Абсолютный ноль

Я точно неумелый взломщик, который не знает, как выйти, и с тоски грабит один и тот же дом день за днём. (Джон Р.Р. Толкиен, «Хоббит»)

Это был Бруклин, все еще Бруклин, и Стив был в нем, и он стоял и смотрел на Бруклинский мост, потому что только на мост он и мог смотреть без содрогания, без ощущения, что это время не принадлежит ему, а он не принадлежит этому времени. Они сказали, что сняли для него квартиру. Они сказали, что это — его, но дома, где они жили с мамой, больше не было, и дома, где они жили с Баки, тоже больше не было, и квартира, которую они сняли, просто не могла быть его. Просто. Не. Могла. Наверное, Стив думал, его могли бы спасти вещи, но вещи из той старой квартиры: одежда, мебель, его альбомы, их книги — все было в музее. Все, что осталось, все, кто остался. Он видел это, неделю тому назад, вместе с Сэмом. Он не остановился у тех витрин — он боялся не уйти оттуда. Он боялся, что влажный блеск глаз его выдаст. Там был «Хоббит». Там был даже чертов проклятый «Хоббит». Тот «Хоббит», ради которого он рисовал новую вывеску для паба на соседней улице, чтобы спустить все заработанное в книжной лавке на углу и вручить Баки это чертово иллюстрированное издание на хорошей бумаге. Тот «Хоббит», которого Баки заставил его подписать, а он написал на форзаце «с днем рождения, придурок». Тот самый «Хоббит». Стив хотел разбить витрину. Стив хотел сжечь музей. Стив хотел рыдать. Стив развернулся и ушел. И теперь, глядя на Бруклинский мост, на людей, которые выглядели так неправильно и так органично, он даже не хотел плакать. Он просто хотел домой. Дома не было. Ничего не было. Никого. Мир вокруг был все еще слишком большим, слишком шумным, слишком ярким и многогранным. Мир вокруг был слишком хрупким и рассыпался на части. А может быть, слишком хрупким был он. Телефон завибрировал в кармане, и он едва не подпрыгнул, прежде чем вспомнить, что это, прежде чем достать его и разблокировать, прочитать сообщение от Сэма, что Сэм задерживается и просит подождать его буквально двадцать-тридцать минут. «Пробки, мужик, гребаные Нью-Йоркские пробки». Стив начал набирать ответ и замер, задумавшись. Что бы написал Стив Роджерс этого времени? «Понимаю, мужик»? «Не торопись»? «Поторопись, придурок»? Придурок. Он закрыл глаза. «Никаких проблем», — медленно набрал он и нажал отправить, прежде чем отойти к краснокирпичной, совсем как в его молодости, совсем как раньше, стене дома и сползти по ней, усевшись прямо на тротуар. Люди шли мимо него, люди не замечали его, как будто его не существовало. Как будто все это было лишь сном. Это реально? Он реален? Что-то горячее ткнулось в руку, Стив поднял голову из-под козырька низко надвинутой кепки едва в силах разглядеть лицо наклонившегося к нему старика. Странный бумажный стакан — горячий стакан — упирался в ладонь, и он взял его почти растеряно, взял и десятидолларовую купюру, которую старик сунул следом.  — Спасибо за службу, сынок, — очень твердо произнес старик, прежде чем мягко улыбнуться и уйти. Стив мог заплакать. Он не заслужил этого, не заслужил. В стакане оказался хороший кофе. Сэм сказал ему, что он — молодец, когда увидел этот стакан. Стив дал ему за это десять долларов, потому что этот Бруклин мог не принадлежать ему, но он всегда будет принадлежать Бруклину и его подворотням. Видимо, не только он, потому что Сэм засмеялся, как будто он сделал что-то очень правильное. Он так не чувствовал, но отрепетировано улыбнулся в ответ. Квартира, которую они сняли для него, была никакой. Слишком белой и чистой, слишком блестящей, слишком пустой, несмотря на начищенную до блеска мебель. Сэм помог ему найти ближайшие магазины, помог купить все предметы первой необходимости, показал, как пользоваться душем и теми из кухонных приборов, которые он не успел освоить в штаб-квартире МЕЧа. Сэм долго ругался на них обоих, когда обнаружил, что они забыли купить постельное белье.  — Схожу позже. Я не потеряюсь по дороге, — махнул рукой Стив, устраиваясь на высоком кухонном табурете. Почти как барный стул. Почти как барный стул, на котором он сидел полгода — почти век — назад в переполненном и шумном пабе, когда Дернье подливал Дум-Думу из мутной и запыленной бутылки, а Баки пьяно хохотал, запрокинув голову и хлопал ладонью по стойке.  — Ты уверен? — он слышал голос Сэма, как сквозь толщу воды, нечетко и приглушенно.  — Да, — ответил он, все еще не понимая, почему воздух такой чистый и прозрачный, не понимая, куда делся густой шлейф сигаретного дыма. — Да. Сэм ушел. Стив попрощался и закрыл за ним дверь, прежде чем развернуться и привалиться к ней, тупо глядя в пространство. Это был не бар, и дыма не было, и в этой квартире — в этом веке — вообще нельзя было курить. Это две тысячи двадцать четвертый. Прошло восемьдесят лет. Это — его квартира. Это — его жизнь. Отсутствие постельного белья было наименьшей из его проблем. Ночь он провел на балконе, глядя в слишком светлое небо. Хотя бы луна осталась той же. Стив бы не удивился. *** Он хотел спросить у Сэма, что стало с машиной времени, которую разработал Железный Человек, Тони Старк, сын Говарда. Он не спрашивал. Стив был уверен, что Сэм неправильно его поймет. Стив боялся, что Сэм поймет его правильно. Два месяца назад Баки упал. Два месяца и одну неделю назад он утопил Валькирию. Прошло восемьдесят лет. Он. Все. Еще. Жив. *** Графиня Валентина Аллегра де Фонтейн пришла к нему снова спустя почти месяц, когда Стив уже сходил с ума от безделья. Он не мог больше читать, он не мог продолжать бесцельно ходить по городу, который не узнавал. Город, впрочем, не узнавал его в ответ: после историй о героическом Капитане Америка, после музея он ждал и боялся, что люди будут подходить к нему на улицах, но они не подходили. Никто не ожидал, что Стив Роджерс — пусть и не тот — жив. Никто не ожидал, что он в Нью-Йорке. А может быть, Стив просто не был на него похож. На себя похож. Он пытался читать книги и смотреть фильмы из списка Сэма, но не понимал большую половину услышанного и прочитанного. Он пытался бывать в указанных в списках местах, но это тоже ничего не давало. Он пошел на кладбище, но не нашел там могилы даже собственной матери. Зато нашел свою. В этом была, наверное, какая-то ирония, но Стив не мог смеяться и улыбаться не мог. Не в тот день. Не в день, когда вместо одного надгробия он нашел два других. Их с Баки похоронили рядом. Он не мог не радоваться. Хотя бы этому. Хотя бы. Баки упал три месяца назад. Три месяца назад он попрощался с Пегги и направил Валькирию в океан. И вот, восемьдесят лет спустя, он стоял и смотрел на собственную пустую могилу. Он знал, что могила Баки пуста тоже, и это делало вещи немного легче. Совсем чуть-чуть, но иногда довольно и этого — он знал, как никто другой. Совсем чуть-чуть, на унцию или две, но спина не ломалась, и он мог ходить, мог говорить, мог фальшиво улыбаться и закрывать глаза по ночам, чтобы лед снова и снова поглощал его, а Баки снова и снова падал в пропасть. Он ни разу не смог его поймать. Он ни разу не смог даже упасть следом. Он всегда просыпался слишком рано. Стив был рад, когда Валентина, Вэл, графиня де Фонтейн пришла. Стив не мог не радоваться всему, что выдергивало его из бесцельного и безумного бега по кругу, даже Сэма он встречал с такой же, неожиданно искренней улыбкой. Графиня оглядела его, удовлетворенно кивнула и сказала, что время почти пришло. Он не спросил «для чего». Он просто кивнул в ответ и пошел следом, куда бы она его не вела. Он послушно надел предложенную форму, ничуть не похожую даже на ту, что он некогда носил, куда как более темную, плотную и весомую. Он позволил им сделать несколько фотографий. Щит показался много тяжелее, чем он помнил.  — Хорошо, — когда он переоделся обратно в гражданское, графиня кивнула и поманила его за собой. — Время встретиться с будущим партнером. Я надеюсь, вы сработаетесь, капитан Роджерс.  — Конечно, мэм, — ответил он. Графиня скривилась. Графиня не стала его поправлять, наверное, «мэм» — все же оказалось приемлемым обращением. Она отвела его в комнату, где не было ничего, кроме двух стоящих напротив друг друга диванов, на одном из которых сидел мужчина, выглядящий смутно знакомо. Стив протянул ему руку — тот пожал, криво улыбнулся, и Стив едва сдержал дрожь и желание руку отдернуть. Его фото были в обучающих материалах МЕЧа. И в форме фото, и без. «Джон Уокер», — вспомнил он. Бывший Капитан Америка.  — Капитан, — Уокер встал, кивнул неожиданно серьезно. — Это честь для меня. У Стива были слова, так много слов. Бывший Капитан Америка с окровавленным щитом. Убийца. Уокер, он помнил, сделал это не в бою. Уокер убил не противника, но человека, который умолял о пощаде. О, у Стива было так много слов. Он проглотил их все.  — Это взаимно, — сказал Стив и привычно-фальшиво улыбнулся. *** Он ударился о маты с такой силой, что закружилась голова, а волна тупой боли прошлась по всему телу. Уокер стоял над ним, тяжело дыша, облизывая губы, смотрел мрачно и серьезно. Стив на миг зажмурился, поднялся.  — Я думал, ты лучше, — Уокер потянулся, разминая плечи, растягивая руки, и снова встал в стойку.  — Восемьдесят лет, — сказал Стив, и это было уже почти не больно, почти привычно. — Я немного заржавел. Уокер усмехнулся. У бывшего Капитана Америка была хорошая школа, Стив должен был признать. Он правильно переносил вес, хорошо закрывался, атаковал скупыми и отточенными движениями. Бывший Капитан Америка знал, что делает, много лучше Стива и укладывал Стива на маты не в первый и не во второй даже раз. Стив абсурдно этому радовался.  — Уже лучше, — процедил Уокер, уходя от почти удавшегося захвата. Стив не ответил, Стив вспоминал. Стив смотрел на него: напряженные мышцы, медленные движения — змея перед броском. Стив видел не его. Другое лицо, другое тело, ленивая кривая улыбка, насмешливый прищур. «Давай, сопляк. Это как дышать. Научишься один раз — потом не забудешь». Джеб, второй джеб. Два быстрых хука. «Стиви, это война, а не ринг. Здесь можно бить ногами». Подсечка и еще четыре удара, а потом захват. Уокер захрипел, ударил по мату рукой, и Стив отпустил его, вставая и прогибаясь, растягивая все еще ноющую после всех бесславных поражений и падений спину. Хотелось еще. Долго, раунд за раундом, пока болеть не начнет настолько, что он не сможет думать.  — Повторим? — предложил Уокер, улыбаясь, и Стив улыбнулся тоже, встряхивая руками, стряхивая напряжение.  — Без вариантов. Уокер скашивал взгляд, когда делал ложные выпады. Уокер перекатывался с пятки на носок, прежде чем ударить всерьез. Уокер щурился, если злился, а когда злился — делал ошибки. Стив воспользовался каждой из них. Бывший Капитан Америка с грохотом врезался в стену. Стив выругался одними губами, на миг всерьез думая, что умудрился убить напарника до, собственно, первого задания, но тот встал и отряхнулся. Человек не мог выжить, не мог. Восемьдесят лет. В этом мире вообще остались люди? Уокер бросился на него раньше, чем Стив успел даже спросить, может ли он продолжать. Уокер бил всерьез, не сдерживая силу, и Стив слышал собственный пульс — не слышал ничего кроме собственного пульса — и отвечал ударом на удар, и нападал сам, пока ярость не схлынула, и он не понял, что он, что они оба вспотели и задыхаются. Это было хорошо. Он запрокинул голову, хватая воздух ртом. Сбоку фыркнули.  — Выдохся, капитан? — весело и с вызовом спросил Уокер. Стив широко и искренне улыбнулся, размял шею, повел плечами, сбрасывая напряжение, прежде чем развернуться и вернуться в стойку. Оставались вещи, которые не изменились и восемьдесят лет спустя.  — Я могу так весь день, — сказал он. Уокер засмеялся. *** Костюм показался ему удобнее, чем в прошлый раз, а щит легче. Он поправил крепления и с сомнением посмотрел на шлем.  — Это точно необходимо? Графиня мелодично рассмеялась, закидывая ногу на ногу, и кивком отправила ассистента прочь вместе со шлемом. Она постучала по губам указательным пальцем, наклонила голову, оценивающе глядя на него и на Уокера в другом, но смутно похожем на капитанский, костюме.  — Отнюдь, капитан Роджерс, — она улыбнулась. — Кажется вам лучше, чем раньше. Вы выглядите спокойнее.  — Я адаптируюсь, мэм, — ответил Стив и подтянул перчатку.  — Хорошо! — она спрыгнула со стола, каблуки звонко ударили по полу. — Нам осталось дождаться мистера Уилсона, и мы готовы к пресс-конференции. Готовы? — графиня вскинула бровь. Они с Уокером синхронно кивнули. Она довольно улыбнулась и кивнула тоже, уже разворачиваясь, чтобы оставить их одних. В знании сценария она убедилась раньше, в готовности импровизировать тоже. Это было болезненно знакомо, он только надеялся, что обойдется без фото с младенцами и необходимости петь. Впрочем, Уокер не был похож на его подтанцовку. На Коммандос тоже, не могло быть вторых Коммандос, как не могло быть второго Баки, но, может быть, они смогут работать вместе. Может быть, научатся, если не понимать друг друга с полувзгляда, то хотя бы не раздражать. Тренировки помогали. И понимать, и надеяться на то, что это вообще возможно. Жить. Прошло восемьдесят лет. Он жив. Это могло убить его, но они не замечали ни его боли, ни его скорби. Они видели только то, что им показывал, и эта наивность почти изумляла. Бак не покупался никогда. Баки был мертв. Вот уже четыре месяца и восемьдесят лет, как Баки был мертв, а он остался один и умер тоже, но никто вокруг него не задумывался об этом. Он, в принципе, понимал. Для них действительно прошло восемьдесят лет. Они предлагали ему терапевта. Стив почитал про это, про психологию, про терапию, но не понял концепции. Стив, разумеется, отказался. Они даже не удивились. Возможно, он казался им достаточно нормальным. Возможно, он казался им достаточно живым. Возможно, они правда верили в его «все в порядке». В порядке — не было. Но говорить об этом Стив не хотел, это признание тянуло за собой слишком много других вещей, вещей, о которых он старался даже не думать. У него не всегда получалось, но он, правда, старался. Тренировки с Уокером помогали. Помогали мемуары участников Второй Мировой, помогали книги — еще его времени и современные — по стратегии и тактике. Никто в МЕЧе не удивился его интересам. Либо это считалось нормальным, либо тот, ушедший, Роджерс делал то же самое. Стиву было немного любопытно. Стив не спрашивал. Он все равно вспоминал. Коммандос и Пегги, споры до хрипоты, общий смех, Аццано, Крайшберг и Баки. Его улыбку и тяжесть его руки на плечах. «Этот малыш из Бруклина, который никогда не знал, как убежать от драки». «Да здравствует Капитан Америка!» «Помнишь, я затащил тебя кататься на русские горки?» Нет, вычеркните это. Вычеркните. Четыре месяца и восемьдесят лет. Стив прикрыл глаза. Уилсон, Сэм, появился едва ли не в последнюю минуту. Гримеры кое-как прошлись пудрой по его лицу и подтолкнули их, все троих, к выходу. Свет ослеплял. В его время огни рампы не были такими сияющими и беспощадными. Он не мог разглядеть их лиц, ни одного лица, но он видел толпу, видел вспышки еще более яркого света, слышал крики, сливающиеся в гул. Толпу от них отделяла охрана, полицейские в штурмовых костюмах, растянувшиеся живой стеной. Черная броня и шлемы с непрозрачными лицевыми щитками напоминали ему о ГИДРЕ. Стив шел. Он не позволял себе останавливаться. Он смотрел вверх и в какой-то момент увидел огромный экран со своим лицом на нем. Серьезным и нахмуренным лицом. Он выглядел старше, чем помнил в зеркале. Он действительно был похож на того Стива, спасителя мира и победителя Таноса. Он был идеальной фальшивкой. Он был — символом. Он не мог дышать. Он предпочел бы вырубить Гитлера на сцене еще сто-двести раз. Он предпочел бы умереть в Бруклине в свои настоящие тридцать без всякой сыворотки. Он предпочел бы вернуться в лед. У него не было выбора. Он шел. Уокер с Уилсоном шли рядом с ним. Они не были Коммандос, никто не мог стать вторыми Коммандос, но это было приятно — иметь рядом чье-то плечо. От слишком яркого света ныли виски и пульсировало в глазах, но Стив пытался не щуриться и не кривиться, пытался смотреть в безликую толпу и дорисовывать лица фигурам хотя бы в воображении. Они задавали вопросы, так много вопросов — и ни одного, которого он боялся. Их волновали его планы на будущее, а не прошлое. Их волновало его мнение по политике Глобального Совета по Репатриации, их волновало его отношение к Крушителям Флагов, их волновало будут ли преследовать сторонников последних. Они даже не спросили, где он был. Они называли его «Капитан Америка», как будто Сэм не стоял рядом с ним, как будто Сэма Уилсона вообще не существовало, как и Джона Уокера, как и пресс-секретаря МЕЧа, которая сначала пыталась перекрикивать репортеров, а потом смирилась и уткнулась в телефон, влезая только в совсем требующие того моменты.  — Капитан Америка продолжит сражаться? — выкрикнул кто-то из толпы, не дожидаясь ни микрофона, ни своей очереди. Стив промолчал. Он не понимал, к кому обращен вопрос, но Сэм молчал тоже, молчал и смотрел прямо перед собой с неожиданно серьезным и мрачным лицом. Пресс-секретарь подняла голову, глядя на Стива вопросительно. Стив не знал, что ответить. Он когда-нибудь прекращал? Он умеет — не драться, этот малыш из Бруклина?  — Да, — слово оцарапало горло. — Следующий вопрос. К микрофону подошла фигурка в облегающем, длинном для этого нового времени платье. Он все еще не мог разглядеть лица, но цвет ткани, ее фигура, темные, особенно в ярком свете локоны — это была почти Пегги, и Стив, как наяву, увидел темные глаза и ярко-красные губы. Он жаждал и боялся услышать голос. Он знал, что голос будет другим. Никого не осталось. Никого. Она склонилась к микрофону, воображаемые алые губы приоткрылись. Толпа шумела, так невыносимо громко.  — Эй! — услышал он. — Да здравствует Капитан Америка! «Да здравствует Капитан Америка!» Тишина. Стив не слышал их голосов, только глухой, гулкий шум в ушах, только странное, словно статическое шипение. Казалось, кто-то — что-то — сдавливает горло. Казалось, кто-то — что-то — сжимает грудь с такой силой, что ребра вот-вот промнутся и лопнут. Казалось, он все еще во льду, изо льда, и этот лед вибрирует, чтобы вот-вот разлететься на миллионы осколков. Четыре месяца и восемьдесят лет. Это было — вчера. Стив встал. Он все еще не слышал их, не чувствовал, как кто-то прикоснулся к нему, но очень осторожно отодвинул эту преграду с своего пути. Стив шел, а сердце часто-часто билось в ушах, пропуская удары, нагоняя их же, угрожая не то разорваться, не то остановиться. Он все еще мог не кричать. Он не мог — не идти. Кто-то шел за ним.  — Мне нужна минута, — прохрипел он, но этот кто-то не ушел, наоборот, подошел к нему вплотную. Лицо Уокера было настолько невообразимо четким, что почти нереальным.  — Не здесь, — Уокер положил ладонь ему на спину, подтолкнул-повел в сторону. — Везде камеры. Стив послушно пошел. Он слышал щелчки тех самых камер, слышал гул голосов, и это было лучше, чем слушать шум собственной крови. Лучше, чем растворяться в собственной памяти и боли. Он знал, что не может чувствовать тепло чужой ладони через щит и форму, но все равно чувствовал. Уокер отвел его в комнату, маленькую и темную, тихую. Уокер терпеливо стоял рядом с ним, пока Стив дышал, только дышал и не позволял себе упасть. Стив не мог упасть при нем. Не Баки. Не один из Коммандос. Партнер.  — Спасибо, — прошептал Стив хрипло, когда боль разжала когти на горле и снова спряталась где-то в глубине.  — Забудь об этом. Если бы он мог. *** Когда Сэм спросил его, что делает его счастливым, Стив не знал, что ответить. Но этот вопрос застрял в голове, и он спрашивал себя уже сам снова и снова, и упорно не мог найти ответ. Ответ, как всегда, нашелся сам примерно тогда, когда он перестал искать. Стив не осознавал, как скучал по миссиям, пока не отправился на первую. Он был нужным. Этого было достаточно. Возможно, это не делало его счастливым в классическом определении счастья, но этого было достаточно. Достаточно. Вел Уокер, а он подчинялся. Простая до ужаса задача: база тех, кого в этом веке называли террористами, и необходимость ее зачистить. Наверное, если бы в команде было чуть меньше человек, если бы сама база оказалась чуть менее технологичной, Стив не смог бы избавиться от ассоциаций с операциями той еще войны, но за их с Джоном спинами был целый отряд, и они сами по себе были отрядом, а логово террористов оказалось напичкано электроникой чуть более, чем полностью. Они говорили по-испански, Стив не знал языка и не понимал выкриков, и это было совсем не похоже ни на французские, ни на немецкие диалекты на далеких фронтах Второй Мировой. Террористы были вооружены, но пули все еще не брали его щит, все еще избегали его самого, как заговоренного, зато пули брали их, а еще, от тех приемов, после которых Уокер вставал и отряхивался, люди ломались. Наверное, Стив должен был помнить это по войне. Он об этом не думал. Наверное, он мог не убивать — не своими руками. Об этом он не думал тоже, и после миссии, в джете, его потряхивало от адреналинового отката. Это было достаточно хорошо. Этого. Было. Достаточно. Графиня де Фонтейн похвалила их после. Не то чтобы Стиву важна и нужна была ее оценка, но это было приятно тоже. Видимо, остались еще какие-то вещи, в которых он был по-прежнему хорош. Наутро у него дрожали руки. Через неделю он был готов отдать жизнь и себя за еще одну миссию. Возможно, это было написано у него на лбу, потому что следующее задание пришло ровно через день. «Немного сложнее», как мягко сформулировал постоянно оказывающийся рядом Уокер, и это вырвало из Стива почти предвкушающую улыбку. Он постарался не думать, кто приказал Уокеру следить за ним или стать его другом. Он кивнул и забрал материалы, готовиться. Он запомнил, что с ними идет Сэм. Он все равно оказался не готов. Есть вещи, к которым нельзя быть готовым. След привел их в Исландию, в местечко с непроизносимым названием Нордюрфьордюр, где Стив никогда не бывал, оно даже знакомым ему не показалось, но точка лежала дальше, и он бежал вместе со всеми, и сердце глухо бухало в груди, отдавалось в ушах и горле тяжелыми ударами, пока он отстраненно восхищался крыльями Сэма и его полетом, пока он пытался не смотреть на слишком белый и слишком холодный мир. Потом он увидел океан. Потом он услышал звук. Стив сглотнул, когда кто-то из оперативников спрыгнул на лед. Стив не мог заставить себя прыгнуть следом. Впереди стреляли.  — Кэп, на твои шесть!  — Принято, — откликнулись они синхронно с Сэмом. На шесть Стива — ничего не было. Он глубоко вдохнул, прикрыл глаза и прыгнул. Лед едва слышно хрустнул и промялся под подошвами. У него не было на это времени. Не сейчас. Не сегодня. Не так. Ветер свистел в ушах и хлестал по лицу мелким снежным крошевом, и это было совсем не похоже на воду, совсем-совсем не похоже, и он шел дальше, щит сбивал черные фигурки, и, если бросить его чуть сильнее — фигурка переставала быть проблемой. Он не задумывался: на время или на совсем. Он не позволял себе думать. Он шел. Он бежал. Он дрался, потому что драться — это то, что делает Капитан Америка, в каком бы «сейчас» он не находился. Он услышал грохот и пригнулся на автомате, упал, вжимаясь животом и лицом в припорошенный снегом лед, потому что он знал этот звук, потому что так начинались авианалеты, и в небе грохнуло снова, а потом, прямо под ним, зазмеилась длинная, продольная трещина. Она была первой — не последней. Он уже знал, что не успеет, но все равно попытался встать. Он знал, что так будет, он избегал бассейна в спортзале МЕЧа не без причины, но это все равно стало шоком. Вода ударила его в лицо, обожгла холодом, и он рефлекторно вдохнул, и лед снова заполнил легкие, и оно было повсюду, он опять был там, в рубке Валькирии, и оно окружало его, и он не знал, где дно, а где поверхность, он не знал, куда плыть, он не мог плыть, не мог выплыть, не мог дышать, не мог даже пошевелиться. Он знал, что будет дальше. В этой смерти не было ничего, кроме темноты. В этой смерти не было даже смерти. Так холодно. Он слышал лед и слышал воду. Горло жгло. Стив закрыл глаза. Стив вдохнул полной грудью. В этот раз — он не боялся. *** Стив видел свет и не чувствовал боли, и это было так до боли знакомо, что он не хотел открывать глаза, не хотел снова слышать, что все умерли, что прошло еще восемьдесят или сто восемьдесят лет, что он опять один и опять неизвестно где, и в этот раз нет уже ни музея, ни «Хоббита» истлевшего где-нибудь в архивах, ни Бруклина, наверное, перевезенного куда-нибудь в Лос-Анджелес следом за Доджерс. Стив сомневался, что ему позволят лежать так долго. Это не значило, что он не собирался пытаться.  — Очнулся, дружище? — спросил его знакомый голос. Сэм. Не восемьдесят. Стив осторожно приоткрыл глаза, но Сэм выглядел почти так же, как в день миссии. Минус костюм — плюс пара свежих синяков. Даже не годы. Хорошо. Он облизнул губы и попытался хоть что-то сказать, но сорвался в приступ кашля с первым же звуком. Сэм осторожно обхватил его за плечи, помог сесть, дождался, когда приступ пройдет.  — Сколько? — прохрипел Стив.  — Два дня, — ответил Сэм так быстро, словно даже не сомневался, о чем он спросит. — Я вытащил тебя почти сразу, но ты успел получить обморожение, пару травм и наглотаться воды. Они накачали тебя седативами сразу, как мы сюда добрались. «Седативы». Стив запомнил, чтобы поискать позже. Спрашивать смысла не имело. Слишком много других слишком важных вещей.  — Операция?  — Успешно завершена. Все довольны и прочее бла-бла-бла, — Сэм скривился, осторожно провел рукой по его спине, когда он кашлянул снова. — Хватит об этом. Как ты себя чувствуешь?  — Как свежеразмороженный суперсолдат, — огрызнулся Стив хрипло и вздрогнул от громкого смеха почти прямо в ухо. — Возможно, мозги еще не оттаяли.  — Уверен, что есть чему оттаивать? «Стив, ты не можешь потянуть то, чего у тебя нет». Горло снова сжалось. Сэм был не похож на него, совсем нет. Ничего общего, но эти слова и тяжесть лежащей на плечах руки откликались воспоминаниями и болью. Стив запрещал себе думать, но все равно думал. Запрещал себе вспоминать, но лицо Баки снова и снова всплывало перед глазами. Четыре месяца и три недели назад Баки упал с поезда в пропасть. Нет, не так. Баки Барнс падал в пропасть каждую ночь — каждую чертову ночь — а Стив Роджерс, суперсолдат, герой войны и простой парень из Бруклина, не мог его поймать. И Сэм был не похож на него, совсем нет, но дело в том, что Стив видел отражение Баки Барнса, наверное, в каждом встреченном человеке, вне зависимости от пола, возраста, цвета кожи. Просто видел. Просто не мог не вспоминать, словно нарисованный углем или в оттенках сепии профиль, широкую улыбку и насмешливый голос. Было время, когда он думал, что дыхание перехватывает от астмы, а сердце сжимается, потому что, ну, у него действительно было больное сердце. Наверное, он должен был догадаться раньше, наверное, он догадался бы, если бы это была другая эпоха, другая страна, другая жизнь. Но это не было, и его накрыло осознанием едва ли не ближе к двадцати, когда Бак смеялся и запрокидывал голову, высасывая из стакана последние капли, а он смотрел на его горло, на натянутые сухожилия и потемневшую от солнца кожу и хотел… Он действительно должен был догадаться раньше. Он даже не смог нормально удивиться, когда все-таки догадался, не смог ни удивиться, ни запаниковать, ни впасть в депрессию. Это просто была еще одна вещь, о которой он, видит Бог, никогда не собирался говорить. Расскажи Богу о своих планах.  — Стив? — голос Сэма заставил его, потерянного в воспоминаниях, вздрогнуть и почти нервно облизать губы. — Ты со мной, дружище? Ты в порядке? Он не был. Он не мог даже вспомнить, когда в последний раз был «в порядке», но кого это волновало? Графиня де Фонтейн говорила правду, как и сенатор Брандт, как и полковник Филлипс, как и все те, кто давал ему своих детей, кто пытался на лоскуты разодрать его костюмы и краснел, пожимая ему руку. Капитан Америка (не Стив Роджерс, совсем нет, потому что Стива Роджерса давно не существует) — символ, а не человек. Капитан Америка — герой. Капитан Америка не может быть слабым.  — Да, — Стив слабо улыбнулся, спустил с койки ноги, и плитка показалась ему почти льдом, только не хрустела и не проминалась. — Да, все хорошо. Сэм кивнул и помог ему встать. Стив помнил, Баки никогда не проглатывал такую его ложь. Стив помнил, как Бак вздергивал бровь и тащил его куда-то, где они могли хоть условно остаться наедине, чтобы заставить выдохнуть, чтобы вытащить из него — что не так. Баки не видел Капитана Америку. Баки не видел ни идеального солдата, ни хорошего человека. Баки видел Стива Роджерса, и Стив был. Стив был с ним просто Стивом Роджерсом, а потом Баки упал, и Стив Роджерса не стало. Кто-то другой направлял Валькирию в лед. Стив не был уверен, что этот кто-то вообще существовал. Четыре месяца и три недели назад Баки Барнс упал в пропасть, и, если бы Стив Роджерс пережил его падение, Стив Роджерс никогда бы не простил Баки Барнса за то, что тот оставил его одного. Проблема в том, что они упали вместе. Сэм спрашивал, что делает его счастливым, и, дело в том, что он не знал ответ. Ни тогда, ни сейчас. В принципе, ничего не изменилось. Стив улыбнулся снова, куда как более уверенно, и пошел вперед, оставляя Сэма позади. Это было больно, но он привык к боли, и это — исцелится. Он всегда исцеляется. Всегда. *** Он не был «в порядке». Он должен был — стать. Потому что символ не имеет права быть таким сломанным. Стив посмотрел на ярко-голубую от плитки, подсвеченную снизу воду. Стив сглотнул, в ушах шумело, дыхание прерывалось и застревало в груди. Он знал, что будет. Он не мог отступить. Это то, для чего Эрскин создал его. Это то, для чего он выжил. Свет мигнул, или у него потемнело в глазах. Стив прикусил губу и шагнул вперед. Вода ударила его в лицо, и он опять не мог дышать, не мог двигаться, не мог… Он заставил себя. Он выбрался из бассейна и повторил снова. Снова. Снова. Он тщательно запер за собой дверь в душевые, прежде чем опуститься на холодный, мокрый от натекшей с него же воды пол, прежде чем тяжело привалиться спиной к стене и позволить себе дрожать, позволить себе хватать воздух ртом и захлебываться собственным дыханием, сухими рыданиями. Он зажимал рот ладонью, чтобы сквозь нее не прорвалось ни звука, но пальцы тряслись и не слушались, он весь трясся и не мог контролировать свое тело, свой разум, самого себя. Его вывернуло в углу. Он тщательно все смыл и вернулся к бассейну. Вода поглотила его с головой. Стив вынырнул, доплыл до противоположного бортика, вылез, вытерся, оделся и поехал домой. Он все еще не был «в порядке». Он мог с этим работать.