Когда часы дают обратный ход

      «В классической механике время считается непрерывной, априорной и ничем не определяемой характеристикой мира.»       И ничего более. Снова.       С силой захлопнув учебник, который безуспешно пыталась взять хотя бы штурмом, Эффи отложила книгу в сторону и подтянула колени к груди, обнимая их руками. Последние полтора часа напоминали сизифов труд: зрачки раз за разом бегали по одним и тем же словам, цепляясь за каждую отпечатанную тёмно-серую букву на жёлтой бумаге. Только она не читала. Она размышляла. И вовсе не о механике, физике или других областях науки, способных невероятными гипотезами объяснить бред о путешествии во времени. Мысли снова и снова возвращались к будущей встрече, пробуждая вредную, непрошенную бодрость в четыре утра — даже отвлечённо, но Эффи пыталась угадать, что могла бы написать ей в своём послании Флоренс. В любезности поведать хотя бы часть его содержимого мистер Баки «не-люблю-давить-на-больные-мозоли» Барнс вежливо отказал, чем обрёк девушку на мучительную бессонницу.       Больше, чем осознанно и беспомощно утопать в своей новой жизни, теперь Эффи ненавидела только одно — думать, находясь наедине с собой. Ночью — сильнее, глубже, ведь появлялось больше вопросов, на которые невозможно было ответить. Исходившие из этих вопросов мысли задевали душу какой-то особенной, незабываемой болью.       Это разрушало девушку. В последнее время казалось, что переламывало пополам.       Рука потянулась к лицу. Безотчётно. Бессознательно. Зубы прихватили сухую кожицу вокруг ногтя на большом пальце, разгрызая её, смоченную слюной. Так продолжалось до тех пор, пока на са́мом кончике языка не появился привкус медной проволоки и соли. Эффи неожиданно осознала, что лишь кровь стала сигналом к остановке. А боль… её девушка не чувствовала.       Опустошённый взгляд скользнул чуть вбок: на тень, отбрасываемую небольшой тумбой, придвинутой к окну, за которым уже светало.       Что-то щёлкнуло. Внутри головы.       Эффи убрала ладонь от лица и повернулась, дотягиваясь до ручки верхнего ящика. Когда рядом на диван лёг плотный книжный переплёт, подушечки пальцев аккуратно провели по сухой, выцветшей от времени обложке без букв. Сказки… легенды, мифы — сборник преданий хранил часть того, что насобирала богатая кельтская история о героях, богах, существах, по древним поверьям обитавших между мирами, и магических предметах, вроде Грааля. В своё время Эффи мало интересовалась этим и крепко так прогуливала уроки литературы, оправдывая себя тем, что вряд ли на будущей работе ей придётся стоять у операционного стола и поражать коллег своими фантастическими познаниями в кельтском фольклоре или делиться опытом в досуговом чтении с пациентами.       — Но, может, ты всё-таки мне пригодишься?.. Есть в тебе ритуалы для перемещения во времени? Или сказка… Что-нибудь.       Никто, разумеется, не ответил. Эффи поджала губы и измученно вздохнула. Ещё немного — и это будет похоже на шизофрению. Хотя с такими фокусами помешательство выглядело даже каким-то планомерным исходом.       Подцепив указательным пальцем обложку и часть страниц, она неспешно раскрыла книгу в случайном месте, наткнувшись на иллюстрацию безголового всадника в чёрных одеяниях. И пускай ей с трудом давался написанный рядом с изображением текст, однако даже по картинке можно было сходу узнать мрачного сказочного Дюллахана* с хлыстом из человеческого позвоночника в руке.       Дед много рассказывал о том, как в детстве его мать, помимо того, что лупила за шалости, ещё и пугала ирландскими легендами, чтобы неповадно было из дома поздним вечером через лесополосу на мыс бегать. И вот, Эффи смотрела на картинку одной из тех самых громких сказок, которой с бородатых лет запугивали маленьких детей, и никак не могла оторваться, находя всё больше зловещих деталей. Смотрела секунду, две, три… внимательно и цепко. Пока не начала ощущать странную вибрацию и холод, разлившийся очень глубоко в груди.       Знакомо… слишком.       Так в теле рождалась тревога. Натягивались нервы.       Эффи отвернулась от жуткого изображения и одновременно захлопнула книгу. Встала, прижав ладони к лицу и как следует растерев, чтобы согнать крохи накатившей сонливости. На секунду закружилась голова. Недосып хорошо подошёл под оправдание всего, включая это.       Хватит. Просто хватит.       Паранормальное не пугало её: документальные фильмы о преступлениях и преступниках (серийниках, похитителях, педофилах и прочих), вроде Crimewatch UK, научили бояться реальных вещей, а не теней в углах.       Так что да — страшно не было: сердце билось ровно.       Но…       Господи, почему же этот звук… этот размеренный стук в груди…       Почему он такой г р о м к и й?

***

      Ранний подъём давал свои плоды — гнилые и сморщенные. Эффи не могла сосредоточиться на работе и едва не разбила тарелку, случайно вылив больше моющего средства. Ей не помог крепкий кофе, не спасла холодная вода и не сработал суровый взгляд Г. Ньюмана, который стал свидетелем этого несчастного «чуть было не было» с посудой. В шесть вечера Тед осчастливил Эффи объявлением о пересменке. Конец рабочего дня был настоящим спасением. А вот то, что за ним следовало — продолжением вчерашней пытки неловкостью. Столкнуться с одним из тех, кому адресовала такое красивое прощальное письмо, было стыдно. Вдвойне, с учётом того, что Джеймс «Баки» Барнс, похоже, планировал не просто вновь войти в жизнь Эффи, но надолго задержаться в ней.       Не желая подогревать интерес и давать благодатную почву для слухов, Эффи попросила Баки не встречать её у ресторана и вообще поменьше светиться. О том, что после грандиозного выступления с обливанием никто так просто не позволит ей избавиться от этой темы, поразмышлять глубже не довелось. Надежда на благополучный исход всё ещё теплилась.       — … Слушай, Белоручка, а тебе не приходила в голову идея немного подрумяниться?       Закрыв за собой дверь кухни, Эффи обтёрла мокрые руки о полотенце и удивлённо посмотрела в сторону облокотившейся на барную стойку Барбары. Девушка подпирала ладонями розовощёкое лицо, накручивая на палец осветлённые кудри, и впервые с тех пор, как в ресторане случилось внезапное пополнение штата, так открыто пыталась завести диалог, не начинавшийся с просьбы или унизительного акта лизоблюдства ради одолжения.       — Я выгляжу бледной? — Тон вышел растерянным.       Барбара рассмеялась. Непринуждённо и беззастенчиво, словно общалась с давней подругой, с которой была знакома ещё со школьной скамьи.       — Милая моя, надеюсь, что ты шутишь. Я понимаю — у вас, англичан, в крови стремление сохранить аристократическую бледность, — но это… — тонкая женская ладонь условно обрисовала контур лица собеседницы. — … Это чересчур.       Не обращая внимание на озадаченную девушку, официантка продолжила:       — Ты светленькая, так что малиновые румяна смотрелись бы хорошо. И брови не мешало бы выщипать.       — Я это… учту? — Сомнение придало фразе вопросительный оттенок. — Спасибо.       — Поблагодаришь, когда тебе кавалер скажет, что ты чудесно выглядишь… а может и на танцы позовёт.       Механически улыбнувшись, Эффи на миг сжала веки. Разжала. Лукавая улыбка Барбары никуда не пропала. Как и её хитрые, ожидавшие реакции глаза. Очень сильно надеясь на лингвистические барьеры, которые встали между ними, запутывая ситуацию, Эффи вкрадчиво переспросила:       — Прошу прощения? Моего… кого?       — Ну, ухажёр, что вчера получил от тебя ведром по голове. Вы же вместе потом ушли, — Барбара кокетливо подмигнула: — Юджин вас видел. Да все, кроме Ньюмана, видели.       Как только долгий макияжный пролог весьма неаккуратно спикировал к вожделенной теме разговора, прятавшейся за фасадом девичьего трёпа о косметике, в сбитом с толку процессе мышления появились догадки. Девушка довольно быстро сообразила, чего на самом деле добивалась официантка. И весь остальной коллектив заодно. Надежда на мирное сглаживание и быстрый переход в статус воспоминаний потухла и скисла. Было бы странно, если бы они не пытались ничего узнать — после увиденного-то.       Что совсем не отменяло желания избежать подобной славы и становления центром внимания коллег.       — Не уверена, что правильно понимаю, Барбара, — изобразив кукольную улыбку ещё раз, Эффи обошла барную стойку, тихо поясняя: — Мы знакомы — это верно. Но лишь через общего… знакомого. И он просто должен мне передать письмо.       Помимо прочего, она не понимала, почему вообще поддерживала этот нелепый диалог. Более того — почему каждое слово звучало как оправдание. Как тайна, которую всеми силами пытались скрыть. Как тема, от которой пытались отвести подозрения. Тем не менее, отрицать любые намёки на сантименты Эффи стремилась также, как и избегать чужого интереса.       — Как знаешь, — Барбара бегло посмотрела ей вслед и тут же отвернулась, обращаясь к бармену и второй официантке, как раз подошедшим на огонёк зародившейся сплетни: — Ну, слышали, Долли, Юджин?       — Жаль его.       — Видимо, простоват и неотесан для утончённой английской леди.       — Перестань, Долли, она же не виновата…       Прозвучал снисходительный смех, задевший чувства гораздо больше, чем того хотелось бы. Ещё раз подумав о том, что никогда не поладит ни с кем, кроме, пожалуй, Теда, Эффи поймала себя на одной мысли: ей изначально не хотелось вливаться в «такой» коллектив. В какое бы время она ни попала.       Входная дверь ресторана медленно затворилась вместе со звонким переливом крохотного колокольчика.       Не глядя перед собой, Эффи тут же на кого-то напоролась: она бегло извинилась и подняла голову, помня: просить прощения, не глядя в глаза, — моветон — но прохожий уже ушёл. Исчез, растворился в толпе.       Очень свойственно людному Бруклину.       Подходяще для огромной недружелюбной Америки.

***

      Он стоял под уличным фонарём, изредка поднимая глаза на здание Чердака через дорогу. Эффи удалось понаблюдать за этим увлекательным зрелищем пару минут: Джеймс высматривал всех, кто покидал ресторан, и разочарованно поджимал губы каждый раз, когда появлялся не тот, кого он ждал. Наверное, сравнивать его с домашним псом, ждавшим хозяина, было грубо и неприемлемо, однако это оказалось единственной ассоциацией, всплывшей в сознании девушки в то мгновение, когда они встретились взглядами.       Потому что Барнс как будто просиял. И что его так обрадовало в её появлении? Знать бы самой.       — Добрый вечер, Эффи, — сказал он, как только девушка пересекла улицу. — Хорошо выглядишь.       Почесав указательным пальцем нос и поморщившись, на секунду Эффи странно почувствовала себя вернувшейся откуда-то из астрального мира. А затем опустила руку и мрачно оповестила:       — Под моим окном этим утром голубь сдох.       — Мне… — Баки замялся, очевидно не понимая, как реагировать. Вряд ли он в своей жизни хоть раз имел дело с девушкой, которая в ответ на комплимент, вместо «спасибо» или «ты мне льстишь», говорила о том, что под её окном издохла какая-то живность. Но — нужно было отдать должное — он очень старался вникнуть и подобрать слова. — … Мне жаль это слышать?       — А ещё этим же утром я видела себя в зеркало. Я знаю, как выгляжу.       — Что, вроде как, не влияет на моё мнение и не вредит зрению.       Поначалу совершенно не вникнув в смысл его фразы, Эффи открыла было рот, чтобы ляпнуть какую-нибудь остро́ту. Моргнула в осмыслении. Закрыла рот.       С удовольствием воспользовавшись её замешательством, Барнс улыбнулся и продолжил:       — Не составишь мне компанию за ужином?       — … Что? — Спросила в ответ Эффи, будучи всё такой же дезориентированной.       — Ужин. — Повторил Баки и добавил: — Я был бы очень рад, если бы ты согласилась.       Разве могло быть что-то иное, помимо согласия? В конце концов, девушка не чувствовала себя готовой ответить категоричным отказом.       — Хорошо.       Неизбежная проблема в коммуникации с местным населением приобретала новые масштабы. Не только в плане лингвистических барьеров, но и в плане обращения.       Пускай это и очевидно, но… дома к Эффи по большей части относились, как к ребёнку.       Это никого не удивляло: она была самой младшей в семье, её оберегали и защищали. А ещё вешали больше ограничений и старались вносить разумные коррективы в уже имевшуюся благодаря Томасу воспитательную программу. На что старший брат частенько шутил, мол, во времена родительской юности он появился незапланированно и стал пробной версией ребёнка, которая в целом удалась, но со своими минусами, чтобы дать нужный опыт матери и отцу во взращивании следующего поколения.       Забавно, как та самая «воспитательная оскомина» родителей играла против неё, несмотря на все старания старших в семье привить любимой дочери, сестре и внучке самостоятельность. Сейчас, когда с Эффи открыто пытались взаимодействовать, как со взрослой, не делая никаких поблажек, она понятия не имела, что говорить, да и вообще ничего не знала о правильном подборе модели поведения. Отмалчиваться получалось не так хорошо, как раньше, и постепенно девушка всё чаще попадала впросак. В сороковых люди ничего не знали о психологии, поэтому беззастенчиво влезали в личное пространство Эффи по самые уши, вынуждая её искать способы «закрыться».       — Эффи, пожалуйста, хватит опасаться. Мы просто идём ужинать.       — Допустим… Постой, почему ты решил, будто я опасаюсь?       — Потому что ты идёшь со мной, как под конвоем.       В особенности все тонкости взрослого обращения касались общения с ним.       Потому что Барнс в первую очередь был тем, кто в упор не видел в ней девочку, требовавшую надлежащей заботы и правильного подхода. Может, Баки и склонялся к образу Эффи в качестве богатой доморощенной барышни, но сути это не меняло: всё его отношение было сплошь соткано из ожиданий получить диалог со здравомыслящей персоной, умеющей принимать и нести ответственность за свои слова и поступки. Выдавая тем самым взгляд на Эффи, как на взрослую молодую девушку, а не на ребёнка.       — Знаешь, иногда я не совсем понимаю.       — Чего?       — Твоей реакции.       Она вздрогнула и подняла тяжёлый взгляд. Баки смотрел сверху-вниз, слегка приподняв уголки губ и немного склонив голову к плечу, открыто встречая проявленное недоверие. Эффи плотно сжала губы, не позволив им натянуться в усмешке — тогда бы девушка точно стала похожа на сумасшедшую.       — Не выспалась. Было, о чём подумать. Не бери в голову.       — Ты же в курсе, что сейчас ужасно похожа на Стива, да?       — Неотразимой белизной кожи?       Джеймс повторил за Эффи:       — Допустим. Но это второстепенно, а я про ваше с ним потрясающее неумение лгать и склонность к пустой самостоятельности, — он сунул руки в карманы брюк и пнул носком ботинка какой-то мелкий камень. Под отвлечённым взглядом девушки тот ловко срикошетил под трамвайную рельсу. — Как-то раз он споткнулся, свалился в клумбу и переломал розы, которые соседка выращивала на выставку.       — И что? Попытался себя оправдать? — Тут же усомнилась Эффи. По её мнению, в духе Роджерса скорее было явиться на порог с повинной и предложением самому заняться этим выставочным выращиванием. Даже если это будет означать, что ему придётся до конца жизни обитать в городской библиотеке в разделе ботаники.       Похоже, это мнение Баки разделял с ней всецело.       — Мы ведь о Стиве говорим — у него бы язык в узел завязался оправдываться и увиливать. Соседки не было в тот день дома, и он попытался всё исправить сам…       — Но доломал.       — Живого места не оставил. Мы думали, старушку с сердечным приступом увезут, когда она бардак этот увидит. Ну, я и предложил сестру позвать на помощь — она у нас дома тоже в клумбах колупается постоянно — но этот рогами упёрся и ни в какую.       — А в итоге что?       — Стив ещё недели две после этого был похож на Монстра Франкенштейна, — Баки заметил, что спутница улыбнулась, и с большим воодушевлением продолжил: — Оказалось, тихие воды протекают глубоко*: старушка на славу постаралась, выжимая из него все соки.       — Воды… глубоко… — Вместо ответа проговорила Эффи. Прошло около десяти секунд напряжённых размышлений, прежде чем ей удалось уловить смысл и привести в порядок цепочку аналогии: — В тихом омуте черти водятся*.       — Какие черти?.. — Не понял Джеймс. — А-а, ты про воды. Это да, сущность и впрямь зловещая оказалась: я мать родную настолько не пугался никогда, как ту соседку — так она смотрела.       — Да не в чертях суть, — отмахнулась девушка. — На выставку успели?       — Конечно. У этой бабули оказался целый арсенал цветов в запасе. Первое место заняла. Сразу стало ясно после этого, что у Стива с ложью вообще не клеится. Вот и ты такая же.       — Врать не умею?       — И делаешь вещи себе во вред.       Остановившись и несчастно посмотрев на Баки снизу-вверх своими уставшими, красными от недосыпа глазами, Эффи только тяжело вздохнула. В этой круговерти её уже мало удивляли задатки психолога в характере Барнса. Решил быть для неё добрым помощником, как фея-крёстная? Почему бы и нет? Это даже мило.       Оставалось только подумать над тем, когда же наступит момент волшебству пропасть и карете превратиться в тыкву.

***

***       В ресторане «У Джо» (где, по заверению Баки, подавали очень вкусные горячие сэндвичи) Эффи чувствовала себя достаточно спокойно. После ужина, который никак не лез в горло и не прибавлял аппетита, когда официантка забрала грязную посуду и вынесла две чашки кофе, Эффи решилась попросить Джеймса не производить отвлекающих манёвров, а показать письмо. Ради чего, собственно, и затевалась вся эта встреча. К сожалению, как только конверт под давлением руки Барнса скользнул по столу прямо к ней, всю свою решимость девушка тут же растеряла. Ей, отчего-то, показалось безвыходным и абсурдным всё происходившее, включая собственное положение.       — Тебя так напугало письмо? — Снова наблюдая за ней, немного склонив голову к плечу, полюбопытствовал Баки.       — Скорее его автор. Ещё со времён нашего соседства в госпитале я испытываю перед миссис Смит чистый благоговейный ужас.       Улыбка далась трудно и неохотно.       Когда-то Эффи полагала, что в литературе трагедию от драмы отделяла смерть главных героев. Ей казалось, что в трагедии, пройдя через все тяготы и жестокости, основные действующие лица непременно погибали: от горя, несчастного случая, болезни… или в печальной, одинокой старости, потеряв своего единственного спутника или цель. Драма, по её мнению, сохраняла персонажам их страшную, болезненную, грустную жизнь и горький привкус пепла и слёз у читателей. Однако, узнав об этом узком пласте познаний сестры, Томас любезно помог его расширить: дело вовсе не в смерти. Дело в конфликте, на котором строится история.       Трагедия — это всегда что-то о неразрешимости. Это безысходность. Застой, при всех попытках поменять что-то.       В драме, пусть через гибель героев, но конфликты, как и сложные головоломки, всегда поддаются решению. Любая проблема находит выход.       И пока что Эффи не могла решить, к какому из жанров отнесла бы собственную жизнь, пиши она автобиографию. Сомнения равняли с нулём любые попытки привязать к этому логику или даже эмоции. Пускай она и старалась твёрдо стоять на ногах, Эффи всё равно находилась в том состоянии, когда ей ничто не внушало уверенности или доверия.       Ни собственные мысли. Ни завтрашний день. Ни люди вокруг.       — Я думал, ты захочешь прочесть письмо наедине с собой.       Не секунду выглянув из-за разворота желтоватого листка бумаги в руках, Эффи дёрнула губами, имитируя улыбку, и тут же опустила глаза, отвечая:       — Любопытство сильнее.       Почерк Флоренс, несмотря на её почтенные лета и предполагаемый тремор, был красивый и витиеватый. В отличие от Эффи, писавшей перьевой ручкой как курица лапой, миссис Смит превосходно владела инструментом, не оставляя ни капли пролитых чернил.       Хотя менее странным содержание всё равно не выглядело. Читая его и разбивая на слова, по отдельности Эффи, вроде, понимала. Но вместе фрагменты никак не скреплялись, оставляя смысл послания где-то за гранью трезвого осознания. Хмурясь и кусая пересохшие губы, девушка полностью сконцентрировалась на письме, не замечая ни компаньона напротив, ни его особенного внимания.       «Дорогуша,       Ты, конечно же, вольна игнорировать чувства и советы мудрой пожилой леди, многое повидавшей в жизни, однако я всё же хочу уведомить, что бесконечно огорчена твоим безрассудно и поспешно принятым решением. Самостоятельность — безо всяких сомнений прекрасная черта, которой так недостаёт нынешней молодёжи, но лишь в том случае, когда она не исходит из слабоумия. Ты что, слабоумная, девочка?..»       Каждое написанное предложение фантазия Эффи транслировала как живую разговорную речь, подбирая те же интонации и обороты, и приправляя всё подходящей под характер мимикой.       — Флоренс пишет о том, как соскучилась?       — С чего ты взял?       — Просто ты так улыбаешься.       Ни на секунду не отрываясь от чтения, Эффи не стала развивать диалог, спрашивая, что именно за улыбка озарила её лицо. Хотя, признаться честно, очень хотелось — такой был у Баки тон.       — Миссис Смит спрашивает, всё ли у меня в порядке с головой. И мне казалось, что тебе поведали каждую строчку. Что-то изменилось со вчерашнего дня?       — Могу же я иногда быть рассеянным.       — … Нет, не можешь.       «… если бы не феноменальная настойчивость юноши, я бы никогда не узнала о твоём безумном поступке!»       — Ты что, часть этого письма написал вместе с ней? Не смешно, вообще-то. Уверена, это какая-то особенная тактика по завоеванию расположения старушек, чтобы потом грабить их. Или заставлять переписывать на себя завещание...       — Эффи? Эффи, выдохни. И помедленнее, пожалуйста.       — Что?       — Ты углубилась в свой акцент — я ничего не понимаю.       — Вот и я тоже — добро пожаловать в команду.       «Плыть против течения хорошо лишь в тех случаях, когда знаешь, к чему в итоге приплывёшь. А ты прыгнула в открытый океан и надеешься, что тебя каким-то чудом прибьёт к берегу. Не будь дурой, мисси*! Ниже указан мой адрес. Если тебе так необходимо реализовать себя, как независимую личность, воспитать добрые начала, или чёрт его знает, какой ещё дрянью ты забила свою голову, то начни с малого — составь компанию для одинокой женщины со слабым здоровьем и…»       Здесь Эффи мысленно поплохело. Она с трудом дочитала огромный кусок философских размышлений Флоренс о том, как важно уметь принимать добрые намерения, сложила письмо обратно в конверт и положила на стол. А затем медленно опустила голову и коснулась лбом стола. Сверху накрыла растрепавшиеся волосы обеими руками и шумно выдохнула. Тишина длилась почти целую минуту. Сидя с закрытыми глазами и мысленно отсчитывая от одного до десяти и обратно, каждую потраченную секунду Эффи гадала о том, каким же образом её попытка уравновесить случайную удачу (поступок мистера и миссис Мур, позаботившихся о ней) собственными усилиями (заработать денег и снять жильё), вдруг оказалась в числе сокрушительных провалов.       Это тоже можно считать за проявление последствий её детской натуры и несамостоятельности? Хоть бы нет.       — … Ваш сок!       Звонкий голос официантки прогремел над их столиком совершенно внезапно. Не мудрено, что Эффи испугалась. От того, как резко она вскинула голову, передёрнуло не только официантку, но и Джеймса, который от неожиданности даже отклонился назад.       — Сок, — повторила… Рейчел (надпись на именной табличке, приколотой к нагрудному карману фартука).       Крайне недовольно посмотрев на то, как её полную остывшего кофе чашку заменили стеклянным стаканом, тем не менее Эффи ничего не сказала. Пить свой изначальный заказ не было абсолютно никакого желания. К тому же вечером.       — Ты заказал? — Спросила она у Баки.       — Подумал, что не стоит злоупотреблять кофеином. Не прогадал — ты не притронулась к чашке.       Стакан соблазнительно поблёскивал холодными каплями конденсата. Сок был холодный и обещал немного притормозить своей прохладой разгорячившиеся мысли. Эффи ждала достаточно, чтобы капитуляция уже не казалась таким уж позором, и сделала парочку больших глотков.       — Одна я к ней не пойду.       Баки усмехнулся. Жест совсем не выглядел издевательски или грубо, так что обидно не стало. И вообще — коли взялся за роль чудесного спасителя, так пускай играет до победного.       — Не волнуйся. Роль живого щита я возьму на себя.       — Хорошо, что ты это понимаешь.       Эффи довольно улыбнулась. Она устала, но вечер, отчего-то, казался ей куда легче и радостнее.       Сок был апельсиновый.

***

— Если подумать об этом сейчас, то... наверное, я уже тогда была рада. Хотя и говорила, и думала всякое. — Становилось лучше от того, что Флоренс пригласила вас к себе? — Я радовалась Джеймсу. Можно сколько угодно разглагольствовать о том, что в одиночку легче скрывать тайны и прочее, но знаете, док, люди по природе своей социальны. Мы сходим с ума, когда одни. И Джеймс понимал это куда лучше, чем я сама.