Когда часы дают обратный ход

***

— Вы знаете, почему мы предпочитаем вести сеансы напрямую и прибегаем к дистанционным консультациям лишь в крайних случаях? — М-м… Для оценки внешнего вида? — Говоря обобщённо — да. Если точнее, то специалисту важно не только услышать историю, но и оценить язык тела человека в момент рассказа. Положение ног, торса, рук, даже наклон головы — всё способно дать подсказку, как собеседник чувствует себя. К примеру: когда вы слегка нервничаете, то пытаетесь спрятать руки в карманы, но если на вас одежда, которая их не предусматривает, то вы соединяете ладони и просовываете их между бёдер. — А когда нервничаю сильно? — Вы тянете пальцы ко рту. Прикусываете фаланги, обгрызаете заусенцы — то есть занимаетесь лёгкой формой членовредительства. Тоже важная часть вашего рассказа. — Спасибо за ещё один диагноз, конечно, но я не совсем понимаю назначение вашего вопроса, мадам доктор. — Вы обратили внимание на то, как часто прибегали к описанию жестикуляции Джеймса? Как думаете, почему именно это задержалось в вашей памяти? — … Потому что я странная? — Тело всегда честнее, чем мозг, Эффи. Лично я считаю, что жесты — своеобразный рудимент, доставшийся нам в наследство от предков. Вы удивитесь, сколько действий совершает ваше тело без отчёта для сознания — так оно может пытаться дать потенциальному партнёру понять, что вы в нём заинтересованы.

***

      От попыток уложить в собственной голове случившееся мозг явно впадал в шок и опухал, распирая черепную коробку изнутри. Путаница атаковала мысли, и ничто не помогало против неё. Стоило только схватить образовавшийся в голове клубок за торчавшую нить и начать аккуратно распутывать накрутившиеся петли, как всё тут же летело в пропасть под ритм ускорявшейся сердечной кавалькады.       Эффи лежала в гостиной на мягкой софе, положив одну руку на живот и выгрызая новые ранки вокруг ногтей на другой, и выжидательно смотрела в потолок, будто немыслимое чудо вот-вот напишет на ней ответы на все насущные вопросы. Горизонтальный вид досуга квартирантки в глазах Флоренс выглядел ещё более странным, чем попытки изображать из себя книжного червя. Что в принципе логично: интеллигентной бледнолицей барышней с унылыми глазами и занудной тягой к мировой истине Эффи не была. Скорее просто бледнолицей и унылой.       — Ей богу, мисси, ещё час или два, и на тебе осядет пыль, — миссис Смит укоризненно покачала головой, войдя в комнату и обнаружив девушку в том же положении, что и два часа назад. — И что это ты пальцы обсасываешь, как младенец?       Эффи нахмурилась, не сразу осознав замечание, но руку от лица убрала и положила на живот. Теперь она походила на труп в открытом гробу: во многом этому способствовала обивка нежного цвета магнолии и длинное ночное платье, доставшееся девушке от внучатой племянницы Флоренс, приезжавшей погостить пару лет назад. Наивная и ветреная Лорейн перебралась в Бруклин, чтобы быть поближе к мечте — она хотела стать королевой бродвейских подмостков (утопично-романтичная натура сказалась и на стиле одежды, и на образе жизни). Однако бурный поток Большого яблока оказался настолько непредсказуем и неукротим, что вместо света софитов огромной сцены, к которой так жадно тянулась, Лорейн получила лишь статус любовницы смазливого нувориша из местной богемы. По рассказам миссис Смит, всё закрутилось в короткий срок… за который, впрочем, родственницам так понравилось жить вместе, что любимая племяшка съехала через три с половиной месяца пребывания, не забрав с собой большинство вещей и получив вдогонку десятки проклятий от любящей тётушки. Почти четыре года покинутый хозяйкой гардероб ждал своего часа в чемодане на антресоли. И вот появилась ничего не имевшая Эффи. Может, о Бродвее (да и вообще о сцене) девушка и не мечтала, но сентиментальный стиль без ярких акцентов подходил ей почти идеально. Как и поза с посмертной фотографии.       — Думаю, я что-то потеряла.       — Счёт времени?       — Мотивацию двигаться.       — … Ох, — Флоренс с наигранным облегчением выдохнула. — Не волнуйся, дорогая, мы легко исправим это недоразумение — приготовь мне чай, будь любезна.       Женщина прошла мимо, грозно стуча об деревянный пол тонкой изящной тростью, остановилась у кресла, придержала свободной ладонью длинную юбку и села. Трость появилась в гардеробе Флоренс совсем недавно (с тех пор, как миссис Смит начала испытывать затруднения в передвижении), но уже успела стать неотъемлемой частью образа, словно завершающий штрих к портрету. Она не придавала старушке немощности, но скорее даже наоборот — возвышала авторитетность в глазах окружения. С тростью наперевес женщина выглядела как человек, способный одним лишь взглядом остановить шайку отбитых головорезов, оставаясь при этом хрупкой леди почтенного возраста.       Проследив за миссис Смит взглядом, впервые за последний час сместившимся с увлекательного созерцания потолка, девушка встретилась с требовательным выражением её немолодого лица и неохотно зашевелилась. Подол платья едва слышно зашелестел по жестковатому ворсу ковра, волочась следом за маленькими босыми ступнями своей хозяйки. Несмотря на ещё одно непонимание со стороны Флоренс, привыкшей надевать домашние туфли сразу после утреннего подъёма, Эффи доставляло удовольствие ходить без обуви: это была одна из тех незначительных мелочей, что приносили в жизнь нечто радостное и немного разбавляли печальное настроение, которое навещало девушку с неприятным постоянством. Хотя все привычки из предыдущей жизни, которые вернулись в этой, выглядели, скорее, как психологические костыли. В гармонии с унылым расположением духа, тело тоже делалось вялым и все движения сопровождались ленивой утомлённостью. Крайне медленно Эффи перемещалась по квартире и с видимым усилием передвигала предметы: чайник, наполненный водой, казался ей куском свинца, жестяная банка с чайными листьями весила не менее стоуна*, а донести наполненную чашку до гостиной и не уронить её, было настоящим испытанием. Испытанием, с которым волей-неволей приходилось справляться: всё же миссис Смит была для девушки благодетельницей.       Поставив чайник греться на плиту, Эффи забралась на приставленную к буфету табуретку, достала с полки фарфоровую чайную пару и опять задумалась.       Значило ли случившееся, что за прошедшие месяцы Баки удалось пробить оборону замкнутости и взрастить в девушке неподдельное доверие к себе? Что это не усталость и истощение побороли безопасность молчания, а неподдельное желание положиться на самого близкого в данный момент человека? Было ли именно это его изначальной целью для того, чтобы ответить на какие-то свои вопросы, касавшиеся её?.. Почему Баки?..       Баки, Баки, Баки…       То, что единым центром всех сомнений и неразберихи в чувствах был только он, выходило само собой. Но ловить ветер в поле голыми руками было проще, чем прийти к какому-то единому выводу. Часы похожих друг на друга размышлений копились, превращались в дни, а момент спокойствия никак не наступал.       «Я так устала» — плечи напрягались и в горле вставал не сглатываемый комок, стоило малейшему воспоминанию того вечера пересечь сознание.       «Я так хочу домой» — ком превращался в толстую и острую рыбью кость.       Настолько честной Эффи не была даже наедине с собой.       В тот вечер чудо помогло скосить под дурочку и списать всё на усталость, однако девушка сомневалась, что сможет прикрыть хоть чем-нибудь свою невероятную тягу быть с Баки излишне откровенной при следующей их встрече. Умом она понимала, что обстоятельства просто не могли позволить и самого крохотного момента симпатии. Сердце же, ратуя за преобладание иррационального начала, явно противилось подобному мнению и воспринимало его чистым бескомпромиссным злом. И равновесия между двумя полюсами можно было не искать.       На плите вскипел чайник. По ощущениям вскипело у Эффи в голове. Она слезла с табурета, на котором её и застал очередной приступ мозгового штурма, и принялась заваривать чай, раздражённая своей неспособностью перекрыть поток ни к чему не приводивших мыслей. Барнс фантастическим образом умудрялся нагло вклиниваться в её жизнь и путать карты, даже не присутствуя рядом физически. Прежде Эффи полагала, будто сама была тому причиной: хромало её восприятие парней (ввиду их отсутствия).       Сейчас уже и не знала.       — … Тебе и впрямь есть, над чем думать в такой ситуации? Он хороший парень, дорогуша. Не понимаю причину твоего замешательства.       Голос Флоренс, бесцеремонно прервавший цепь домыслов, прозвучал сухо и вовсе не теми словами, в которых нуждалась колебавшаяся душа. Ощутив недовольство от того, что женщине не пришлось даже имени называть, чтобы они обе поняли, о ком шла речь, Эффи недовольно сморщилась:       — Я не о нём думала.       Миссис Смит, уголок губ которой опасно потянулся вверх, недоверчиво хмыкнула:       — Разумеется.       — Между нами ничего нет.       Поначалу девушка честно думала, что её твёрдые слова и взгляд убедят старушку в вопиющем бессмыслии её заявлений, но если прежде поведение Флоренс излучало сомнение и лёгкий флёр насмешки, который она, по всем правилам приличия, не демонстрировала в открытую, то сейчас женщина даже не пыталась сдерживаться: разразилась гаркающим смехом, от которого сладко дремавший на подоконнике Герцог пугливо вскинул голову и навострил уши. Старушка хохотала так надрывно и сипло, что в какой-то момент Эффи всерьёз забеспокоилась: не задохнётся ли она?       — Милая моя! Да если бы в твои годы между мной и Робертом было такое же «ничего» — наши родители… упокой Господь их души… обвенчали бы нас, не дожидаясь помолвки!       Всё ещё пребывая на стадии категоричного отрицания очевидного (только по мнению окружающих), девушка гневливо сжала пересохшие от волнения губы, и, нарочно выдерживая угнетающую паузу, вернулась к софе.       — … Ваш чай.       — Благодарю, мисси. Не забудь, пожалуйста, что завтра утром у нас запланировано посещение ателье.       — Я помню.       — Славно.       Довольная собой, Флоренс сделала первый глоток и с удовольствием кивнула, будто Эффи ждала одобрения приготовленного ею чая.       Она не ждала.       И советов, и предложений мирно всё разрулить — тоже.       Пожалуй, если бы ей дали такую возможность, то девушка с удовольствием бы выключила мозг. Подобные мыслительные процессы влекли за собой омерзительные мигрени, сопровождавшиеся приступами ауры, от которых дефиниция выражения: «лезть на стенку» — теряла смысл. Поэтому, пережив период страданий от бесплодных дум, длинной почти в неделю, к исходу этого дня Эффи приняла самое правильное из всех возможных решение: выдохнула и отпустила ситуацию.       Ей казалось, что в их случае это был единственный выход из ловушки пятого угла*.

***

      Уже при следующей встрече выяснилось, что не только сама девушка твёрдо вознамерилась игнорировать ту неловкую сцену в тренировочном зале, но и принц Чарминг не имел никакого желания баламутить воду и расковыривать то, что считал душевными ранами. Проявленное уважение к невысказанному пожеланию провести границу неприкосновенности Эффи встретила с одобрением.       Правда на этом сердобольность и тактичность Барнса себя исчерпали. К следующему выпаду девушка оказалась настолько не готова, что едва поборола в себе порыв сбежать, трусливо поджав хвост. Если бы окружающие знали, сколько нечеловеческих усилий ей пришлось приложить, чтобы сохранить лицо — аплодировали бы стоя.       — … Ты всерьёз считаешь, что можешь просто взять и подкупить меня всякими… штуками?       — А у меня получается?       Эффи перевела взгляд с наклейки ресторана «У Джо» и посмотрела на нетронутый кусок вишнёвого пирога в тарелке. На два красных билета с ярким и громким логотипом «Взгляд в будущее»*. Потом на Джеймса. Опять на пирог, на билеты, снова на Джеймса. Взяла в руку вилку и отломила кусочек, опустив голову, чтобы не видеть, как лицо собеседника озаряет полная самодовольства улыбка. Позорную капитуляцию девушка оправдывала тем, что сиди на месте Баки кто-то другой (например, бариста Юджин из Чердака), то она ни за какие почести этого мира не согласилась бы на… да вообще ни на что.       — Так и подумал, — энергично кивнув, соглашаясь с собой, заключил Барнс.       Нечленораздельно проворчав несколько слов о том, как ей не нравилось быть для Баки раскрытой книгой, Эффи сделала большой глоток апельсинового сока (ещё одна взятка только не ясно, за что), вкладывая в этот жест всё накопившееся недовольство самоуверенным тоном собеседника.       Однако, когда она парой секунд позднее бросила осторожный взгляд исподлобья, то отметила про себя, что Джеймс был едва различимо бледнее, чем обычно. И это не игра света и тени. Не вымотанное сознание. Так люди бледнеют на первые сутки после бессонной ночи, которая становится результатом тревог и долгих, мучительных раздумий.       Вообще-то он с самого начала пребывал в довольно странном расположении духа. Эффи заметила, конечно же, не сразу. По мере развития диалога удалось прочувствовать изменения, которые никак не поддавались словесному описанию. Баки говорил, как обычно, улыбался, как обычно, спрашивал, как обычно… Но что-то в движениях — нечто взвинченное и ненатуральное — в мимике и поселившейся на дне глаз тени, выдавало его волнение с потрохами, вынуждая девушку присматриваться и примеряться. Даже странно, что она вообще увидела нечто настолько мизерное. Своих проблем и тараканов у Эффи было в достатке, чтобы добавлять к ним чужие, изучая микротрещины в механизированном образе идеального Баки Барнса.       — Ты в порядке?       Тихий вопрос. Ни к чему не обязывающий, ни в чём не уличающий и не мотивирующий. Простой вопрос. Дежурная вежливость. Вызвавшая безумный, беснующийся шквал неловкости и сожалений: в новой жизни Эффи никогда и ни у кого не спрашивала таких вещей.       Не удивительно, что, едва не подавившись, Джеймс опустил кружку на стол и с недоумением взглянул на девушку — вопрос прозвучал неожиданно. Или он не ожидал, что именно она будет тем человеком, который его задаст. Теперь Эффи в своих же глазах была до отвратительного пассивной и бездушной.       Нервно облизнув губы, сглатывая кофейную горечь вперемешку с вишнёвой сладостью, она перекинула левую ногу через правую и опустила руки к колену, сцепляя пальцы под ним в замок. Таким образом становилось легче побороть свои никому ненужные тяги: грызть заусенцы, прикусывать фаланги пальцев и прочее.       — Почему ты спрашиваешь?       Она молча уронила взгляд на свои ладони. С некрасивыми пальцами, явно соскучившимся по уходу и косметике. С серыми запястьями и синими венами. Сочетание должно было быть красиво, но нет. Поджала губы, с которых зубами срывала тонкую кожицу и съедала. Могла бы пошутить или ощериться, но продолжала молчать. Молчание сжирало нервы. Молчание выворачивало наизнанку желудок. Молчание… побуждало к чему-то нехорошему. Пробуждало нехорошее.       И правда, почему она спрашивала?       Наверное, потому что из всех семи миллиардов людей, существовавших на этой планете, она единственная, кто не имел никакого вшивого права испытывать интерес к состоянию другого человека. Такие вопросы предполагали хотя бы частичную взаимность, но, если бы Джеймс спросил в порядке ли Эффи, она бы, испытывая безумный стыд, солгала ему, не моргнув и глазом.       — … Стив бросил учёбу.       Но это Джеймс. И это Эффи.       — Что?       У них с самого начала всё было как-то неуклюже, нелепо и странно. Настолько, что это уже выбивалось в разряд нормального. Просто в очень узких кругах.       Барнс повёл плечами — случай его явно злил и больно жалил — и повторил:       — Бросил учёбу. Оказывается, ещё в феврале. Решил, что ему работать сподручнее, чем конспекты писать и кисточки в руках держать.       Новости Эффи удивили. Но ещё больше её удивило то, как певучая бодрость медленно уходила с его лица и из его голоса с каждым произнесённым словом. Как брови тяжело надвигались на глаза и хмурились, как досадливо сжимались губы. Он был… расстроен. И не пытался, в отличие от девушки, отгородиться и показать, что к ней его проблемы не имели никакого отношения. Может быть, в самом начале Баки хотел казаться таким же, каким был всегда, и ничего бы не потерял, если бы его разочарование прошло мимо. Но как только Эффи своим неосторожным вопросом умудрилась выдавить из него всю наигранную радость, он ничего не стал скрывать.       — А Стив объяснил… почему?       Джеймс Барнс всегда был с ней честен. Поэтому Эффи никогда не смогла бы прогнать его.       — Разбежался. Только сказал, что ему это не нужно. Не ощущает себя полезным, когда в аудитории лекции слушает. А пытаться вразумить идиота — всё равно, что в закрытую дверь стучаться. Я попробовал — поцапались мы знатно. Хотя, честное слово, вместо совета лучше бы дал ему по роже: Сара деньги на учёбу копила столько лет, и всё без толку.       Задумавшись, Эффи вспомнила Стива. Потом вспомнила все стереотипы о бунтарском поведении подростков, отражённые в фильмах и сериалах. Снова подумала про Стива. Тинейджерская революция двадцатилетнего парня казалась проявлением слабоумия, а не характера… если это вообще был бунт. Вспоминая выставку, рыцарские подвиги и статус национального героя, которыми будущее наградит парня, не страшащегося риска, Эффи могла предположить, откуда в его героизме росли ноги. Вот они какие — зачатки высоких моральных принципов Капитана Америки.       — Тебя это так волнует? — Девушка слабо улыбнулась. То, что Баки в такой острой форме реагировал на поступки Роджерса, которые считал тревожными и опасными, выглядело для неё мило и заботливо. — Что у Стива не будет диплома.       — Не то, чтобы я трясся за его светлое и безбедное будущее и ночами рыдал в подушку от переживаний. Стив такой, что нигде не пропадёт. Просто… — Баки обречённо вздохнул. — Он толковый парень, Эффи. В ладах с головой и руки из правильного места растут — странно растрачивать это, сортируя книги на полках или разгребая антиквариат в лавке, имея возможность использовать в нужном направлении…       — Кто знает, вдруг его карьера не будет связана с миром академических достижений? — Эффи прикоснулась губами к краю чашки и сделала большой глоток. Может, есть ей и не очень хотелось, кофе девушка всё равно пила. Горький. Без добавок. Всего месяц назад приплатила бы за двойную порцию молока. Теперь соскребала языком вязкую, прилипшую к нёбу горечь и не ощущала былой мерзости. Посмотрела на Джеймса. Он высказался, так почему ему не становится легче? Тень между бровей никак не уходила и лёд в глазах не таял. — … Тебя не волнует, что он бросил учёбу, — догадка была смехотворна. И всё же Эффи не постеснялась высказать её вслух, глядя на то, как Баки передёрнуло. — Тебя нервирует, что он не сказал об этом сразу.       В яблочко, чёрт возьми. Прямое попадание в рану.       Он мотнул головой в сторону, словно прогоняя что-то. Какую-то мысль.       — Ну, мы уже не дети, — убеждал сам себя. — Но иногда… иногда я думаю, что самостоятельность Стива — самая поганая и ребяческая черта в его характере. Не обязательно проходить через всё одному.       Как и тебе — его невысказанный упрёк застрял у Эффи в горле механической колкостью, которую она поторопилась запить. Нет. Ни за что. Она не пустит его. Больше нет. Ему должно быть достаточно места в её жизни и голове.       — Знаешь, кто ты?       Он внимательными, искавшими правду глазами попытался получить подсказку в выражении лица девушки и неуверенно предположил:       — Идиот, который ищет двойное дно там, где его нет?       Отстранённо наблюдая за бурой каплей кофе, скатившейся с гладкого края чашки, Эффи усталым, неповоротливым жестом покачала головой.       Она уже довольно долгое время пыталась понять, каким выражением или даже словом описать всё, что для неё воплощал Джеймс. С ним становиться «чуть больше», чем со всем остальным миром, входило в разряд естественных вещей. Чуть больше активной, чуть больше весёлой, чуть больше разговорчивой. Единственное «чуть меньше» нисколько не тревожило, потому что напряжение — то качество, которого в девушке всегда было слишком много. От такого количества людей пополам ломало.       Паранормальная особенность Барнса заключалась в том, что ему хватало той Эффи, которая по легенде ничего не знала о прошлой себе и о той реальности, в которой существовала. Он находил настоящее там, где на первый взгляд не было вообще ничего.       — Ты хороший человек, Джеймс.       А правда заключалась в том, что если бы не он, то Эффи уже давно сошла бы с ума.

***

— Знаете, каково это — учиться спать? — К сожалению, не доводилось испытывать. — [смех] Какая вы странная, доктор, [смех] «к сожалению» — скажете тоже. Если что, то я не рекомендую. Крайне пренеприятный опыт. — Который вам приходится переживать заново? Если обратить... Эффи, опять. Ваши руки. Спасибо… Если обратить внимание на ваше поведение. И на то, что говорила миссис Годфри при нашей первой встрече. [шорох] — … Я… просто ещё не привыкла. Но я работаю над собой. Так что смогу. Со временем. — Время — плохой лекарь, Эффи. — Поэтому я посещаю психотерапевта.

***

      Кровь набухала на кончике носа и тяжело срывалась на дно раковины тут же уносимая тонкой струйкой проточной воды в сток. Эффи знала, что нельзя держать голову опущенной при кровотечении, но у неё совершенно не было сил, чтобы напрячь мышцы шеи. Организм пытался бороться со слабостью. Сознание — с шорохами в углах и демонами в тенях. Первый процесс был болезненным, второй — выматывающим. Эффи понимала, что вредит самой себе, пытаясь найти нечто потайное там, где его могло не быть вовсе, но бороться со своими опасениями у неё тоже не находилось сил.       Где-то за спиной, стоя в дверном проёме уборной, дожёвывала свой сэндвич необыкновенно тихая Долорес.       — Я в порядке, — тихо сказала ей Эффи, хотя сомневалась, что девушке было хоть какое-то дело. — Спасибо, что помогла дойти.       В затянувшемся молчании, на протяжении которого официантка настораживающе подпирала плечом дверь, снисходительный вздох с её стороны прозвучал как издевательство.       — … Первое время всегда так, — вдруг протянула Лола (ласковое прозвище от Юджина), вынудив девушку обернуться. — Когда я только устроилась, то пахала круглые сутки — чуть кровью не захлебнулась. Первые два месяца были как сраное чистилище. Пришлось выбирать между голодной смертью с аттестатом об окончании школы в руке и бедной жизнью со славой пустышки, неспособной получить базовое образование.       Эффи не понимала, с чего бы заносчивой красотке так расщедриваться на откровения о своих личных делах, и не очень хотела с кем-либо обсуждать своё паршивое состояние… Но прежде, чем успела поймать себя за язык, уже проявляла лишний интерес:       — Что тебя останавливало от смены работы?       — То, что только здесь меня не оценивали, как дойную корову на ярмарке: ни Тед, ни Юджин, — Долорес небрежно бросила в мусорное ведро бумажную упаковку от сэндвича и откинула с плеча буйные рыжие кудри. — А Ньюман был единственным, кто открыто сказал, что взял на работу симпатичную мордашку, способную привлечь посетителей, а не потрясающую расположенность к труду. Скупердяй меня честностью покорил.       С пониманием кивнув — грубая, беспардонная искренность была в стиле шефа — Эффи зажмурилась и прислонила холодную, мокрую от воды ладонь ко лбу. С носа уже не капало, но появилось неприятное ощущение забитости, от которого хотелось сунуть внутрь палец и выковырять мешавший сгусток свернувшейся крови.       — Ну, а теперь приводи себя в порядок, и за работу, Белоручка. Терпи — до конца смены не так много.       Отвернувшись от неё обратно к раковине, избегая при этом любого зрительного контакта с собственным отражением, Эффи принялась плескать себе на лицо, чтобы смыть пятна, успевшие засохнуть. Хорошо, что не попало на одежду.       — Спасибо, Долорес…       — Не стоит — это не от большой любви к тебе. Я просто не хочу на всю неделю стать центром осуждающих взглядов Теда.       Круто развернувшись на носках туфель, Лола гордо удалилась, забрав с собой ощущение физического присутствия и оставив Эффи на съедение её собственным мыслям. Наедине с неуютным, пронзительным ощущением пристального взгляда, липко вцепившегося во всё тело.       Любой адекватный человек, узнав о том, какие сны видела Эффи, сказал бы, что её нежелание засыпать из страха перед ними просто смехотворно. Не было ничего кошмарного. Никаких чудовищ, преследований и парализующих сознание образов. Только бескрайнее бело-голубое небо, холмы, причудливо изгибавшиеся, сверкавшие в лучах белого солнца ручьи, благородный изумруд перелесков и цветы, цветы, цветы… Воздух переливался густой ягодной сладостью, природной травяной горечью и свежестью прохладной пресной воды. Запахи, от которых кружилась голова и возникала необъяснимая потребность глотать воздух, наполняли всё вокруг. Звуки здесь тонули, усиливая пьяный дурман. Эффи эта лишённая человеческого присутствия гармония больше не успокаивала — только пугала.       Демон, наверняка существовавший только в её голове, сказал: «Спроси у холмов». Он что-то показал, что-то приоткрыл, только девушка не запомнила.       Эффи не хотела ему доверять, но однажды отчаяние захлестнуло её всю с такой силой, что боль согнула пополам, как самый жестокий и сильный удар под дых. Сперва Эффи действительно спрашивала: «Кто?.. Зачем?.. Почему?.. Как долго?..». Затем кричала. Если бы она так орала в реальном мире, в доме полопались бы стёкла. Просила. Угрожала. Умоляла. В какой-то момент показалось, что сорвётся на слёзы. Это ведь был сон. Плакать во сне не считается позорным, правда?       Потом поняла — её обманули. Образ высшей цели и истинность — не более, чем сюжетная уловка, чтобы привлечь зрителя. А вся эта невообразимая красота с самого первого сна была ловушкой. Бесконечной, изматывающей западнёй, в которой Эффи не могла спрятаться. Потому что это было не снаружи — это было внутри. Сидело в ней, как смертельная зараза, ожидавшая своего звёздного часа. И девушке приходилось бродить. И размышлять, и бередить раны, и давиться горьким бессилием, ожидая один и тот же исход.       Лечь в сухую, тёплую траву и закрыть глаза.       Чтобы открыть их и вдохнуть немного реальности в своё помешательство. Лавандовое саше, парафин оплавленных свечек и лакированное дерево. Пять часов борьбы разума со сверхъестественным. Семь — на циферблате будильника. Впереди неизвестность.       Снова. И снова. И снова…

***

      Всемирная Выставка, на которую Баки и вручил девушке билеты, оказалась событием тантрического масштаба. Люди на несколько дней закрывали магазины и мелкие предприятия, брали отгулы на работе и отпрашивали детей из школы, чтобы организовать поход на Ярмарку, как на официальное мероприятие. Её значимость в жизни общественности была огромна не только сама по себе, но и получала пристальное внимание тем, что дата её открытия перекликалась со днём сто пятидесятой годовщины инаугурации Джорджа Вашингтона. Того самого, который сверкал на долларовых купюрах с незапамятных времён. По крайней мере, так сказал Джеймс, и у Эффи не было причин ему не верить.       — Он положил руку на Библию и сказал: «Да поможет мне Бог». И с тех пор это своеобразная традиция каждого президента. Очень сентиментальная, но вроде работает складно.       — Интересно, если бы что-то в его президентстве пошло не по плану, то он бы также прилюдно свалил свой провал на Бога?       — Эффи, у тебя хобби, что ли такое — отвечать тяжёлыми философскими вопросами?       — Просто я думаю, что «Богу» наплевать. Вот и всё.       Неуважительной к первому единогласно избранному президенту США* Эффи показаться не очень хотела, но эти прилюдные монаршие клятвы Господу вызывали у неё душный скептицизм и желание расковырять, разобрать по буковкам эти присяги. Свои сомнения во всяком божественном начале она выстроила ещё в детстве: после прямой трансляции Си-Эн-Эн одиннадцатого сентября две тысячи первого года*. Курс мировой истории эту позицию лишь укрепил, и с тех пор Эффи не особо стремилась что-то менять в отношении ко всему религиозному.       Может, той традиционной христианской религиозностью она и не обладала, но вместо этого умудрилась обрести искреннюю веру в то, что судьба соткана из случайностей и совпадений, хитросплетения которых составляли человеческую жизнь. Случай забросил её в Бруклин. Череда невероятных совпадений столкнула со Стивом (будущим Капитаном Америка), а затем привлекла в и без того усложнившуюся ситуацию Баки… В подобном контексте девушка, никогда не боявшаяся паранормального, стала испытывать перед могуществом чего-то сверхъестественного настоящий ужас. Тени в углах и шорохи в пустых комнатах превращали лёгкую тревожность от неизвестности в аттракцион параноидальных заскоков. Как следствие этого, из головы Эффи напрочь вылетел страх перед реальностью.       Ножи и пистолеты? Да, но как на счёт перебоев электричества во время ночного урагана?       Физическое и сексуальное насилие? Безусловно… однако разве силуэты в занавесках и зловещие образы в зеркалах не ввергают в отчаяние и бессилие не меньше?       Перемены в восприятии сформировались за две или три недели — к маю бешеное напряжение сделало из Эффи почти идеального сотрудника. Ньюман впервые не высказал ни единого замечания, а в кругу коллег поползли громкие слухи самых разных направленностей. Девушка слышала каждый из них, но продолжала молчать и даже на вопросы Теда отвечала размыто и с большой неохотой. Она натирала посуду до товарного блеска, пропускала обеденные перерывы, предпочитая наводить порядок в служебных помещениях, занималась уборкой зала до открытия и задерживалась после закрытия ресторана. С таким ритмом жизни выгорание было лишь вопросом времени. Как и то, что рано или поздно должен был наступить момент, когда Эффи получит тот бесценный урок, который запомнится ей на всю оставшуюся жизнь.

***

— Урок? — Да. Очень важный. Немного жестокий, но… да. Важный. — В чём заключается его суть? [пауза] — … Нельзя забывать, что ты в первую очередь человек. Никогда. Человек уязвимый, смертный и… [шорох] не важно... А ещё нельзя терять связь с реальностью. Я так углубилась в этот мистицизм, что перестала замечать окружение. Совсем. Как будто «настоящее» было только в моей голове. Я была той, кто позволял демонам из тени и призракам из снов эмоционально меня калечить и внушать страх, и это едва не стоило мне жизни. Вы правильно сказали, мадам доктор: помогает самоанализ. А самокопание… оно только разрушает.

***

      «Можно научиться правильно дышать, чтобы пропустить боль через себя. А можно причинять боль другим, чтобы заглушить свою. Так вот: первый способ потребует уйму времени, а второй уничтожит в тебе человека.».       Мамины слова Эффи вспомнила, когда грабитель, подумав, будто она замыслила побег или нападение на него, вцепился девушке в волосы и швырнул в стеллаж с продуктами. Боль разошлась от левого бока под лопаткой к бедру и плечу. Болезненно промычав сквозь сжатые губы, Эффи съехала на пол и осталась там, не в силах пошевелиться.       Этот… город.       Этот проклятый, полный жестокости и насилия Бруклин.       Или это не город? Это люди, растерявшие свою человечность, потому что в них оказалось слишком много боли, с которой они не умели справляться?       Кожа горела от жестокой хватки, будто запечатлела пекущий след чужой агрессии. Аккуратный узелок жёлтого платка съехал на затылок, запутавшись во взъерошенных волосах. На подоле юбки расплылось жирное пятно. Горчичного цвета платье выглядело совсем новым, оно было скромного фасона с треугольным воротником и тонким белым пояском — Эффи только вчера забрала его из ателье после ушивки. Впервые надела на выход. Возможность носить вещи по размеру разбилась, как бутылка оливкового масла, осколки которой лежали возле коленей. Гипнотизируя ужасное пятно, въевшееся в ткань, девушка держала дрожавшие руки над головой и вдруг подумала о том, что не сможет спасти чёртову одежду. Мысль о том, что она не сможет спасти собственную жизнь, почему-то, сознание не пересекла. Словно что-то отвергало саму концепцию возможной гибели. Хотя окоченевшее в страхе тело и задушенный в момент вдоха где-то в тесном пространстве между лёгкими и диафрагмой испуганный визг полностью это опровергали. Верить отчаянно не хотелось — кто вообще станет врываться среди бела дня в простую бакалейную лавку с целью вытрясти из её кассы все скудные деньги?       Тем не менее, вот они: трое горемычных, волею случая оказавшихся заложниками ситуации. Как в кино. Только чудесного спасителя ждать было неоткуда.       Эффи прокручивала в голове тот февральский случай, слава которого привела к их с Баки встрече, и цифры из газетной статьи, отпечатавшиеся в памяти тем же типографским шрифтом, плыли в воображении. Одно ограбление. Два летальных. Тридцать долларов, украденных из кассы. Четыре огнестрельных ранения…       — … Я сказал всё вынимай!       Предупредительный выстрел шарахнул в тишине бакалеи взрывом противопехотной мины. Эффи сомневалась, что звук из увиденной однажды киноленты про войну мог быть настоящим, однако у её страха были велики не только глаза, но и уши.       Заложники вздрогнули почти синхронно. Кто-то взвизгнул так душераздирающе и панически. Судя по тому, что у всех, кроме неё, были закрыты рты, кричала сама Эффи. Просто не отдавала себе в этом отчёт. Как и во многом другом. Она почти ничего не слышала — мозг беспомощно пытался овладеть пониманием ситуации и найти из неё выход, но только сигнализировал об ошибке.       Давление. Стук в висках. Перед глазами чёрные круги и пятна, сливавшиеся в пелену. Голова тяжёлая. Ужасно хотелось лечь. Прямо на пол. Прямо в лужу оливкового масла и стекла. Может, боль отрезвит? В сознании цифры: одно ограбление, два летальных…       Два мёртвых тела, которые никогда не воскреснут.       «Я не хочу!»       В желудке завязывался узел. Больно до истерического воя и тошноты.       Их застрелили. Насмерть. Не будет второго шанса. Ни у них, ни у неё. Сны её не убьют. Пуля — наверняка.       «Я не хочу!»       «Джеймс…»       Вдохнуть, вдохнуть, вдохнуть! Срочно, немедленно!       Боялась до одури, но не плакала… Наверное, лучше бы плакала.       Она думала, что вооружённый грабитель пальнул в потолок. Но когда услышала грохот, то осознание прошило замёрзший мозг насквозь раскаленной акупунктурной иглой — выстрел был произведён в живую цель. С таким звуком не разбивались потолочные панели и не обваливалась штукатурка. Так падали навзничь человеческие тела.       Один из преступников упал прямо перед кассой. Его стон вперемешку с бранью сообщника смяли мысли в кашу.       «Случайный выстрел». Чувства в разнобой.       Случайныйвыстрелслучайныйвыстрелслучайныйвыстрел…       С л у ч а й н ы й в ы с т р е л.       Эффи с трудом повернула голову и отчаянно выдохнула. Вопросы в её опалённом паническим страхом сознании посыпались один за другим:       Куда попала пуля? Прошла насквозь? Какие органы повредила? Раздробилась в теле или нет? Как быстро он умрёт, если ему не помочь?       «Хочу ли я… помогать?»       Всё в ней противилось этому. Всё орало, царапалось и верещало, призывая оставить его умирать. Агрессия и злость были такими всепоглощающими, что в глазах взрывались динамитные шашки. Этот человек… был ли он ещё таковым после сделанного?.. он ранил её, сделал ей больно и угрожал. И ради него она должна была остаться вместо того, чтобы сбежать, и попытаться что-то сделать?       Ради него?       Ну уж нет.       Ублюдок может катиться к чёрту.       Вдох. Выдох.       — Выз… — сглотнула — будто протолкнула через глотку репейник. — Вызовите неотложку, он теряет кровь.       Поползла. Не могла встать, поэтому ползла на коленках прямиком к телу, попутно шаря глазами по округе, пытаясь найти что-нибудь подходящее для оказания первой помощи.       «Можно причинять боль другим, чтобы заглушить свою… и это уничтожит в тебе человека.».       Эффи такой исход не устраивал.       — Что вы делаете?.. Мисс?       — Спасаю своё человеческое достоинство.       Осознала она не сразу, но вдохнуть как следует просто не получалось. Страх вырывал из власти контроль даже над собственными лёгкими: те лишь судорожно сокращались, приводя девушку в состояние немыслимо горячей паники. Она вся вспотела, мелкая дрожь сотрясала напряжённые руки и прижатые к ране ладони — пуля не прошла насквозь. На тыльных сторонах пальцев высыхала чужая кровь, горевшая яркими пятнами на фоне до серости бледной кожи. Вокруг них нарастала непонятная суета, но Эффи казалось, что если она упустит из виду даже малейшую перемену в состоянии мужчины, то он станет первым пациентом, умершим у неё на руках. Поэтому её взгляд намертво приклеился к его лицу. Грязному и некрасивому. От его одежды исходило помойное зловоние и запах немытого тела. Это напомнило девушке о случае в клинике, когда ей — подростку, появившемуся в больнице лишь на пару дней, чтобы получить опыт в качестве санитара, — пришлось ухаживать за бездомным, попавшим в стационарное отделение после оказания ему неотложной помощи. С одной лишь разницей: бездомный не таскал её за волосы и не направлял дуло пистолета между глаз, прежде чем получить травму.       — Вам нельзя терять сознание, понимаете? Говорите со мной, — вспоминая инструкции и раз за разом выкручивая, выворачивая их вдоль и поперёк в попытках найти что-то новое, способное помочь, девушка всё больше отчаивалась, понимая — от неё ничего не зависело. Вообще. Драгоценное время уносилось прочь, лишь приближая к раненому мужчине смерть.       Звук на фоне ощутимо менялся, становясь чужеродным, неестественным для могильно-тихой бакалеи: хлопало и дребезжало совсем по-уличному. Кто-то кричал. Вернее, ругался так, как не ругались даже на кухне Чердака в разгар наплыва посетителей.       — … Скорая уже прибыла?       — Носилки сюда, живо!..       — Мисс, вы не ранены?       Кто-то приблизился к Эффи со спины и положил тяжёлую… ужасно тяжёлую руку на плечо.       — Не отвлекайте — нельзя ослаблять давление! Сами будете ему лёгкое, как шарик воздушный надувать, если случится коллапс!       Девушка дёрнулась, надеясь сбросить нежелательное прикосновение, способное разрушить тот несчастный, хлипкий баланс, напоминавший о грузе ответственности и не позволявший удариться в истерические метания.       — Позвольте врачам заняться этим.       Низкий мужской голос, которого она не слышала прежде, разорвал пелену животного ужаса, окутавшую сознание.       Эффи замерла. Несколько секунд не происходило ровным счётом ничего. Ощущение тяжести на плече и чужое присутствие рядом с ней никуда не уходили. Девушка дёргано повернула голову к источнику голоса, ожидая увидеть за собой лишь пустоту.       Первым делом в глаза бросились цвета полицейской формы. Затем — белая врачебная роба с красными нашивками. Оказавшиеся в бакалее мужчины смотрели на неё, как на умственно отсталую, и девушке это совершенно не нравилось.       — Вы можете отпустить, — повторил врач из бригады скорой помощи.       Одеревенело кивнула. С некоторым усилием отняла руки от раны и отодвинулась в сторону… отползла. Тело совершенно обессилело. Из носа тут же обильно и горячо потекло, скользко заползая под верхнюю губу. Эффи цокнула, подняла запястье чистой стороной к лицу и попыталась стереть.       — Вам нужна помощь? — Осторожно уточнил полицейский, который находился ближе всех к ней.       Эффи не ответила. Только глумливо, почти зло улыбнулась, обнажив розовые от крови зубы. Все эти цветы и холмы. Тени и шорохи. Призраки и демоны. Всё может катиться в бездну. Кошмары... они в подсознании, а боль в реальности.       Вдох. Выдох.       К чёрту.

***

— … Думаю, мне нужен перерыв, док. — Мне, кажется, тоже.