Абсолютный ноль

— Что произошло? — спросил он себя. — К числу павших героев меня как будто пока не отнесешь. Хотя еще не все потеряно. (Джон Р.Р. Толкиен, «Хоббит»)

Стив видел свет и не чувствовал боли. Смерть — первое, что пришло ему в голову. Наконец-то — второе. Он дышал, и легкие наполнял воздух, а не ледяная вода. Стив вспомнил ощущение обжигающего холода, вспомнил мелкие иголочки боли, превращающиеся в океан, подобный окружающему его океану, и ужас сковал его не хуже льда. Он не мог дрожать. Он не мог кричать. Он не мог даже пошевелиться. Но холода больше не было. Стив открыл глаза, свет стал ярче и тусклее одновременно. Он смотрел в странно далекий потолок, и не видел его источника. Он смотрел в странно далекий потолок и видел стыки серых панелей, мелкозернистую текстуру незнакомого металла. Это — Ад? Это — Рай? Это — Чистилище? Это — ГИДРА? Он вздрогнул. Мышцы послушно сократились и расслабились. Ни наручников, ни веревок, ну, или он их не ощущал. Стив осторожно повернул голову, налево, потом направо, но стены, чисто белые, без единого опознавательного знака тоже не говорили ему ни о чем. Он медленно сдвинул руку, упираясь предплечьем в матрас, собираясь, если не встать, то хотя бы сесть и оглядеться уже нормально. Хлопнула дверь.  — Воу, воу, не торопись, кэп! — шаги быстро приближались, потом над ним навис черный парень, совершенно не похожий на Гейба, положил ладонь на плечо, надавил. — Врачи тебя, конечно, осмотрели, но лучше еще полежать. Он не умер?  — Где я? — в горле заскребло, захрипело. Стив откашлялся и повторил вопрос, парень нахмурился, вздохнул почти страдальчески.  — Это очень сложно объяснить, — ладонь с его плеча исчезла, не-Гейб сделал шаг назад, потер рукой шею. — Особенно так, чтобы ты поверил. Где Гейб? Где Коммандос? Где Пегги? Где полковник Филлипс? Кто выжил в штурме той Базы, кто погиб? Кто еще погиб? Почему он выжил?  — Это Германия или Лондон?  — Ох, — парень нахмурился снова, покачал головой. — Это Нью-Йорк, капитан Роджерс. Это Нью-Йорк. Стив закрыл глаза. Неделю назад Баки упал. Вчера они начали операцию по захвату последней базы ГИДРЫ. Около восьми часов назад он поднялся на Валькирию вместе со Шмидтом. Около четырех часов назад он попрощался с Пегги и с жизнью. Около трех часов назад он в первый раз вдохнул ледяную воду вместо оставшегося в кабине воздуха. Минут десять назад он умер. Он жив. Он в Нью-Йорке. Он жив.  — Стив? Стив открыл глаза. Черный парень стоял на полшага ближе, чем раньше, черный парень — совсем, совсем не Гейб — смотрел на него, черный парень звал его и, кажется, не в первый раз.  — Кто выжил после штурма? — спросил Стив, и лицо парня исказило что-то странное, подозрительное, нечитаемое. Стив рывком сел, игнорируя головокружение и шум в ушах, поднялся, плитка под босыми ногами показалась ему ледяной. — Кто еще выжил? Кто ты? Как меня спасли? Он шагал вперед, а парень отступал и отступал, пока не уперся в стенку. Парень смотрел на него с неожиданной жалостью в глазах. Дверь снова хлопнула.  — Капитан Роджерс, назад! Их было много. В его жизни бывали и более неравные драки.  — Капитан Роджерс, шаг назад, или мы будем вынуждены, — человек в черной форме достал то, что выглядело, как оружие, — применить силу. Оружие, которого он никогда не видел. ГИДРА. Стив сжал кулаки.  — Две тысячи двадцать четвертый, — вдруг произнес черный парень, встав перед ним и глядя прямо в глаза. — Сейчас две тысячи двадцать четвертый год, Стив. Прошло восемьдесят лет. Ты в Нью-Йорке, США. Кулаки разжались. Неделю назад Баки упал. Десять минут назад Стив умер. Прошло восемьдесят лет.  — Нет, — сказал он. — Нет. Человек в форме убрал оружие. Черный парень — не Гейб, но Гейб жив? Кто-нибудь вообще еще жив? — покачал головой и попытался положить руку ему на плечо. Стив отшатнулся. *** Он даже не знал, почему поверил во все и сразу, но он шел, и шел, и смотрел, и понимал, что поверил не зря. Это было правдой. Это — было. Дело в том, что он не знал, что сказать, и не знал, что думать. Это был все еще Нью-Йорк, но это был другой Нью-Йорк. Это были все еще люди, но это были другие люди, совсем другие, и они смотрели на него с ужасом и восторгом, они пялились и одергивали друг друга, на них была одежда, которую он даже неприличной назвать не мог — в голове не укладывалось, что кто-то мог одеваться так. Так выглядеть. Все было по-другому. Черный парень, который представился, как Сэм, вел его по зданию и говорил, говорил, говорил, а у Стива кружилась голова и перехватывало горло. Он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы почувствовать боль. Почувствовать, что это реально. Восемьдесят лет. Он видел город в окнах. Это был не тот город, где он вырос, не тот город, где он жил. В этом Нью-Йорке больше домов, больше людей, больше света. В этом Нью-Йорке улицы — та их часть, что он успел заметить, — были переполнены машинами, и он не мог представить себе таких машин. Похожих, на те, что он знал. Совсем других. Это реально, реально, реально…  — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил его Сэм, когда он запнулся, замирая у последнего окна, прилипая взглядом к огромному, больше, чем в кинотеатрах, экрану на здании напротив, где улыбалась, подмигивала и жестикулировала полуголая женщина.  — Да, — сказал Стив. Что еще он мог сказать? Два часа назад он умер. Прошло восемьдесят лет, и новый мир был слишком большим, слишком ярким, слишком быстрым, слишком блестящим. В нем было так много звуков, что он снова чувствовал себя глухим на одно ухо, просто не в силах осознать их все. В нем было столько цвета и света, что у него болели глаза. В нем было столько людей, что он хотел исчезнуть. Он жив. Неделю назад Баки упал. Два часа назад он умер. Он жив. Прошло восемьдесят лет. Сэм отвел его в комнату до боли похожую на лабораторию или больничную палату: слишком много белого цвета и света, слишком мало уюта. Сэм усадил его в кресло, слишком мягкое и слишком жесткое одновременно, Стив даже не знал, что так бывает. Сэм спросил, есть ли у него вопросы, и Стив неопределенно пожал плечами в ответ. У него были вопросы, так много вопросов, но он не могу сформулировать ни один из них, он не знал, с чего начать. Сэм сказал ему, что это МЕЧ. Что это место принадлежит организации под названием МЕЧ вернее, а до этого принадлежало организации под названием ЩИТ, а до ЩИТа был СНР, который он, наверное, помнит. Стив помнил. Сэм сказал ему, что СНР в ЩИТ превратила еще Маргарет Картер, и это так Стив узнал, что Пегги больше нет. Сэм сказал, что она умерла относительно недавно, меньше десяти лет назад. Если сравнивать десять и восемьдесят — это действительно недавно. Стив кивнул. Мир изменился, сказал ему Сэм, мир очень сильно изменился — и Стив кивнул снова. Сэм сказал, что сейчас победили многие болезни, о которых он, наверное, помнит, и многие, о которых никогда не знал, потому что их еще не существовало в его время. Сэм сказал, что до недавнего времени, все было существенно лучше с безработицей и доступностью еды и ночлега. Сказал, что Стив узнает обо всем подробнее, потому что ему, конечно же, покажут и книги, и фильмы об истории и современном мире. Сэм сказал, что оскорбления изменились тоже, что изменились правила приличия, и Стив не может больше называть его черным, потому что только черные могут называть себя черными.  — Я — афроамериканец, — сказал Сэм. Стив кивнул. Сэм сказал, что он не может предполагать пол и ориентацию кого-то просто по внешнему виду. Сэм сказал, что люди вправе выбирать, кем им быть и кого любить. Сэм сказал, что знает, что у Стива нет проблем с этим, но считает нужным предупредить. Стив хотел спросить, откуда он знает. Стив кивнул.  — У тебя есть какие-то вопросы, на которые я могу ответить сейчас? — спросил Сэм. Стив кивнул и не сразу осознал, что кивнул.  — Ты работаешь здесь? — на самом деле он просто не знал, что спросить. Он не придумал вопрос.  — Не совсем, — ответил Сэм, улыбаясь мягко и гордо, немного напоминая Гейба то ли взглядом, то ли изгибом губ. — Я — Капитан Америка. Стив кивнул. Прошло восемьдесят лет. Он жив. Когда Сэм отвернулся, он слизнул кровь с пропоротой ногтями ладони, чтобы не капать на слишком белый ковер. Сэм отвел его обратно в комнату, слишком похожую на камеру или палату, и предложил отдохнуть. Стив не спорил, спорить было бессмысленно. Он хотел уйти, но совершенно не представлял — куда. Когда он спросил, кто еще жив, Сэм отвел глаза и честно признал:  — Никто. В принципе, ожидаемо. От этого не становилось менее больно. Баки упал неделю назад. День назад они штурмовали базу ГИДРЫ. Несколько часов назад он утопил самолет и умер. Прошло восемьдесят лет, и мертвы все, кроме него. Что за жалкая ирония? *** Они принесли ему книги, они принесли ему черную блестящую доску и назвали ее «планшет». Они показали ему как пользоваться этой доской и спросили, есть ли у него вопросы. Он хотел спросить: «Почему я?» Он хотел спросить: «Зачем все это?» Он хотел попросить их добить его из чистого милосердия. Он сказал:  — Нет. Он спросил, когда придет Сэм, и услышал в ответ нечто неопределенное. Он подумал, что у нового, более правильного, более подходящего к этому новому миру Капитана Америка нет времени на то, чтобы возиться с внезапно вынырнувшим из прошлого пережитком другой эпохи. Он погрузился в чтение. Он узнал, что война закончилась в 1945, узнал об Акте капитуляции Германии и Полянской битве. Он узнал о Хиросиме и Нагасаки и отложил доску, и долго хватал воздух ртом, как будто вернулась астма, как будто суперсолдат может умереть от разрыва сердца, как будто суперсолдат может умереть от стыда за свою страну, как будто он мог их остановить тогда и вообще может умереть. Он вернулся к чтению. Он узнал о Холодной Войне. Он узнал, как СНР стала ЩИТом, узнал, как Пегги превратила исследовательский резерв в самое опасное разведывательное агентство в мире. Он узнал об Афганистане и Ираке и задыхался снова, потому что это… … это было так неправильно. Прошло восемьдесят лет. Он жив. Медицина и прививки, рак и спид. Оспа, полиомиелит, скарлатина — все то, что осталось только в его памяти. Новые и старые болезни, операции и процедуры. В этом мире люди могли жить, казалось, вечно. Они лечили туберкулез. Стив вспомнил маму и изоляторы его юности, содрогнулся и закрыл раздел. Следующий был не лучше, и он хотел закрыть тоже, но читал, читал о расовой сегрегации, о «Законе об исключении азиатов» (Стив помнил его, это была еще его жизнь, его время), вспоминал Мориту и не чувствовал ничего кроме густого стыда. Он читал о Мартине Лютере Кинге, о «Ходьбе во имя свободы», о деле Браун против совета образования и девятке из Литтл-Рок. Он читал о беспорядках в Цинциннати, и думал, что жил с этим, думал, что в чем-то его страна была не лучше фашистов. На самом деле, он не знал, что думать. Стив нажал на кнопку, заставив доску погаснуть, и закрыл глаза. Неделю и два дня назад Баки умер. Два дня назад умер он. Он жив. Прошло восемьдесят лет. Прошла целая жизнь, и ему осталось узнать еще так много вещей, чтобы ее нагнать. Он жив. Он смог удержать глаза сухими. Смог спать, но этот сон был прерывистым и беспокойным, и он раз за разом оказывался заключен в толщу ледяной воды, неподъемная тяжесть давила на грудь, и он захлебывался, тонул, просыпался, чтобы сделать несколько жадных вдохов, сжать в кулаки дрожащие пальцы и отключиться снова. Отключиться, чтобы всем телом чувствовать ледяной ветер, заставляющий глаза слезиться, чтобы горло перехватывало, а он видел лицо напротив. Искаженное, испуганное. Чтобы слышать скрежет металла, стук и вой. Чтобы знать, чем все закончится. Он протянул руку. Баки не дотянулся. Он открыл глаза в темной и теплой комнате, несколько раз выдохнул, закрыл их, и опять. Он протянул руку. Баки не дотянулся. И опять. И опять. Под утро он прыгнул следом за ним. Стив проснулся раньше, чем долетел до земли. *** Осознание накрыло его как-то вдруг: вот он читал об изменениях иммиграционного законодательства — а вот уже, жадно хватая ртом воздух, хватался за стол. Эта мысль была такой внезапной и такой простой, до боли простой в своей логичности. «Если ты, — говорила эта мысль, — выжил в Валькирии, разве ты не выжил бы, прыгнув за ним следом?» Стив не мог дышать. Две недели назад Баки умер. Неделю назад он утопил Валькирию. Неделю назад он проснулся в мире, которому не принадлежит. Он жив. Он мог выжить и тогда?  — Капитан Роджерс! Кто-то прикоснулся к его ладони, и он отдернул руку, отдернулся сам, все еще не видя перед глазами ничего, кроме пустоты и ослепительно белого снега. Осознание пульсировало в затылке, нервной дрожью прокатывалось по спине. Он мог. Тогда.  — Капитан Роджерс! — он не знал ее имя, но она заглядывала ему в лицо, она уже тянулась за тем, что они здесь называли телефоном.  — Все в порядке, — Стив облизал губы и привычно, сценически улыбнулся. — Я в порядке. Простите. Она навряд ли ему поверила. Она ушла. Стив перелистывал страницы книги и не мог разобрать ни слова. «Это пройдет», — подумал он. Он уже читал про ПТСР. *** Капитан Америка все же вернулся к нему, пусть и ненадолго. Капитан Америка — Сэм — обещал приходить еще. Это тоже было совершенно логично, и Стив не мог спорить с этой логикой. У Сэма была жизнь, и это был его мир, его время, его обязанности. Сэм принес ему блокнот, потертый и потрепанный, в котором не хватало листов, но первые были покрыты списками. Наборами слов и названий, лишенных смысла. Стив полагал, что смысл появится, если он попытается разобраться.  — Ты можешь начать отсюда, — Сэм раскрыл блокнот на заложенной странице, где аккуратным почерком был выведен ряд имен и названий, — но, если хочешь, и с начала. Твой выбор. Как это — выбирать? Стив кивнул.  — На чем ты остановился? — спросил Сэм.  — История двадцатого века, уже после войны, — он пожал плечами. — Стоунволл, хиппи, Вьетнам. Это правда, что квиров больше не арестовывают и не лечат?  — Ты не можешь называть их «квирами», Стив, — мягко поправил Сэм. — Да, правда. Стив нахмурился:  — Но в статье…  — Это оскорбление в наши дни, — Сэм улыбнулся, взял доску, которая планшет, что-то набрал, развернул к нему. — Как «черный», как «педик». Вот. Почитай здесь, Стив. Я вернусь через пару дней, но не торопись, иди в своем темпе. Стив кивнул. Он прочитал про ЛГБТ и спектр. Он прочитал про слова и определения. «Термин «квиры» в более широком смысле имеет социальные коннотации и часто используется людьми, которые отвергают традиционные гендерные идентичности и стратификацию сексуальных идентичностей — геями, лесбиянками, бисексуалами, а также теми, кто считает себя подавляемыми гетеронормативностью общей культуры. В этом смысле слово сохранило своё историческое значение: «за границами нормативного общества» — и может быть интерпретировано сегодня как «вне стереотипов пола, секса и гендера». Расплывчатость значения этого термина позволяет людям, называющими себя квирами, избежать жёстких рамок, окружающих различные идентичности и социальные стереотипы», — прочитал он. «Называй себя «квир», если считаешь себя странным, — прочитал он в интервью человека, чье имя ему совершенно ничего не говорило. — Не называй так меня, потому что я не странный, кого бы я не любил». Он не знал, почему так хотелось смеяться. Он точно знал, почему хотелось плакать. Баки умер три недели назад. Прошло восемьдесят лет и еще немного. Слишком много. Слишком. *** Он дошел до списка раньше, чем Сэм вернулся. Он не смог смотреть фильмы, слишком странные и яркие, слишком непонятные, но он слушал музыку. Марвин Гэй был подчеркнут два раза, и он слушал Марвина Гэя. Он слушал Марвина Гэя несколько раз, последовательно и нет, включая на повтор отдельные песни и перемешивая их в произвольном порядке. Он очень много слушал Марвина Гэя. Он сказал Сэму, что ему понравилось, конечно же. Сэм старался. Он не хотел его обижать. *** Когда он открывал эту книгу, у него дрожали пальцы, потому что на обложке было его лицо. И он читал про себя про самого себя, и иногда Стиву хотелось зачитывать отдельные глупости вслух, но он сдерживался. Так он узнал, что родился в США в семье американцев. Так он узнал, что Баки родился в США в семье американцев. Так он узнал, что получил хорошее образование и даже во времена Великой Депрессии, как теперь называли их с Баки детство, не имел проблем с работой, ведь был этой работы достоин. Так он узнал, что Армия США заботилась о его здоровье и не принимала в свои ряды, несмотря на его, Стива, настойчивость, до разработки Эрскином своей сыворотки. Так он узнал, что программа Эрскина была нацелена не на создание солдат, а на одного супергероя. Стив немного пожалел, что сенатор Брандт умер уже много лет назад, ему немного хотелось поделиться этим знанием с ним и с миром. Стив узнал, что спасение пленных в Крайшберге было первой успешной операцией Маргарет Картер и Говарда Старка. Еще Стив узнал, что их и его военный гений — есть образец стратегической мысли двадцатого века. Он не мог порвать эту книгу. Он не мог ее сжечь. Они следили за ним, они не могли не следить. Он должен был быть нормальным. Он не хотел оказаться запертым на еще один век. Прошло восемьдесят лет. Он дочитал книгу.  — Простите, — выглянул он в коридор, и пара охранников повернулись на голос. — Бокс — это еще вещь в этом веке? Рассмеялись оба. Один — рассказал ему, как пройти к спортзалу. Стив улыбнулся, поблагодарил, спросил разрешения и пошел, продолжая улыбаться своему непрошеному сопровождению. Он не мог перестать думать. Он не смог, даже когда замотанные пальцы в первый раз встретились с кожей груши. В конце книги Первого Мстителя — кто только придумал это название? — нашли во льдах и разморозили. В конце книги автор задавался вопросами, насколько Капитан Америка соответствует историям о нем. Книга была издана в 2012 году. Что они от него скрывали? *** Стив хотел не знать. Стив не мог даже злиться, потому что в нем не осталось места для ярости, ни для чего не осталось места. Месяц назад Баки упал. Три недели назад он утопил Валькирию и умер. Прошло восемьдесят лет, и он жив, и это все — уже было. Сэм рассказал ему, Сэм принес распечатки статей и короткие кинофильмы, съемки отдельных моментов, и Стив долго читал, долго смотрел, долго сдерживал крик и слезы. Он сбивал груши с креплений, но никто никогда не удивлялся — только вешали новые. В такие моменты он думал, что тот, кто был до него, возможно, не так уж от него отличался. Тот, кто был до него. Стивен Грант Роджерс. Тоже.  — Кто я? — спросил он у Сэма, и тот тяжело вздохнул, покачал головой.  — Это сложно, Стив, — серьезно произнес Сэм с акцентом на его имени. — Мы поговорим позже. Я думаю, тебе сначала стоит узнать про то, что было. Ему не стоило. Не стоило. Прошло восемьдесят лет, а для того Стива прошло семьдесят, а потом еще десять с лишним в этом новом, ярком, неправильном мире. Про того Стива много писали, он видел собственное лицо на фотографиях в статьях. Точно такое же и неуловимо другое. Тот Стив строго хмурился, мило, но насквозь фальшиво, он видел и знал, как никто другой, улыбался людям. Тот Стив мало говорил и делал вещи, которых он не мог вообразить. Тот Стив спас мир. Больше, чем один раз.  — Это фантастика? — спросил он Сэма. — Это… как сейчас говорят? Графика?  — Нет, — Сэм мягко улыбнулся, положил руку ему на плечо. — Это было, Стив. Это действительно было. Он хотел не верить в это, хотел не знать. Он хотел. Он чувствовал себя глупым бруклинским мальчишкой, он читал их истории, как приключенческий роман, где одним из главных героев почему-то был он сам. Он любил их всех до одного. Резкого и до боли похожего на отца Тони Старка, гения из гениев и героя из героев, прекрасную даже на фото и чем-то напоминающую Пегги Черную Вдову. Стреляющего без промаха, как… стреляющего без промаха Бартона, зеленого и ужасающего Халка. Бога — господи, они существуют, они настоящие! — Тора. Он ничего не нашел про Сэма. Не то чтобы он сильно старался. Они — Мстители — побеждали инопланетян и (он долго выравнивал дыхание и заставлял себя разжать кулаки) ГИДРУ. Они сражались за мир и за людей. Они боролись и побеждали, они извинялись за тех, кого не смогли спасти, они были. Он хотел встретиться с каждым из них. Он дошел до Таноса — и снова хотел умереть. Оказалось, есть сила страшнее ГИДРЫ и нацистов. Оказалось, есть войны страшнее войны. Стив пытался представить, как это, в один миг потерять полмира? Стив осознал, что в один миг — потерял весь. Это осознание, странное, жалкое, мелочное, почти заставило почувствовать себя плохо. Почувствовать себя слабым и виноватым. Он тряхнул головой и продолжил читать. Эти сводки были сухими и краткими, они просто перечисляли жертв, они просто констатировали факты, цифры. На бумаге мир разваливался на части и продолжал жить, а Стив просто разваливался на части и не мог собрать самого себя. Он жалок. Он так жалок. Мстители — сильнее него. Мстители не останавливались, Мстители продолжали идти. Тони Старк, Железный Человек, изобрел то, о чем писал еще Уэллс до того, как Стив родился. Черная Вдова пожертвовала собой, и он был близок к слезам, когда читал об этом. Тони Старк пожертвовал собой тоже — и Стив все-таки плакал. Он надеялся, никто и никогда об этом не узнает. Мир был спасен. Стивен Грант Роджерс — ушел. Он думал, что прочитал неправильно. Он возвращался к началу абзаца и перечитывал снова и снова, но слова оставались теми же, смысл не менялся. Стивен Грант Роджерс, Капитан Америка, герой Второй Мировой Войны, один из спасителей мира и победителей Таноса, передал щит Сэму Уилсону, более известному, как Сокол, и ушел. Согласно популярной теории, бывший Капитан Америка ушел в отставку или отправился на Луну. Реальное местонахождение Стива Роджерса неизвестно. Стив Роджерс, читающий это, не мог сдержать смех. Стив слышал пронзительный вой ветра в собственном смехе, и Валькирия падала и падала, и вода медленно заполняла рубку сквозь трещины в стекле, пока стекло не разорвалось под ее давлением, пока мелкое крошево и лед не ударили его в лицо, пока легкие не наполнились обжигающим холодом. Прошло восемьдесят лет. Прошло семьдесят лет во льду и десять в мире для того Стива, прежде чем он смог наконец найти войну, с которой не вернулся. *** Иногда Стив думал, что его ярость может сжечь этот мир дотла. Иногда — что единственным, кто сгорит, будет он сам. У него болели скулы, он сжимал зубы так, что слышал почти треск, но улыбался, улыбался, продолжал улыбаться. Он не говорил с Сэмом о том Стиве. Он не мог об этом говорить, но ему пришлось, с той незнакомой женщиной, что ворвалась в его комнату-камеру как-то в обед безумным вихрем. Она не напоминала Пегги, она не напоминала никого, кого Стив знал, но почему-то он думал, что Вдова из Мстителей была на нее похожа. Она смотрела на него оценивающе и с сомнением, она улыбалась вежливо и холодно, как умела Пегги, но все еще не становилась ей в его глазах. Странно.  — Валентина Аллегра де Фонтейн, — представилась незваная гостья, усевшись на край стола. — Точнее, графиня Валентина Аллегра де Фонтейн. Я знаю, имя тяжёлое, но я не люблю повторяться, так что можно просто Вэл. Но не называй меня Вэл, просто держи это в голове. Почти слишком много слов. Стив растеряно кивнул, нахмурившись, пытаясь осознать то, что услышал, но она — Вэл, Валентина, — уже продолжала. Она говорила о людях и мире, о ценностях и символах. Она говорила о долге и правде, что всегда относительна. Она говорила о необходимости и о войне, которой нет конца.  — Угрозы есть всегда, Стивен, — сказала она. — И это не те угрозы, с которыми может справиться кто угодно. Миру нужны герои, миру нужен Капитан Америка, миру нужен Стив Роджерс, потому что Стив Роджерс — это надежда. Не солдатом, но хорошим человеком. Он не мог с ней спорить. Он согласился. Стив думал, что улыбка — та самая, отработанная перед зеркалом для выступлений и съемок, — навсегда прилипнет к его лицу. Стив продолжал улыбаться несмотря ни на что, перед первым выходом наружу, в большой мир он даже научился хмуриться совсем как предыдущий Стивен Роджерс. Стив был хорош в этом, в том, чтобы адаптироваться. В том, чтобы находить быстрые решения. Он старался не думать о том, что эти решения редко оказывались правильными. Прошло больше месяца с тех пор, как умер Баки. Прошло больше месяца с тех пор, как умер он. Прошло больше года с тех пор, как Стивен Грант Роджерс, тот, который провел семьдесят лет во льду, бесследно исчез. Он жив. Он ехал по Нью-Йорку вместе с Сэмом и старался поддерживать разговор, старался задавать вопросы, запоминая мелочи и нюансы, по ходу дела разбираясь в новом сленге. Сэм смеялся, когда Стив в первый раз назвал его «чувак», Сэм радостно улыбался ему в ответ. Сэм привел его в музей, и Стив сдержал дрожь, когда увидел рекламу выставки со своим лицом. Он надеялся, это не то, о чем он подумал. Он продолжал надеяться, даже когда они шагнули вовнутрь, туда, где его лицо множилось и дробилось на стенах. Он видел плакаты еще времен Войны, его войны. Он помнил, как их снимали и рисовали, помнил, как позировал, иногда подолгу, часами, ненавидя каждую чертову секунду. Он помнил, как злился тогда. Это не стало легче со временем. «Капитан Америка: Первый Мститель» — написано над входом, и эта надпись повторялась и повторялась, рядом с ней проставлены хронологические метки, под ней сопроводительные тексты, которые он старался не читать. Он не мог их читать. Его лицо со всех сторон, со всех чертовых сторон. Он шел на экранах, он бросал щит и ловил его, он смеялся, он хмурился, он что-то говорил, но звука не было, господи, спасибо, что не было звука! Он думал, что потеряет сознание, но, кажется, сыворотка — господи, спасибо Эрскину за сыворотку! — отняла у него эту возможность. Он думал, что хочет содрать эти плакаты и фото со стен. Он хотел умереть. Господи, будь проклят Эрскин за эту сыворотку. Сначала он увидел свое лицо и форму. Видео черно-белое, но он помнил оливковый цвет, помнил приглушенный золотой блеск латунных пуговиц и звезд на эполетах. Стив на экране смущенно смеялся и опускал глаза. Баки на экране… Баки. Баки. Баки. Прошло больше месяца с тех пор, как…  — Стив?  — Дай мне, — сказал он, не глядя на Сэма, он не мог отвести взгляд от экрана, он сглотнул, в груди было невозможно тесно, невозможно горело. — Мне надо… я, я сейчас вернусь. У него была эйдетическая память. Он запомнил дорогу к туалету. У него была эйдетическая память. Он все еще видел лицо смеющегося Баки. Прошло больше месяца с тех пор, как он осознал, что больше не увидит это лицо. Он не упал на пол, он даже не позволил себе сесть, только закрыл за собой дверь и уперся лбом в стенку кабинки, жадно хватая ртом воздух, не в силах вдохнуть, не способный дышать. Он чувствовал слезы, жгущие глаза, слезы, не способные прорваться наружу, как он не мог закончить вдох. Он царапал пальцами гладкую имитацию дерева, но не мог уцепиться за него, как тогда не смог схватить руку Баки. Он все еще видел его лицо. Он стоял в кабинке мужского туалета в музее, названия которого он не знал, в городе, который не принадлежал ему, в мире, которому он не принадлежал. Прошло восемьдесят лет, и они переврали всю его жизнь, и они придумали нового Капитана Америку, и они сделали его символом и образцом, и Баки был частью этой их истории, а он не мог дышать, потому что эта последняя капля ударялась — и выплескивала из стакана всю воду, потому что он разлетался на части, потому что он тонул и падал, и Баки тонул и падал вместе с ним. Баки смеялся. Прошло больше месяца с тех пор, как Баки смеялся в последний раз. Прошло восемьдесят лет. Стив сглотнул. Стилизованный под дерево пластик стены был отвратительно теплым. Если бы Баки был здесь… «Дыши, сопляк. Медленно и хорошо, вдох-выдох, вместе со мной, давай». Он хотел сказать ему, что не может, но ему не хватало воздуха. «Давай, Стиви, медленно и спокойно, вдох…» Он вдохнул. Он почти чувствовал горячую ладонь на собственной груди. «… выдох». Он выдохнул. Где-то в зале черно-белый Баки Барнс, который умер месяц и век назад, продолжал смеяться с экрана в бесконечном повторе давно прошедшего момента. Стив Роджерс дышал. Он жив. *** Разумеется, он вернулся. Последний поворот дался ему тяжелее всего. Стив едва заставил себя снова преодолеть эту дверь, едва оторвал взгляд от экрана, на котором смеялся до боли живой Баки, на котором они еще были ужасающе молоды и счастливы. Полгода и восемьдесят лет назад. Он помнил, как это снимали. Проклятая эйдетическая память. Сэм спросил его, в порядке ли он. Стив ответил твердым:  — Да. Он хотел бы быть. Повсюду на стенах — его лицо. В стеклянных цилиндрах посередине зала — копии костюмов, из которых он узнавал лишь два: старый сценический — «ты же оставишь костюм», запах сигаретного дыма и виски, кривая ухмылка, — и чуть более поздний, военный. Ему хотелось расколотить эти витрины. Ему хотелось содрать плакаты со стен. Ему хотелось разбить каждый экран и станцевать на обломках. Ему хотелось кричать. Он продолжал идти рядом с Сэмом, почти рассеянно читая каждую табличку, каждый абзац. Он хотел сжечь это чертово место дотла. Доблестный Стив Роджерс, мистер Картонный Капитан Америка с государственным гимном вместо будильника. Они написали про четыре попытки записаться. Они не написали ни про одну драку. Они написали про гранату, на которую он прыгнул в Лихае. Они не написали ни про один нарушенный приказ. Они написали про Коммандос и этническое разнообразие так, как будто он подбирал их по разрезу глаз и цвету кожи. Они не написали ничего про Баки. Ничего, ничего, ничего. На стене была огромная фотография, где он держал компас со вставленной в него фотографией Пегги. Текст рядом — рассказывал о Валькирии. Стив сглотнул, на миг зажмурившись, и отвернулся. Он чувствовал вкус соленой ледяной воды на языке. «Стивен Грант Роджерс вырос в Бруклине вместе со своим другом и соратником Джеймсом Бьюкененом «Баки» Барнсом». Другом. Соратником. Он не смог бы им объяснить. Он никому не смог бы объяснить. В английском языке так много слов, но их недостаточно. Никогда не было достаточно. Эта стена хуже не только этим. Еще на ней огромное лицо Баки и не менее огромное — Пегги, рядом с которым цитаты из ее рассказа об их прощании на Валькирии. Это ужасно. Этого не должно быть, нет, не когда он… … жив?  — Что ты думаешь?  — Похоже, что я умер, Сэм, — истертый чужими ногами пол позволял взгляду отдохнуть. А еще на нем не было его лица, только блики отраженного, разноцветного света. — Он… очень идеальный, ваш Стив.  — Это ты, — он чувствовал руку Сэма на своем плече. Он ничего не чувствовал. Он хотел сжечь это место дотла. Он улыбнулся. Слабо и насквозь фальшиво.  — Нет, — сказал он, не поднимая головы. — Нет, не думаю. Но может быть, подумал он, может быть он сможет им стать. Идеальным. Достойным. Насквозь фальшивым, как эта улыбка. Не вернувшимся. Восемьдесят лет. Если складывать — этот Стив Роджерс выдержал на три года дольше. Он сможет продержаться три года. Он сможет? Надписи на стенах говорили о героизме и величии, а он никогда не был ни героем, ни великим. Он был странным и слишком мелким, черт, его били в каждой, наверное, подворотне старого Бруклина, он, наверное, получал выволочку за каждую свою идею и до войны, и на ней. Как это вообще возможно — без Коммандос, без Пегги, без Баки? Сэм о чем-то говорил, а он размышлял об этом и не находил ответа, но ответ был, конечно же, был. Ведь Стив Роджерс выдержал эти десять с лишним лет. Ведь он победил инопланетян и ГИДРУ, ведь он продолжал драться до Таноса и после Таноса. А значит, ответ был, и Стив был полон решимости его найти. Баки упал больше месяца назад. Стив утонул вместе с Валькирией и бомбами, что должны были уничтожить мир, больше месяца назад тоже. Прошло восемьдесят лет. То, что он до сих пор дышит — это просто ошибка.