, хотя бы, над планами на ближайшее обозримое будущее.       Шаг первый: научиться ориентироваться в этом безумии.       Шаг второй: … завершить шаг первый.                         — Прошу прощения?       Вздохнув от накатившего чувства безысходности, потревоженная Эффи медленно подняла голову. Рядом, сунув левую руку в карман грубого кофейного цвета пальто, топтался вчерашний юноша из процедурного кабинета. Выглядел он едва ли лучше: был всё такой же неестественно-бледный и осунувшийся, но гораздо более довольный жизнью. Возможно, из-за того, что этим утром его вены остались целы и не потерпели сокрушительного поражения в битве с иглой.       — Я мешаю? — Заметив в его правой руке альбом и зажатый между пальцами карандаш, девушка встрепенулась и всем телом отодвинулась в сторону. — Присаживайся.       Смутившись от того, что напугал её, незнакомец откашлялся и поспешил заверить:       — Нет, ты не… — он завёл ладонь за голову и неловким жестом потёр шею под линией роста пшеничных волос. — Я только хотел поблагодарить. За вчерашнее.       И хотя социализация в только-только намечавшихся планах Эффи не стояла ни в одном пункте и не числилась там даже в качестве абстрактной идеи, диалог с кем-то из местных она сочла хорошей возможностью завести полезное знакомство из окружения, в котором придётся провести… какое-то время. Спасибо папе за маленький жизненный урок. Сейчас складывалось ощущение, что пришла пора вспомнить их все.       Приготовившись к диалогу, девушка молча спустила ноги со скамьи и ладонью указала на место рядом с собой. Настойчивый жест вызвал у юноши улыбку, от которой бледное лицо стало выглядеть немного свежее и даже здоровее. Он сел рядом, держа при этом поистине джентльменскую дистанцию, но на удивление смело протянул руку.       — Стив. Я в терапевтическом отделении.       — Эффи, травматология.       Она свои вложила пальцы и несильно сжала его, с содроганием добавив в воображаемую копилку аргументов в пользу реальности этого путешествия ещё пару тройку монеток.       Рука Стива была небольшой, с тонкими узловатыми пальцами творческого человека и удивительно грубыми, как будто намозоленными, костяшками, но всё равно крупнее её собственной. Ощущение сухой кожи со впалыми линиями сгибов на ладони и живое человеческое тепло, почему-то, настолько поразили Эффи, что на секунду она даже подвисла. Хорошо, что новый знакомый не заметил… или воспитанно промолчал.       — Ты, должно быть, учишься на медсестру? — Спросил он, поймав нервный взгляд, направленный на их рукопожатие, и первым опустив ладонь. Смиренно и понимающе.       Хотя, что ему было понимать?       — Просто кое-что знаю, — туманно откликнулась девушка, всё же опасаясь лишний раз открывать рот.       — В любом случае спасибо. Рад, что ты и твои знания оказались в нужное время в нужном месте.       Эффи нехорошо передёрнуло вплоть до губ: фраза ей категорически не понравилась. Настолько, что на миг захлестнула обида за себя и своё незавидное положение, явно сыгравшее на руку только Стиву и его хрупким прозрачным венам. Однако эмоции как вспыхнули, так же спешно прогорели и потухли — всё по канонам горения обыкновенной спички. Изливать негодование на первого встречного только из зависти к пустяковости его проблем было скудоумно, агрессивно и незаслуженно.       — Как давно ты здесь? — Продолжал любезничать Стив.       — Буквально вчера положили, — искренне устыдившись своего порыва, Эффи постаралась улыбнуться. Кажется, контактировать с внешним миром она всё ещё была не готова. — Не уверена, что надолго... А ты?       — Уже недели три-четыре, может быть. Надеюсь, что тоже ненадолго.       — «Может быть»?       — Перестал считать. Давно на самом деле переболел, но врач до сих пор уверен, что я завяну, как только выйду за ворота госпиталя.       Доходяга посмурнел: насупил светлые брови, тут же нависшие над голубыми глазами, тем самым сделав их мрачно-синими. Эффи для себя отметила, что невзирая на тщедушное телосложение и болезненный вид, у Стива было строгое волевое лицо, вызывавшее приязненное ощущение защищённости. Но он, будучи раздраженным, всё равно напоминал собой скорее обиженного мальчишку, чем молодого мужчину, возмущённого и отчасти униженного излишне щепетильным вниманием докторов.       — Если интересует мнение малознакомого человека, то я считаю, что твой лечащий врач так перестраховывается.       — Бережёт меня от жестокого мира? — Кисло предположил Стив.       — Скорее себя от нервного срыва, — пожала плечами Эффи. — Этот врач точно бога поминает и седеет на одну прядь, когда видит твоё имя в списке поступивших... или вообще лысеет. Ещё и встречает наверняка с вопросом: «Что на этот раз?».       — Как ты узнала?       — Опыт. Я же всё-таки с...       … с рождения в окружении врачей росла — едва не сказала она, вовремя успев прерваться. Буквально поймав фразу за хвост и затолкнув обратно вместе с глотком слюны. Что сработало? Инстинкт? Или голова? Чем бы оно ни было, Эффи благодарила это от всей души. В смятении опустив голову, она прикрыла рот тыльной стороной ладони, резко взмокшей от проступившего пота. Между ней и недоумевающим Стивом повисла стращающая умы пауза, на протяжении которой девушка продолжала терять краску на лице и вместе с ней остатки готовности вести диалог.       Боже правый, она едва не совершила ошибку, которая могла стоить всей этой истории, придуманной для доктора Бейкера и миссис Мур. Придуманной для всего этого абсурдного, ненастоящего мира!       Дура, дура, дура!       В чём смысл сочинять сказки, если готова выдать себя с потрохами стоит лишь кому-нибудь проявить доброжелательность?       — Эффи?.. Всё хорошо?       Девушка отняла от лица руку и перевела на Стива глаза — по иронии тоже голубые — до краёв затопленные беспомощной паникой и страхом. Ничего не было «хорошо». Вообще. Но она согласно замычала, кивнув. Не понимая, впрочем, насколько бредово выглядел утвердительный ответ, когда лицо выражало сплошной испуг, замешательство и тревогу.       — Прости, Стив, — Эффи вскочила со скамьи и попятилась. — Я... я думаю, что с меня на сегодня хватит прогулок... Правда извини!       Стараясь не смотреть в его сторону и не прислушиваться к озадаченным вопросам, летевшим ей в спину, Эффи быстрым шагом покинула внутренний двор. Вскоре шаг превратился в бег. Лавируя между пациентами, посетителями и медработниками, которые до тошнотных позывов мелькали на периферии смазанными пятнами, она неслась по коридорам. Каждым сантиметром кожи чувствовала впивавшиеся в тело взгляды людей, оборачивавшихся вслед и провожавших каждый шаг, но не остановилась, пока не оказалась в палате, за закрытой дверью, к которой прижалась спиной. Положив раскрытую ладонь на грудь ровно над тем местом, под которым так гулко колотилось сердце, Эффи сползла на пол. Кусая дрожавшие губы и часто-часто моргая, чтобы не заплакать, она шумно задышала носом и стала растирать грудь чуть ниже ключиц — там нарастала, свернувшись в комок, пульсирующая боль.       Да, взгляды людей были совершенно безвредными и беззлобными.       Но принадлежали они тем, кто жил в эпохе прошлого столетия.       — О, боже… О, Господи… О, нет…       Эффи, наконец, отняла трясущиеся ладони от тела… только чтобы крепко прижать их ко рту, стараясь затолкать в горло вопль дикого, необузданного ужаса, родившийся вместе с парализующей болью.

***

[пауза, шорох бумаги] — Это и был момент, когда вы осознали, что... Эффи? — ... Да? — Вы вдруг замолчали. Всё хорошо? Уверены, что не нужен перерыв? — Нет, всё отлично. Просто ещё раз поняла, что ни за какие деньги этого мира не хотела бы испытать подобное дважды. [смех] Теперь я иногда даже боюсь, что обрела неконтролируемые суперспособности и периодически начну скакать во времени. [пауза] — ... Знаете, давайте всё же отвлечёмся ненадолго. Вы уже сейчас тянете руки ко рту — это не очень хорошо. — Тяну руки?.. О... Я не заметила. Спасибо. — Могу я узнать кое-что? Вы уже неоднократно исправляли людей в обращении к себе, в том числе и на нашем первом сеансе. Вам не нравится полная форма вашего имени? — Не то, чтобы не нравится... просто «Юфимия» звучит, как что-то из настолки Кэндилэнд или как имя цветочной феи из Нэверлэнда. — [смех] Но вы знаете значение вашего имени? — Да, мама жутко гордилась тем, что папа настолько углубился в вопрос моего наречения. Хотя, это очевидно — у него и самого имя не из рядовых... Ну, а потом мне рассказали ещё одну историю — о святой великомученице Юфимии Халкидонской. — Тоже кто-то из родителей? — Баки. Он тогда сильно перебрал на празднике и вдруг начал исповедываться передо мной. Про меня же [смех] — А «Баки» это… — Джеймс. Джеймс Бьюкенен Барнс. Он мой… впрочем, мы к этому придём.