Когда часы дают обратный ход

— Какую роль в этом повествовании вы отводите Джеймсу, Эффи? — Главную... что? Почему вы так удивлённо смотрите? — Вы даже не думали над ответом. — Разве это имеет смысл? — Задумываться над очевидным? — Скрывать правду.

***

      — … Стива.       — Так точно.       — Грабили в подворотне.       — Ещё пару раз по лицу саданули, но это было уже личное — он с детства говорит то, что думает, даже если ему это потом выходит боком.       — Среди бела дня.       — Ну, дело было ближе к вечеру… часа четыре, может быть. Но суть ты уловила.       Многозначительно поведя бровью, Эффи тихо хмыкнула, не скрывая иронии.       Эпопея знакомства Баки и Стива, начатая с эпизода, в котором безвинный, никому не причинивший вреда, Барнс гулял по неспокойным улицам Бруклина, насчитывала уже второй квартал их пешей прогулки на пути в госпиталь. Несмотря на вполне правдоподобную детализацию, почему-то девушка с трудом могла представить, чтобы Стива хоть когда-нибудь могли обижать, не важно для чего — с целью отнять деньги или же просто выместить на нём злость. И не из-за того, что он казался таким уж хорошим парнем — вовсе нет — скорее, потому что не был похож на затравленного юношу, детские годы которого прошли в побоях и грабеже со стороны сверстников. В голове его образ упорно не вязался с каким-нибудь забитым неудачником, про которых спустя десятилетия снимали биографические документалки из разряда: «Поговорим о серийном маньяке-гурмане, убившем и обглодавшем останки сорока человек».       Предубеждение и недоверие на лице Эффи не укрылись от внимательного взгляда Джеймса, которым тот награждал спутницу каждый раз, когда оборачивался в её сторону, поэтому несколько секунд спустя девушка вновь оказалась вовлечена в разговор:       — Его с детства как магнитом тянет ко всяким неприятностям, — Барнс показательно вздохнул, якобы сетуя на беспокойный нрав друга. — Характер-то не сахар.       — О, теперь-то я могу понять, как вы сдружились, — улыбнувшись, заметила Эффи.       — Что ты! Лично у меня… — он картинно положил руку на сердце и приподнял брови, изображая невинность. — … нет привычки нарываться на хулиганов.       Зато есть нераскрытый актёрский талант — девушка молча оценила по достоинству театральную жестикуляцию собеседника и его почти натуральную склонность к драматизму и сарказму.       Теперь, когда нервотрёпка с поисками осталась позади, поведение Джеймса воспринималось… по-другому. Расслабившись, Эффи вдруг обратила внимание на то, чего поначалу не замечала в упор: почти всё, что делал Баки — слова, интонации, улыбки — было вовсе не приёмом из арсенала прожженного ловеласа, а способом держать девушку в тонусе и не позволять ей зацикливаться на плохих мыслях.       Так странно: парень, который ничем не был обязан незнакомому человеку, не просто взялся за поиски его вещей, поддержав тем самым безумную инициативу, заключавшуюся в бесцельном ползанье по территории Ботанического сада посреди ночи в поисках чуда, но ещё и умудрился найти их.       Как белокурый и светлоглазый принц Чарминг в сияющих доспехах — только Джеймс «Баки» Барнс. В кожаной куртке и с модной гангстерской укладкой, в котором теперь, когда Эффи узнала его чуть лучше, чем на уровне абсолютного незнакомца, от образа принца была лишь благоволившая ему удача.       — Я это учту, — непринуждённо пообещала девушка и тут же удивлённо съёжилась от холода: промозглый ветер забрался под её куртку, впитался в лёгкую ткань блузки и неприятной волной прошёлся по коже, от чего та зарябила. Ещё около двух-трёх часов назад температура воздуха не казалась такой холодной… наверное, Эффи была занята делом и не обращала внимание на погодные условия. — … Послушай, не могли бы мы немного ускориться?       — Боитесь опоздать к завтраку, леди Кроули? — Шутливо пытаясь спародировать её акцент, поинтересовался Джеймс.       — Скорее боюсь заработать ещё и простуду, которую будет проблематично объяснить доктору Бейкеру, — вполне серьёзно откликнулась девушка.       — Не знал, что это требует объяснений.       Она невесело усмехнулась, повернулась к Баки лицом и для наглядности покрутила пальцем у виска:       — Я же на «особых» условиях, забыл? Никому не хочется ещё больше проблем с тем, кто сам по себе проблема.       Вопреки ожиданиям, смешно ему отчего-то не стало: Джеймс неопределённо нахмурился и напряжённо промолчал, как будто риторический вопрос девушки волшебным образом умудрился задеть его нежные чувства. Такая перемена в настроении вызвала у Эффи, ждавшей от собеседника хотя бы неискреннего смешка — шутка теперь и впрямь выглядела какой-то неуместной — пристыженное замешательство. К щекам моментально и с большой охотой прильнула горячая краска, словно смущение поджидало самого неподходящего момента, чтобы показаться. Наверное, в тридцатых ещё не появился культ жёсткой самоиронии, процветавший в две тысячи четырнадцатом в качестве защитного механизма.       — Ты замёрзла, — неизящно соскользнув с темы, констатировал Баки, потянувшись к замку куртки. Звонко хрустнув, молния разошлась в стороны, и верхняя одежда распахнулась, открывая вид на тонкий синий свитер и слегка мятую рубашку с двумя небрежно расстёгнутыми верхними пуговицами под ним.       — Не надо, — Эффи мотнула головой, с ужасом представляя, как на таком холоде оставит его в этой лёгкой одежде. — Дойду так — здесь немного осталось. Всего-то девяносто шестую пройти.       — Я обещал Стиву, — совершенно не слушая её, Барнс упрямо снял куртку, — что ты вернёшься в госпиталь в целости и сохранности, — протянул раскрытую одежду девушке, делая несколько шагов в её направлении. — Ты его пока не так хорошо знаешь, но поверь: он меня до смерти загнобит своим занудством, если обнаружит тебя с синюшными губами или сосулькой на носу. Так что если не интересуешься собственным благом, то пожалей хотя бы мои уши и надень.       Они провели в молчании несколько секунд, обмениваясь выразительными взглядами, прежде чем Эффи не выдержала и позорно капитулировала, подтвердив свой проигрыш звонким чихом, от которого по спящему району разнеслось гулкое эхо. Победно усмехнувшись, Баки благородным жестом накинул куртку на плечи девушки, пока та воровато озиралась по сторонам в поисках разгневанных жителей, разбуженных ею. Стараясь не придавать этой ситуации какое-то особое значение, Эффи несмело просунула руки в рукава. Тяжёлое, приятное тепло в тот же миг уютно обняло её продрогшее тело. Девушка, не раздумывая, застегнула замок и подтянула ворот до самого носа, ставшего пунцовым от холода. Естественно, мужская одежда оказалась ей слишком велика — Эффи могла поставить двадцать фунтов на то, что сейчас с трудом выглядела на свой возраст, больше напоминая маленькую девочку, надевшую огромный папин пиджак на потеху взрослым.       От куртки ненавязчиво пахло одеколоном: утыкаясь носом в мягкий подклад, Эффи с приятным удивлением угадывала терпкие древесные нотки, свежий, почти бодрящий холод и… что-то ещё. Что-то неуловимое, но такое, от чего появлялась уже знакомая щекотка в боках и под рёбрами. Ароматы причудливо смешивались с тёплым запахом кожи и девушку клонило в сон. Даже слабо кружилась голова. Эффи списывала это на непривычность: у неё был скудный опыт в общении с юношами — до фазы джентльменского набрасывания пиджака на её плечи дело никогда не доходило… к тому же, она, имея возможность безнаказанно таскать вещи брата, никогда этого не делала. А одеколон отца — богатый, насыщенный и такой… зрелый — разительно отличался от парфюма Джеймса.       Все оправдания, конечно, были притянуты за уши, но по крайней мере затыкали за пояс совесть.       — Спасибо.       Эффи задумчиво пожевала губы, ощутив неудовлетворение от того, как бесцветно прозвучала её благодарность. Никуда негодная. Девушка считала, что могла быть уставшей, разморенной, истощённой — какой угодно — но это не позволяло произносить вот таких простых, до нелепости сухих «спасибо», больше напоминавших заученное, дежурное приветствие между давними соперниками.       — За всё это, — девушка неопределённо махнула ладонью куда-то в сторону музея. — Спасибо, Джеймс… — она понизила голос и неуверенно улыбнулась, прижав к себе сумку, которую всё это время не могла выпустить из рук. — Для меня это очень важно. Вы ничем не были обязаны: ни Стив, ни тем более ты, но всё равно помогли и…       — Я понимаю.       — Что?       — Что ты хочешь сказать, — спокойно пояснил Барнс. — Сам я, конечно, память никогда не терял, но… как бы это объяснить… если честно, то даже представлять страшно — просто однажды очнуться и самого себя не знать. Думаю, Стив тоже всё это понимает, поэтому… я рад помочь. Действительно.       Никаких: «не за что», «это мелочи», «пустяки» и прочей оскорбительной чепухи, на которую Эффи с удовольствием бы рассердилась и огрызнулась. Он словно знал, на какие слова девушка могла отреагировать негативно и даже бурно, предельно деликатно принимая её благодарность и в то же время твёрдо обозначая, что помощь не была ему в тягость. Ещё один нераскрытый талант Барнса, помимо актёрства.       Плотнее укутавшись в куртку, Эффи молча кивнула. Она уже не пыталась поймать расплывавшиеся горячими волнами мысли, из которых можно было собрать какой-нибудь ответ. Ничего адекватного всё равно не прозвучало бы. Девушка с трудом подавила разморенный теплом и комфортом зевок — нет уж, хватит с неё на сегодня ночных скитаний — и повела плечами, старательно сбрасывая накатившую дремоту, чтобы ускорить шаг, но им обоим пришлось остановиться.       — Скажи, что мои глаза меня не обманывают, и он там стоит, — наклонившись ближе к Эффи, негромко попросил Джеймс.       — Можешь выбросить свой талончик к окулисту, — кивнула девушка, не сводя взгляда с худого силуэта неподалёку.       — Самоубийца…       Как совершенно неусидчивый человек, действительно не просто так сошедшийся с не менее активным Барнсом в крепких дружеских узах, Стив не стал просиживать штаны в тепле палаты или хотя бы высматривать дуэт ночных бродяг в окне коридора. Он ждал обоих снаружи, у чёрного входа с торца здания: кутался в своё шерстяное пальто-ольстер, пряча ладони под мышками, и старательно изображал монашеское терпение, будто ни капли не замёрз, хотя весь его вид свидетельствовал об обратном. Начиная с красных, как у само́й Эффи, кончиков ушей, и заканчивая редкими скачками с левой ноги на правую. Увидев их с Барнсом, промёрзший насквозь доходяга оживился и перестал напоминать ледяное изваяние.       — … Тебе недостаточно трёхнедельных Рожественских каникул на больничной койке? — с явным оттенком пассивной агрессии Баки двинулся на друга, не стесняясь присутствия девушки рядом с ними. — Стив, я заложу тебя твоему врачу.       — Нашли что-нибудь?       На глухой игнор Баки отреагировал выразительным жестом изогнувшейся левой брови. Стив же, пропустив угрожающий вопрос о длительности больничных будней мимо ушей, беспокойно осматривал Эффи, как будто пытался примерить на неё свою воображаемую шкалу расстройства и понять — возымел ли весь этот поход хоть какой-то успех.       Эффи довольно закивала и демонстративно приподняла свою сумку.       — Всё благодаря вам.       Стива это успокоило. Ещё секунд десять он молча делил с девушкой её крохотную радость победы, пока третьему участнику этого собрания не надоело наблюдать за немым кино и чувствовать себя лишним.       — Да-да, мы втроём великолепны, миссия завершена, музей искусств безболезненно пережил вторжение и город может спать спокойно, — некультурным образом вклинившись в их уютное молчание, Барнс дёрнул плечом. — А теперь сделайте одолжение — не заставляйте меня, единственного здорового человека в этой компании, чувствовать себя виноватым из-за того, что держу вас на холоде.       Небольшое движение притянуло к себе внимание Эффи, и она, поначалу собиравшаяся оставить этот жест без внимания, вдруг с неподдельным ужасом осознала, что не вернула Джеймсу его куртку, продолжая бессовестно наслаждаться теплом за чужой счёт. Девушка принялась стаскивать с себя верхнюю одежду, расторопно приговаривая:       — Не волнуйся, ты в любой момент можешь пройтись в таком виде лишние час-полтора и взять на работе долгосрочный отпуск по пневмонии, чтобы присоединиться к нам — в конце концов впереди ещё Пасха. Мы со Стивом как-нибудь продержимся. Я, к примеру, снова могу заработать сотрясение или ногу сломать, а он — обострить астму или что-нибудь ещё.       Пытливые взгляды парней она выдержала с буддийским спокойствием, предположив, что они оказались сражены наповал её чувством юмора.       — Стив?.. — Баки пихнул приятеля локтем. — Эй, что она сказала?       — Мне откуда знать? — Громко зашептал в ответ Стив. — Я тоже ничего не понял.       Эффи вздохнула и закатила глаза.       Очевидно, если её акцент и считали красивым, понятнее он от этого не становился.

***

— А что было в той сумке, Эффи? [пауза] — … Воспоминания. Боль. Тоска… и… — И? — … Надежда. Там была надежда.

***

      Сон никак не шёл.       Закутавшись в одеяло по самые уши и обнимая двумя руками пухлые бока подушки, колючие от вылезавших через хлопковый чехол перьев, Эффи гнездилась в центре скрипучей кровати и внимательно наблюдала за разложенными перед ней предметами, как будто те могли в любую секунду ожить и скрыться из виду. Потерявшая объём сумка вяло лежала на тумбочке, понуро свесив с её края мягкие лямки: все сокровища были распределены полукругом поперёк смятой постели. Из кошелька Эффи вытряхнула бесполезные в своей новизне тридцать семь долларов, разбитые на несколько купюр, и крохотную горстку центов (около двадцати), отдельно разместила пластиковые карточки и водительское удостоверение. Рядом со всем этим добром положила единственные свои материальные ценности, представлявшие хоть какую-то значимость: серебряный католический крестик на длинной цепочке и тонкое золотое колечко с вязью из капелек топазов. Отдельно лежала та древняя книга, явно видавшая лучшие времена. Рядом с ней, извлечённая из пакета, была непонятная железка, в которой угадывался лишь бесполезный кусок хлама, пригодный, разве что, в качестве пресс-папье. Немного подумав, Эффи убрала дядюшкин раритет в тумбочку — странным образом этот жест немного успокоил её. Девушка потянулась к кольцу и надела его на указательный палец, вытянув руку перед собой — голубые самоцветы слабо мерцали и в темноте казались тёмно-синими, почти чёрными.       Раньше украшение входило в богатую ювелирную коллекцию мамы, но затем стало подарком для Эффи и с тех пор девушка с ним никогда не расставалась, взяв себе за привычку убирать драгоценность в кошелёк в отделение для мелочи, где по обыкновению уже был спрятан крестик. В отличие от кольца, которое носилось часто и лишь изредка пряталось, религиозная побрякушка дожидалась своего часа быть надетой раз или два в месяц при посещении церкви, на котором настаивало старшее поколение семьи Годфри. Честно признаться, оказавшись в своём нынешнем положении, даже не будучи глубоко верующим христианином, Эффи всерьёз рассматривала вариант посещения мессы каждое воскресенье, как убеждала бабушка, лишь бы вновь оказаться дома, с родными.       Наверное, окажись на её месте какой-нибудь неунывающий авантюрист — тот же дядя Чарльз — он бы, невзирая ни на какие потери, за те три дня, что Эффи провела в состоянии «полуапатии — полуистерии» в попытке принять ситуацию, уже излазил бы весь Нью-Йорк вдоль и поперёк, с целью изучить внешность и внутренности города в декорациях довоенного времени. А какой-нибудь романтичной девочке, недостаточно взрослой для осознания плачевных обстоятельств, наверняка захотелось бы найти любовь в лице американского джентльмена, чтобы изобразить из своего перемещения во времени великую сентиментальную драму о возлюбленных, которые не могут быть вместе.        Эффи же под гнётом событий и осознания беспросветной задницы, в которую её угораздило вляпаться, хотелось разве что немножко удавиться. В трагедийном одиночестве.        Хотя внутри неё теплилась крохотная надежда на скорое возвращение домой. Какая-то песчинка детской веры в лучшее практически беззвучно просила не сдаваться — в конце концов, однажды чудо уже случилось, так почему бы ему не произойти дважды?       Даже если «чудо» больше походило на попытку искалечить…       — Господи-Иисусе, тебе бы не мешало попросить у Мэри косметичку. Не бог весть что, но всяко лучше твоих синяков.       Не мудрено, что с такими невесёлыми мыслями поспать удалось лишь два или три часа прежде, чем её выловило из плавания в глубокой дрёме скрипучее ворчание соседки.       — Доброе утро, миссис Смит, — охрипшим голосом поздоровалась с ней Эффи, с трудом раскрыв припухшие веки.       — Флоренс, — деловито поправила её старушка, великодушно пояснив: — Меня возмущает это твоё «миссис», дорогуша. Как будто с меня песок сыплется.       Что, в сущности, не было такой уж неправдой: пускай она и не выглядела на свой законный возраст, но тонкая бумажная кожа с отчётливыми росчерками морщин, полуслепые глаза со старческим бельмом и трясущиеся, немного скрюченные пальцы не особо разделяли мнение миссис Смит о своей внешности. Хотя до замечаний женщины девушке не было особого дела: вполне хватало уже того, что она очнулась, чувствуя себя такой… какой наверняка выглядела со стороны — разбитой, вымученной и эмоционально истощённой. Убедиться в этом помогло отражение в карманном зеркальце, которое во всей красе продемонстрировало вред бессонницы и ночных метаний.       — В гроб краше кладут, — резюмировала миссис Смит, снимая с седых волос бигуди и заплетая длинные пряди в изящную высокую причёску.       — Спасибо, Флоренс, — Эффи со стоном скатилась с кровати, чудом не причинив себе боль, и сонной мухой побрела в сторону ванной, прихватив свёрток с туалетными принадлежностями.       Большое зеркало над раковиной только усугубило ситуацию — не удивительно, что соседка ёрничала. Ночная вылазка имела свои неутешительные последствия: хмурая складка между бровей никак не разлаживалась, на бледной коже отчётливо проступили тёмные полукруги, делая глаза болезненно-прозрачными, губы зашелушились от холода и ветра, даже волосы растрепались, несмотря на тщательно сплетённую перед несостоявшимся сном косу, и будто потускнели, из холодного светло-русого оттенка перейдя в тёмный. Эффи выглядела как молодая кормящая мать-одиночка, которая месяц назад родила тройню и теперь познавала все прелести материнства. Тщательное мытьё в ду́ше ситуацию, к сожалению, не исправило — разве что шевелюру удалось привести в относительный порядок.       — Неужели Мэри ошиблась и свежий воздух не так полезен, как она утверждает?       В коридоре по пути в столовую Эффи встретила доктора Бейкера, который шёл впереди маленькой делегации, состоявшей из любопытных молодых людей — студентов, скорее всего. Те рассматривали окружение: коридор, пациентов и других врачей — как будто не были готовы увидеть ничего из этого в стенах госпиталя, и, конечно же, не обделили вниманием и саму Эффи, разглядывая её почти круглыми от интереса глазами.       — … Доброе утро, доктор Бейкер, — поздоровалась девушка, устало взглянув на мужчину и решив, что нет смысла как-то реагировать на его вопрос.       Врач кивнул, усмехнувшись в свои роскошные усы.       — Есть какие-нибудь успехи, Эффи?       — К сожалению нет, сэр.       Не похоже, чтобы его это сильно удивило.       — Что ж, после завтрака, будь добра, зайди в мой кабинет. Хочу обсудить кое-что о лечении.       — Хорошо.       Эффи выдавила вежливую улыбку разглядывавшим её студентам и прошла мимо, краем уха зацепив речь доктора, в которой тот великодушно пояснил:       — Удивительная пациентка: сотрясение мозга с последующей полной потерей памяти. На своей практике я встречал подобный случай всего однажды…       Несмотря на паршивое состояние, эти слова немного приободрили девушку — даже если доктор Бейкер и знал об обмане, он всё равно предпочитал не разглашать тайну и иметь с этого какую-никакую, но выгоду для себя, демонстрируя студентам (или кем бы они ни были) исключительный случай на её примере. Если вспомнить преподавателей из медицинской школы, то можно было предположить, что он делал это для того, чтобы в будущем помучить юных медиков своеобразным опросом. Именно эта часть и была так приятна тосковавшей по дому душе: как отголосок из той — настоящей — жизни, которая сейчас была для Эффи недоступна.       За завтраком её снова навестил Стив.       Кажется, ему настолько опротивело торчать в больнице со стариками и старухами, принимавшими взрослого юношу за хрупкого мальчишку, что он решил воспользоваться возможностью и скрасить ближайшее обозримое будущее, приглядывая за своей новой знакомой. Других объяснений тому, что он приноровился таскаться в другое больничное крыло, искать банально не хотелось.              — Ну, как? Есть ус… пехи?       Голос Стива оборвался на полуслове, когда Эффи подняла голову и с тоской посмотрела на него, одновременно занудно расковыривая вилкой зелёную шапочку варёной капусты-брокколи.       — … Не совсем.       — Мне жаль.       — Да, мне тоже, — девушка посмотрела на свою правую руку — кольцо она повесила на цепочку, к крестику, и теперь носила на шее, чтобы точно не потерять его — пустое место с едва заметным ободком вмятины на коже указательного пальца напомнило о желании поделиться со Стивом некоторыми результатами ночной выходки. — Там, в сумке, были вещи. Я точно знаю, что они мои, но… это не особо помогло. Ничего не изменилось.       — Какие-нибудь документы? — С надеждой спросил Стив. — Или, может, фотографии?       — Книга, кольцо и крестик, — безрадостно усмехнулась Эффи. — Атрибуты ведьмы какие-то, а не содержимое дамской сумочки.       — Если книга библиотечная, то можно по читательскому билету что-нибудь найти. Или по печати.       — Вряд ли — на ней никаких отметок. Так что она моя… скорее всего.       Задумавшись, Стив перестал есть свой завтрак и подпёр кулаком щёку, загружено глядя куда-то перед собой. Напряжённая поза великого мыслителя сопровождалась таким же выражением лица, и Эффи находила это по-своему милым: то, что он настолько искренне хотел хоть как-то помочь едва знакомой девушке.       Может быть это вовсе и не Джеймс, а как раз таки Стив был тем, кто изо всех сил стремился помочь барышне в беде? Вспоминая его инициативность, теперь Эффи вполне могла согласиться с этим мнением.       — Кто знает, может, я всё-таки и есть ведьма, — от скуки продолжая ковыряться в еде, предположила она, полагая, что собеседник не услышит.       — Тогда сотри историю болезней и наколдуй в медицинскую карточку Стивена Роджерса отметку «полностью здоров», — хмыкнул тот, опровергая мнение девушки.       Эффи смешно фыркнула, но глубоко внутри неё нехорошо шевельнулся самый хвостик чувства дежавю. Как будто… будто чему-то подобному уже доводилось случаться. В груди и животе противно слипся большой бесформенный комок холодного и скользкого предчувствия, и всё равно связать его с чем-то конкретным девушка не могла. Именно поэтому Эффи, полагая, что в её жизни и без всяких причуд хватало мистической дряни, старательно прогоняла свои неприятные ощущения.       Секунды молчания, окружённого шумом голосов, скрипом отодвигаемых стульев и звоном металлических столовых приборов, ссыпа́лись в воображаемую ёмкость и постепенно заполнялись до минут. Совершенно не желая грузиться мыслями, одолевавшими её на протяжении почти всей ночи, от нечего делать Эффи начала пристальнее изучать внешность Стива, отмечая про себя маленькие, любопытные детали: ну, вот к примеру то, как его светлые волосы, тоже зачёсанные, но уже на сторону, (а не назад, как у Баки), выбивались и немного спадали на лоб, или как выделялись на бледном и худом лице со впалыми щеками голубые глаза, идеально подходившие для того, чтобы в них «утонуть» (лишь бы не замёрзнуть насмерть), и в то же время делавшие взрослого парня похожим на большого ребёнка… даже то, каким смешным и несуразным выглядел длинный нос с маленькой горбинкой — наверняка сломанный и не единожды. Эффи разглядывала в своём спасителе почти всё, и какой-то частью восприятия даже находила Роджерса вполне привлекательным… будь на нём, по мнению будущего медика, побольше мышц, чтобы как-то компенсировать эту вопиюще нездоровую худобу.       — Стив? — В момент осознания, что тяжкие думы как-то чересчур затянулись, Эффи решила прервать мозговой штурм, пока результат выкручивания мозгов не вытек у парня из уха или из носа. — Стив, всё нормально.       Он поднял на девушку хмурый взгляд и мрачно выпалил:       — Меня скоро выписывают. Возможно, завтра или послезавтра.       Не ожидав выпада, Эффи обескураженно приподняла брови, не совсем понимая, как лучше отреагировать.       — О… — она собралась с силами и улыбнулась, чувствуя затесавшийся в радости привкус досады. — Это хорошие новости.       Уставший от нахождения в госпитале и постоянного надсмотра, Стив явно должен был испытывать счастье, что его дни нахождения в Брукдейле оказались сочтены. Но он, почему-то, совсем не выглядел осчастливленным известиями о скорой выписке.       — Я дам тебе свой номер телефона. И номер Баки тоже. На всякий случай.       — М-м... спасибо? А зачем?       — Позвони, когда будешь выписываться. В вестибюле есть телефон.       — Да, я об этом догадалась, но… зачем?       Взгляд озарённого очередной великой идеей Стива можно было запечатлеть на холсте, чтобы назвать эту картину: «Божья благодать» и после передать потомкам в качестве примера того, как выглядит осознание собственной гениальности.       — Я тебя встречу, и мы решим, что делать дальше.       Именно на этом этапе их беседы Эффи приняла мудрое решение бросить безрезультатные попытки понять, как работал сидевший внутри Стива спаситель сирых и убогих. Раскручивать ситуацию она себе запретила. При любых иных обстоятельствах ей, может быть, и захотелось бы покопаться в принципах человеческой психологии. Однако в этот момент девушка была не в том состоянии и не в той стадии умственной активности, чтобы разбираться с тем, какая муха укусила Роджерса. И в особенности — почему всё это так отчётливо смахивало на героический фарс.       Девушка спрятала лицо в кружке с чаем, притворившись, будто отгородилась от всего мира, и не забыв как следует прихлебнуть. Волшебное наваждение неумолимо пропадало.       По мнению Стивена Роджерса проблема была решена.       По мнению Юфимии Годфри её новому знакомому явно не хватало парочки извилин в голове.

***

— И вы всё равно согласились на его предложение? — Я не соглашалась. Верите или нет, доктор, но в тот момент во мне включилось позднее зажигание. Это казалось правильным решением. Я строила планы, и Стив в них не входил. Но… в итоге всё обернулось… иначе. Знаете, как говорят? Если хочешь насмешить Бога — расскажи ему свои планы.