Абсолютный ноль

Спору нет, если ищешь, то всегда что-нибудь найдешь, но совсем не обязательно то, что искал. (Джон Р.Р. Толкиен, «Хоббит»)

Шум двигателей был достаточно громким, чтобы Стив почти их не слышал, если бы не сыворотка. К сожалению — или счастью — сыворотка бежала в его венах, его крови, и он мог разобрать каждое гребаное слово. Они спорили, Уокер и Уилсон, спорили по поводу и без, спорили всю дорогу, словно миссия, на которую их отправил МЕЧ — не важна, словно это просто увеселительная прогулка. Стив хорошо понимал, что злится не на их безответственность, а поэтому молчал. И слушал. И продолжал молчать и слушать. Сэму не нравилась политика Совета по Репатриации, Сэму не нравилось отношение к «вернувшимся» (как понял Стив — это люди, исчезнувшие после щелчка Таноса и вернувшиеся после щелчка Халка или Железного Человека, описания были слишком сложными, слишком обрывочными, слишком лишенными деталей). Сэму много чего не нравилось, а Уокер все больше пожимал плечами и говорил, что командованию виднее. Это Сэму не нравилось тоже.  — Неужели, — Сэм резко махнул рукой, свел брови в негодовании, — ты не можешь назвать ни одного откровенно плохого решения правительства? Серьезно, Джон?  — Десятки, — почти равнодушно пожал плечами Уокер. — Сотни, если вспомнить Ирак. Но ничем не обоснованных… — он замолчал, задумался, и Стив задумался тоже, вспоминая предоставленный ему краткий курс истории. — Отмена «не спрашивай, не говори»? — предложил Уокер наконец. Сэм вскочил со своего места в самом прямом смысле этого слова.  — Ты гомофобный засранец!  — Я просто считаю, что этому не место на службе, — ответил Уокер неожиданно спокойно, и Стив перебил их обоих раньше, чем спор продолжился:  — Что такое «не спрашивай, не говори»? Они посмотрели на него. Странно, недоверчиво, с сомнением.  — В твое время педикам было нельзя служить в армии, так ведь? — спросил Уокер, и Сэм скривился на слове «педики», но не стал его поправлять. Стив кивнул, все еще не понимая. — Потом, позже, сильно позже был принят закон, по которому командование не имело права спрашивать и устраивать расследования, — в этот раз скривился Уокер, не Сэм. — Они служили, в общем. Если раскрывались — увольнение с позором. Это «не спрашивай, не говори». Стив не знал, стоит ли спрашивать, но не мог не спросить:  — Его отменили и служить снова нельзя? — если голос и дрогнул, они этого не заметили. Никто бы не заметил, даже он сам.  — Его отменили в две тысячи одиннадцатом, и теперь люди могут не скрывать свою ориентацию, — гордо ответил Сэм, Уокер дернул уголком губ в презрительной гримасе. — Что ты думаешь, кэп?  — Думаю, мы почти на месте, — ответил Стив и задумчиво провел пальцами по лежащему рядом парашюту. — Спасибо за рассказ. Трехминутная готовность. Сэм вздохнул, но не стал настаивать. Он поправил очки, пока Уокер с кривой полуулыбкой натягивал парашют, и подошел к выходу. Они были готовы. Квиры могли открыто служить в Армии США. Квиры могли открыто жить, и их не тащили в тюрьмы и больницы, они не оказывались на кладбище из-за этого, их не избивали на улицах… Стив запретил себе думать. Стив вспомнил задание: лагерь беженцев из какой-то разрушенной войнами страны. Осмотреть. Допросить. Ликвидировать известных боевиков, если последние обнаружатся.  — Точка! — крикнул парень в хвосте, не отрывающийся от своего… компьютера? Стив коротко кивнул, в последний раз провел пальцами по парашюту, оставил его на скамье, в три шага преодолел последний отрезок и шагнул в пустоту. Он падал. Ветер надсадно выл у него в ушах. Он знал, что переживет это. Знал. *** Двадцать первый век, МЕЧ и новые миссии — это очень, очень много вещей, о которых он старался не думать. Старался не вспоминать, как это было: падение под лед на первой, приземление на собственный щит на второй, прошивающее тело резкой волной тут же отступающей боли, дети в лагере беженцев, грязные дети, дурно одетые дети с слишком взрослыми огромными глазами, дети, которые напомнили ему голодный Бруклин тридцатых и разрушенные войной города. Стив вычеркивал это из своей памяти, как мог, не пускал в свои мысли и напоминал себе снова, снова, снова — это задание. Это необходимо. Это для мира. Он не верил в этот мир. Он не думал об этом тоже. Он ходил по слишком ярким и слишком богатым улицам, смотрел на людей, которые, казалось бы, прошлись рука об руку со смертью, но будто бы не запомнили этого. В кафе и ресторанах играла музыка, а люди смеялись, они наполняли магазины и кинотеатры, они куда-то спешили, разговаривали друг с другом и ни с кем, а он был среди них — но был один. Он ходил. Он пытался найти смысл или хотя бы что-то большее и не находил ничего. Сэм навещал его. Уокер навещал его. Де Фонтейн, Вэл, отправила к нему какую-то странную женщину, названную психотерапевтом, и женщина навещала его тоже, она пыталась с ним говорить, пыталась разговорить его. Она — он не запомнил имени — твердила, что это нормально. Что в его время слишком мало внимания уделяли психическому здоровью и состоянию солдат. Стив кивал. Стив почитал про это достаточно, чтобы понимать, что она имеет в виду. Она говорила ему, что каждый случай уникален. Одновременно с тем она говорила ему, что он не сможет рассказать ей что-то, о чем она никогда не слышала, что-то, с чем никогда не работала. Он сдержанно улыбался и кивал. Она была совершенно права. Потому что он не собирался ей ничего рассказывать. Ни ей — и никому. Но она приходила, они все приходили, а он оставался так безумно, так чертовски одинок, и это, эти их визиты, оставались самым близким к дружбе, к отношениям, что было у него с другими людьми с тех пор, как Стив открыл глаза в той заполненной светом комнате с белыми стенами. Так безумно, так чертовски одинок. Иногда он думал, что именно поэтому продолжал его видеть. Полгода — и каждый день. Полгода назад Баки упал в пропасть, чтобы приходить к нему во сне каждую ночь, чтобы мелькать искаженными отражениями в стеклянных дверях современных магазинов и отполированных боках автомобилей. Стив вздрагивал и оборачивался, но там никогда никого не было. Никогда. Полгода назад он утопил Валькирию и себя в северных водах. Он жив. Уже целых полгода, как он снова жив. Стив закрыл глаза и открыл их снова, совершенно невидящим взглядом смотря в потолок. Лагерь беженцев и лед, боль, кровь и грохот выстрелов. Война, у которой нет конца. Никогда не будет — он понимал это, теперь понимал. Он не мог уйти. Иногда он думал, что не мог и продолжать, но у него не было выбора, не в этом. Так безумно, так чертовски одинок. Пустая кухня, пустая гостиная, спальня, где лежал он сам поверх матраса без одеяла, без белья, без включенного света, хотя день уже клонился к закату, но, чтобы включить свет — надо было встать. Он не хотел вставать. Он чертов суперсолдат, ему достаточно и этого света. Стив услышал сигнал домофона и все-таки поднялся, тяжело, почти шаркая, побрел в коридор, не забыв тщательно закрыть дверь в спальню. Никто не должен был видеть. Не это. Он в порядке. Это были какие-то коммивояжеры, понятие, остающееся для него почти словарным определением, но Стив — новый Стив, Капитан Америка и прочая, прочая, прочая — оказался недостаточно любопытным, чтобы пустить их в дом. Он так устал. Он даже не стал вешать трубку на место: бросил ее в каменную чашу-ключницу, небрежно, не задумываясь, будет ли домофон работать — так? Ему все равно. Дело в том, что Стиву все равно. Он просто хотел быстрее вернуться в спальню. В окне алел закат, расцвечивал кровать и стены мрачными отблесками почти-войны, и Стив опустил жалюзи и все-таки щелкнул выключателем, заливая комнату слишком белым и слишком искусственным светом. Это все равно лучше, чем темнота. Даже такой, свет прогонял сны и воспоминания. Стив боялся закрывать глаза. Стив не хотел просыпаться. Да, Баки падал каждую ночь, и каждую ночь Стив не мог его поймать, но до этого он возвращался домой, до этого он сидел на кровати под слишком маленьким окном с рассохшейся рамой, продуваемый всеми ветрами, он кутался в потрепанное одеяло и листал старые альбомы. Боже, он даже не знал, где они сейчас, не знал, сохранились ли они, но там, в его сне, дешевая бумага похрустывала под пальцами, а на страницах был Баки, быстрые наброски с натуры и проработанные портреты по памяти, размазанные пятна угля с отпечатками его собственных, Стива, пальцев, и он продолжал листать, и руки дрожали, и Баки падал, падал, падал, а Стив просыпался. На отвратительно сухой подушке. Стив больше не рисовал. Он видел отделы «для творчества» в книжных магазинах и больших универмагах, он даже проходил мимо, заходил в них, но никогда ничего не покупал. Казалось, если он начнет — не сможет остановиться. Казалось, если кто-то увидит результат, они спросят его — кто это? И он не сможет ответить, не сможет — и это тоже будет для них ответом. Он даже не знал, для кого — «для них». Он знал, что Баки оставался единственным важным. Единственным, что имело значение. Спустя полгода. Спустя восемьдесят лет. Спустя вечность. Он жив. Он все еще жив. А Баки — нет. *** На День Благодарения он заперся в квартире. Он поблагодарил Сэма за приглашение, поблагодарил Уокера за приглашение, он вежливо отклонил приглашение графини де Фонтейн на какой-то благотворительный ужин и заперся дома с протеиновыми коктейлями и тем жалким подобием индейки, которое, уже нарезанным и невыносимо сухим, смог найти в круглосуточном магазине. На самом деле, это был не худший День Благодарения. Первый — без Баки. Он не мог найти слов. Он не мог быть благодарным. Индейка застревала в горле и ни коктейли, ни кофе, ни вода не могли протолкнуть ее дальше, потому что проблема была не в индейке. Он не мог благодарить Бога за то, что выжил. Он не мог благодарить Бога за то, что они разморозили его. Он даже не мог благодарить Бога, что закончилась война, потому что она не закончилась, потому что она никогда не закончится, потому что он все еще видел кадры других войн из образовательных видео перед глазами. А еще — он был один. Бесконечно одинокий ублюдок. Стив хрипло усмехнулся, сморгнул накатывающую на глаза влагу и сделал очередной глоток отвратительно сладковатой воды из-под крана. В этом веке все было сладковатым. В этом веке ничего не было, как раньше. Никого не было. Никого не осталось. Он достал еще стаканов, по счету: Гейб, Дернье, Фолсуорт, Дум-Дум, Баки. Он наполнил их той же водой и придвинул к ним свой. Остатки индейки лежали по центру, и натюрморт смотрелся в общем-то жалковато, но на фронте у них бывало и хуже. А еще, тогда он не то, что не мог говорить о некоторых вещах — тогда он не мог, не должен был о них даже думать. Их могли арестовать. Их могли убить. Они могли оказаться на первых полосах, и это были бы не новости о победах, а нечто совсем другое. Они пережили это — тогда. Они были вместе и были благодарны хотя бы за это, пусть даже у них была чертова отвратительная баночная ветчина вместо индейки, кислящий и не менее отвратительный кофе и дрянной виски, который совершенно ничего для него не делал. Они были живы, они все, и Стив хотел бы пробить пару стен, сломать пару пальцев и запястье, чтобы развязался этот тугой и невозможно болезненный узел в груди. Нельзя. Не так и не сейчас, и он так устал, что было бы неплохо вместо Дня Благодарения получить священника с последними обрядами, чтобы присоединиться уже ко всем, кто был ему хоть сколько-то дорог. Это нельзя тоже. Ковер на полу был отвратительно мягким, едва ли не мягче, чем в свое время матрасы в их с Баки квартирке, и уж точно намного мягче чем подстилки, которые они бросали на землю на фронте, но он все равно сел на него, все равно прикрыл глаза, скользя пальцем по краю стакана, желая того, что желать нельзя. Стив сглотнул. Раз, другой, потому что теперь уже было не свалить даже на индейку, но в горле все равно стоял ком. Все непролитые слезы. Вся скопившаяся боль. Он не мог плакать. Он не мог оплакивать их. Символ. Герой. Суперсолдат. Бесконечно одинокий ублюдок. Их нет здесь, и это пол, а не земля, и это вообще квартира в совершенно другом месте и другом веке, но когда глаза закрыты, он… Он мог почти видеть их. Темные пряди Баки, блестящие в свете костра, яркую белоснежную улыбку Гейба, усы Дум-Дума, насмешливый взгляд Фолсуорта и быстро-быстро шевелящиеся губы Дернье. Он мог почти их слышать. И вода — не виски и не дерьмовый кофе. И она, черт побери, слишком сладкая, и их здесь нет, нет, нет, их даже не могло бы здесь быть, они все уже мертвы, но он закрывал глаза и мог почти видеть их, почти слышать их. Он мог притвориться. Он мог продолжать дышать. Главное — не открывать глаза. *** Боль не прошла, она никогда не проходит так просто, но после Дня Благодарения стало иррационально легче. Возможно, просто прибавилось миссий и пресс-конференций, напоминавших ему те старые выступления. Нет, на его щите больше не было наклеенных бумажек с текстом, и улыбался он скорее интуитивно, чем по сценарию, но общая концепция не изменилась. Разве что вместо «покупайте военные облигации» — это было скорее «верьте нам». «В нас». Он не знал, как правильнее. Они тренировались, с Сэмом и Уокером (с Уокером чаще, чем с Сэмом). Стиву по-прежнему так никто официально не сказал про сыворотку Уокера, но он был бы идиотом, если бы продолжал сомневаться хоть на миг. Стив не был. Не до такой степени. Уокер — суперсолдат, как и он сам. Сэм — нет. Но Сэм — Капитан Америка, как и он сам. В некотором роде эти двое были едины в двух лицах, и Стив не совсем понимал, какого именно символа не хватало Соединенным Штатам старой доброй Америки в его отсутствие. Не то чтобы кто-то торопился ему это объяснять. Новые миссии становились все больше разведкой. Они что-то искали. Нет, не они. МЕЧ и де Фонтейн, как его представитель, что-то искали, а Стив с Сэмом и Уокером мотались едва ли не по всему миру и почти по всем штатам в этих поисках. Мужчина, нет, женщина, нет, дети, нет, что-то подозрительное.  — Этот пончик, — язвительно процедил Стив, когда они проезжали какую-то закусочную с огромным рыжевато-розовым вышеупомянутым пончиком на крыше, — выглядит крайне подозрительно, как по мне. Шутке улыбнулся только Сэм. Командир отряда огневой поддержки пошел проверять. Пончик. Чертов. Сраный. Надувной. Пончик. Который оказался не надувным, а пластиковым. О, на хер это! Комментировать возвращение командира с докладом Стив не стал, предпочтя разглядывать хайвэй и его обочину, обломки древесины, брошенные, разбитые и изгрызенные ветрами и дождями машины. Последствия щелчка. То, что он почти не замечал в большом городе, каким был Нью-Йорк, то, чего так много было за его пределами.  — Что мы ищем? — попытался Стив спросить у Уокера откровенно, когда они вернулись на базу, но тот только пожал плечами и покачал головой.  — Ты слышал графиню-де-Фонтейн, — он так и произнес ее титул и фамилию, на выдохе, почти без пауз, — мы ищем что-то странное. Остальное — не нашего ума дело. Стив был в корне не согласен. В корне. Стив промолчал. Он не стал повторять этот вопрос Сэму (почти боялся услышать то же самое), но согласился на ужин и «какое-нибудь кино» почти с облегчением. Иногда Стиву казалось, что фантомное лицо Баки уже отпечаталось на потолке спальни, что оно плывет и стекает вниз, падает тугими и вязкими каплями. Иногда он думал, что ему стоит больше спать и смотреть меньше фильмов этого века. Иногда он думал, что ему стоит меньше врать. Нечасто.  — Как ты? — спросил его Сэм после ужина, почти лениво листая фильмы, но ни на чем пока не останавливаясь, и Стив почти беспомощно пожал плечами. Он не знал, что сказать, не знал, что ответить.  — Все хорошо? — это получилось вопросом, и Сэм фыркнул себе под нос, запуская что-то, название чего Стив не успел разглядеть.  — Это должно быть тяжело, Стив, — Сэм устроился поудобнее, наполовину развернулся к нему, закинув руку на спинку дивана. — Попасть со Второй Мировой в двадцать первый век, работать на спецслужбы почти без адаптации. Я удивлен, что ты так легко согласился, и тогда, и… — он вдруг замолчал, тряхнул головой. — Извини. Это несправедливо с моей стороны, я знаю, дружище, это был не ты. Просто вы… — он неопределенно повел в воздухе рукой.  — Похожи, — закончил Стив за него. — Одно лицо. Один, по сути, человек. Так?  — Нет, — Сэм поджал губы. — Нет, это действительно несправедливо.  — Вы были друзьями? — он улыбнулся, когда Сэм кивнул в ответ. — Я адаптируюсь. Это не так плохо. В мои времена мы все варили, например, ты знаешь? Сэм засмеялся.  — Он говорил то же самое, — пробормотал он сквозь смех, и Стив засмеялся тоже, отворачиваясь к экрану и не в силах сосредоточиться на прыгающих картинках. Он говорил то же самое. Он точно также врал напропалую. Возможно, у них действительно много общего. Возможно, больше, чем он думал. Что все они подумают, что подумает Сэм, если он скажет правду? Расскажет, как рисовал вывески и рекламные щиты официально — и голых женщин из-под полы, потому что за это хорошо платили, а ему, о, ему нужны были деньги! Расскажет, как адски больно было в машине Говарда, как он слышал хруст собственных зубов и думал, что это все. Как сильнее, чем цвету, чем собственным рукам, больше не тонким и не хрупким, он был удивлен тому, что все еще жив? Что, если он расскажет, как просыпался и думал, что сон закончился? Что он обожал чертов красный в костюмах девочек из варьете и на губах Пегги, потому что это точно значило — сыворотка еще работает? Что, если он расскажет, как солдаты называли его феей и педиком? Что, если он попытается объяснить, как это было — не иметь возможности даже ударить за такое в ответ? Он никогда, ни-блядь-когда, не уходил от драки, но там, в ярком костюме и на импровизированных сценах, среди замерзших, грязных и уставших солдат с передовой, боже, он даже не мог им ответить. Не из-за сценария, нет. Потому что они были во всем правы, во всем. Потому что он заслужил каждое их оскорбление, потому что, если бы они поставили его, суперсолдата, к стенке и пустили бы пулю в лоб — они были бы в своем праве. Но он не мог рассказать. Символы не бывают такими.  — Покупайте военные облигации, — пробормотал Стив себе под нос, и Сэм вздрогнул, обернулся, глядя пристально и серьезно.  — Стив, — начал он, — дружище…  — Это ничего. Я просто… — Стив смешался, глядя в экран и по-прежнему ничего не видя. — Это почти так же, Сэм. Как тогда. Миссии — это хорошо, но остальное. Пегги говорила… — он задохнулся на полуслове, не смог закончить. Пегги, наверное, застрелила бы его, если бы увидела таким, как сейчас. Жалким, сомневающимся, одиноким.  — Ты можешь закончить, — рука Сэма легла на плечо, крепко сжала. — Всю эту штуку с прессой. Ты не обязан этим заниматься. Стив почти ответил «да», но фотографии стояли перед глазами. Капитан Америка с его лицом, Железный Человек, Черная Вдова и инопланетный Бог. Символы. Герои. Те, кого не хватало разрушенному и снова собранному миру.  — Нет, — проговорил он твердо, наконец. — Нет, обязан. Он посмотрел в сторону столика, где эта фотография стояла, распечатанной и в рамке, посмотрел — и Сэм проследил за его взглядом, прикрыл на миг глаза, вздохнул. И не сказал ничего. Они досмотрели этот фильм. Они посмотрели следующий, и Стив краснел и бледнел, закрывая лицо руками, смеясь и отворачиваясь от экрана. Они даже начали что-то еще, прежде чем Сэм, аккуратно как бы случайно (о, Стив знал цену такой случайности!) подвел разговор к миссии, к самолету, к Уокеру и его позиции. Казалось, Сэм просто хотел подтверждения, что он все еще хороший человек, что он все еще олицетворял собой всеамериканские ценности в лице равенства и свободы, что он не поддерживал правительство и Уокера всецело. Стив был бы рад подтвердить ему это. Стив был бы, правда, рад. Просто в какой-то момент их разговор свернул не туда. Просто в какой-то момент, Сэм решил привести пример и включил рекламный ролик Армии США. Просто Стиву пришлось смотреть на это, на нарисованных — господи, они рисовали мультфильмы, они рисовали об этом мультфильмы! — мужчин и женщин, обнимающих друг друга, воспитывающих детей и сражающихся за свою страну. — Что ты думаешь? — спросил Сэм после, и он покачал головой, едва не захлебнувшись глотком воды. Он думал. Он слишком много думал, а не следовало.  — Это прекрасно. Это возможности, которых не было в наше время, — почти заученно ответил Стив и глотнул еще.  — Да брось! — Сэм улыбнулся, махнул рукой. — Все знают историю Тьюринга, вряд ли он был единственным. Как будто на фронте…  — Их бы убили раньше, — перебил его Стив неожиданно честно и отставил стакан.  — Но…  — Нет, — перебил он, не дав Сэму договорить. — Ты не понимаешь, вы все не понимаете. Это не «не спрашивай, не говори». Это было незаконно. Это считали болезнью, мерзостью. Если бы… — он проглотил то, что чуть не сорвалось с языка. — Если бы кто-то смотрел на другого солдата так — их бы убили свои же. Их бы выперли. Но… — он помедлил, облизал губы. — Это не увольнение с позором, как говорил Джон. Это перевод с записью в деле. Если повезет — это авангард с шансом выжить, ну, хоть каким-то, но чаще просто расстреливали новые же сослуживцы. Никто не хочет, чтобы педик прикрывал ему спину.  — Но они же существовали, — пробормотал Сэм почти растерянно, и Стив пожал плечами, снова потянувшись за стаканом. Вода показалась неожиданно холодной и совсем не сладкой.  — Все знают историю Тьюринга, Сэм. Все знают, как она закончилась, — он облизнул пересохшие губы, пристально разглядывая собственные, обтянутые такой современной, такой неправильной джинсой колени. — Квиров не существовало. Не официально, нет. И никто не должен был знать. Совсем никто.  — Стив…  — Не в армии было еще хуже, — продолжил он, подняв голову и глядя в давно погасший экран. — На фронте были нужны солдаты. А не на фронте педиков сажали. Тюрьма — и тогда их убивали там. Психиатрические больницы — и лучше бы убили. Но вообще, обычно их бросали в ближайшей канаве. Нет, они были, конечно, были, и жили даже, но если кто-то узнавал, кто-то не из своих, то… — он невесело усмехнулся. — Это никогда не заканчивалось хорошо.  — Стив, — повторил Сэм чуть громче, и он вздрогнул, выпрямляясь, крепче сжимая пальцами нагревшееся стекло. — Дружище, а… Стив слышал вопрос в его голосе. Стив допил свою воду одним глотком.  — Что? — спросил Стив. Сэм натянуто улыбнулся и забрал у него стакан, чтобы отнести к раковине.  — Ничего, — он поджал губы на миг и улыбнулся снова. — Совсем ничего, правда. Это было познавательно. Спокойной ночи.  — Да, — Стив кивнул. Стив закрыл за ним дверь. Стив прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. — Да. Он не мог закончить. Он не мог рассказать. Символы не бывают — такими. *** Он не заметил Роджество. Сочельник случился где-то между двумя миссиями, когда они застряли на перевалочной базе, и Уилсон приготовил что-то съедобное из рационов, а сам Стив сварил горячий грог — ну, или что-то похожее — с помощью половины бутылки почти выдохшегося виски и такой-то матери. Они, в общем-то, не жаловались, потому что даже это было лучше, чем ничего, и Уокер вручил им вместо подарков по пластинке жвачки, Сэм по карамельке, а у Стива в карманах было отвратительно пусто, так что он просто развел руками.  — Мне не хватает их, — сказал он Сэму под утро, продолжая потягивать единственную кружку грога, от которого, разумеется, не пьянел, но металл приятно грел ладони, а вкус казался до боли знакомым. Сэм посмотрел на него сонно и без понимания. Стив не стал объяснять, просто позволил ему опереться на свое плечо и заснуть поверхностно и беспокойно. Они не помнили про Коммандос, это нормально. Для него прошло чуть больше полугода, а для них — век и целая вечность. Он помнил, как они перешучивались у костра и разыгрывали в карты ночные караулы, а они — они учили Коммандос в школе. Имена, список наград, перечень побед. Для него Коммандос были людьми. Для них — строчками из книг. Ему не следовало удивляться. Стив и не удивлялся, ему просто их не хватало. Не хватало дней и ночей, проведенных рядом, палаток и скаток, даже холодной земли, от которой напрочь затекала спина и у него, несмотря на все сыворотки. Не хватало смеха и шуток, истинно английского и порой слишком тонкого юмора Фолсуорта, грубоватых шуток Дум-Дума, историй Баки, которые якобы не про них, но на самом деле про них и «я придушу тебя, Барнс, богом клянусь!» и «Стиви, мне кажется, или ты покраснел? Так вот, джентльмены…» Всего этого. Каждой дурной идеи и каждой безумной вылазки. Вздернутой брови Пегги Картер и гортанного смеха Говарда, выражения лица полковника Филлипса, как будто — да, боже, скорее всего так и было — они вызывают у него обострение язвы, головную боль и желание застрелиться одновременно. Стив скучал по каждой секунде. Этот мир, этот век был совсем не таким. Хотя, разве он знал? Может быть, где-то на фронтах иных, более очевидных войн все по-прежнему. Может, там сидят новые Коммандос с совсем другим капитаном, вздергивает бровь не-Картер, смеется не-Говард и тяжко вздыхает полковник с какой-то другой фамилией. Но в МЕЧе не так — точно. Он бы хотел. Хотел, чтобы Сэм и Джон не боялись шутить, хотел сам улыбаться, хотел убрать свой щит, но не тот, который из металла. Жаль, не получалось. Стиву очень не хватало людей, с которыми можно просто поговорить. По-настоящему. Настоящие, не вежливо-выверенные разговоры определенно не были сильной стороной этого века. Он загадал это на Роджество. Без елки, без свечей и стола, без службы и пения, без подарков и чужих голосов — он все равно это загадал. Человека, который его поймет. Человека, которому не придется объяснять. Человека, с которым можно будет поговорить. А еще удачи. С удачей — сложилось лучше всего, потому что на следующий же практически день, до того, как Рождество успело превратиться в канун Нового года, они нашли свою зацепку. Не адрес, совсем нет, не точку на карте даже, но область. Область, в которой по словам слишком бледной и отводящей глаза женщины из маленького полуразрушенного щелчком и временем городка, не происходило совсем ничего странного. Совсем ничего. И — тут Стив был полностью согласен и с Уокером, и с Сэмом — это было странно само по себе. Очень, очень странно. *** Возможно, Стив был излишне оптимистичен, но он искренне верил, что двух суперсолдатов и двух Капитанов Америка (пусть даже в сумме эти два и два давали три) более чем достаточно для поисковой миссии с весьма ограниченными пространственными рамками. Де Фонтейн не согласилась. Никто не согласился. В Джет с ними вошла группа огневой поддержки в составе пяти человек плюс командир этой пятерки и снайпер, более напомнивший Стиву тень. Уокер и Сэм как-то побледнели при его виде, но Стив отметил только металлическую руку — все же наука шагнула далеко вперед за время его вынужденного сна во льдах — и совершенно непроницаемые черную маску и очки.  — Стив, — протянул он снайперу руку, тот помедлил, но все же вложил в его ладонь свою, обтянутую грубой кожей.  — Джеймс. Маска искажала голос, добавляя в него шипения, глухих нот, неестественного придыхания. Да и без нее, Стив знал, у этого Джеймса был бы совершенно другой голос, как отличается разворот плеч, металл левой руки, слишком объемное, массивное тело. И все же, все же его опять будет прикрывать Джеймс. Стив усмехнулся. Стив проглотил почти жалобный всхлип. Ему так их не хватало. Его. Ему так не хватало его. Прошло… Не важно, сколько прошло. Никогда не будет достаточно. Они долетели до границы аномальной зоны и разбили временный лагерь в бывшем мотеле. В комнатах пахло сыростью и пылью, операция должна была начаться только завтра с утра, а Стив так устал, что извинился, попросил беспокоить в случае чего и просто закрылся в первом же свободном номере. Бывшем номере. Бывший Капитан Америка в бывшем номере бывшего мотеля. Звучало примерно правильно. Стив с сомнением посмотрел на откровенно грязную кровать, содрал с пола приклеенный ковер, улегся прямо на обнажившееся дерево и заснул моментально, словно выключили свет. «Я должен…» «Клуб «Аист»… не опаздывай. Не смей опаздывать…» Дело в том, что он не мог вдохнуть. Он проснулся от этого, задыхаясь, в холодном поту, все еще слыша фантомный голос Пегги и шум воды, низкий нарастающий гул, треск пуленепробиваемого и слишком хрупкого для мощи океана стекла. Он пытался заставить себя дышать, грудью, диафрагмой, дышать так, как его учили в детстве нагнетать воздух в сжатые болезнью легкие. Это — худшее последствие кошмаров и панических атак, это больно, потому что это почти астма. Стив помнил астму. Стив помнил пневмонии и неукротимый кашель. Стив помнил борьбу за каждый вдох. Стив не смог бы забыть это, даже если бы очень хотел. Это слишком много лет было его жизнью. Когда он смог дышать снова, когда сердце перестало гулко частить в ушах, Стив осознал, что он мокрый насквозь. Что он на полу, на чертовом полу в заброшенном мотеле в самом центре хрен знает где и он даже не помнил, в каком году. Но это, неожиданно, лучше, чем снятая для него в Бруклине квартира. Это намного лучше, чем камера-палата, в которую его сперва засунул МЕЧ. Это — настоящее. Ни год, ни место — не имели значения. Люди. Это все люди. Он вышел из номера почти беззвучно, позволив себе лишь вытереться торопливо снятой футболкой и натянуть форму. Он даже застегивал ее на ходу, но он придержал дверь, он пропустил скрипящую половицу, он сделал все, чтобы никто не смог его услышать. Снайпер — все равно услышал. Стив только удостоверился, что дверь закрыта, только развернулся, а тот уже стоял у покрытых ржавчиной перил вполоборота к нему, как будто и правда видел сквозь свои непроницаемо-черные очки.  — Не спится? — спросил его снайпер. Джеймс.  — Я… — привычно открыл было рот Стив и замер, проглотив очередную ложь. — Да. Не могу спать. Джеймс кивнул, развернулся лицом к хайвею и лесу, наклонился, опасно перенося вес на заскрипевшие перила.  — Новое место. Стив мрачно усмехнулся.  — Новое место, — легко подтвердил он, опускаясь на деревянный настил, свешивая ноги вниз через щели перил. — Новое время. Новая жизнь. Кажется, Джеймс не менее мрачно усмехнулся в ответ. Возможно, Стиву послышалось. *** Они вышли на рассвете, на самом рассвете, и необлагодетельствованные сывороткой люди, включая Сэма, жалобно зевали и терли глаза. Наверное, именно поэтому они с Уокером и обогнали их всех, поэтому они оказались на той поляне первыми, хоть Стив и слышал крылья Сэма. Близко. Невозможно далеко. Она оказалась совсем девочкой — их странность. Совсем юной девочкой с холодными, усталыми глазами, выражение которых, пустота в которых Стиву была знакома до боли. Он каждый день видел это в зеркале. Он хотел спросить, кого она потеряла, но вокруг ее ладоней, вокруг запястий вдруг начал ткаться красный туман, и Уокер закричал и кинулся вперед, на ходу доставая из кобуры пистолет, а Стив потянулся за щитом. Наверное, именно в тот момент все и пошло не так. Наверное. Красный туман отшвырнул Уокера, и Стив приготовился отбиваться, приготовился бежать за собственным щитом, который по логике тоже должен был сменить траекторию на нечто непредсказуемое, Стив даже умирать приготовился, но раньше красного тумана металла щита с глухим скрежетом коснулась металлическая рука. Стив все еще слышал Сэма. Близко, но не здесь. Стив смотрел на их «снайпера», поймавшего щит. Если он — человек, просто человек, он не мог успеть. В этом мире вообще остались люди?  — Нет, — глухо бросил снайпер, перехватывая щит удобнее, надевая его на руку, и развернулся к медленно поднимающемуся Уокеру, словно Стива здесь не было, словно ему нечего было бояться. Это… было почти обидно. Стив слышал Сэма. Все ближе, ближе и ближе. Стив слышал их оперативников, их команду поддержки, все еще невозможно далеко. Он принял боевую стойку, ожидая атаки, но Уокер не стал ждать, Уокер кинулся на их — их! — снайпера, не сомневаясь даже, не задавая вопросов, а вопросы были, черт, у Стива накопилось так много вопросов. Рыжая девочка следила за боем: снайпер блокировал каждый удар его, Стива, щитом, снайпер даже не нападал, только защищался. Рыжая девочка повернулась, посмотрела на него и как-то недоуменно моргнула. Ее глаза стали совсем огромными. И живыми.  — Стив? — она резко выдохнула, шагнула вперед, но снова окинула его взглядом и остановилась. — Стив, это ты?  — Я… — начал он.  — Ванда, назад! — перебил его окрик снайпера, и девочка, Ванда, послушно отступила. Вокруг ее рук снова заклубилась красная дымка. Сэм не мог выбрать лучшего времени, чтобы приземлиться, аккурат между ним и этой девочкой, ловко увернуться от случайного замаха Уокера и закричать:  — Стоп! Ни снайпер, ни Уокер не прислушались. Стив и не ожидал.  — Сэм? — спросила девочка странно дрожащим голосом, странно удивленным, будто она не ожидала увидеть их, увидеть его тут. Будто они, они все — знали друг друга.  — Ванда? — Сэм замер, глядя на нее, потом очень медленно повернулся к Стиву и облизал губы. Это Стив увидеть успел. Потом он услышал удар, болезненный даже на слух. Услышал глухой треск пластика после, увидел собственный щит, отброшенный Уокером, летящий в дерево. Стив не пытался его поймать. Если Сэм, если Уокер, если девочка пытались что-то говорить — Стив не слышал. Уже не слышал. Стив больше ничего не слышал. Металлическая ладонь сжимала рукоять ножа. Металлическая ладонь. Снайпер смотрел на Уокера, кровь стекала из разбитой губы по подбородку, обломки маски хрустнули под тяжелым ботинком, когда он дернул уголком губ в презрительной усмешке, прежде чем броситься вперед. Стив не мог отвести взгляд от его лица. Стив не мог дышать. Вой ветра. Собственный крик. Лязгающий перестук колес. Дрожащие пальцы и бьющийся в горле пульс. Суперсолдаты могут умереть от разрыва сердца? Он шагнул вперед. Уокер отвлекся на мгновение. Меньше, чем на мгновение. Лезвие ножа вошло прямо ему в шею. Стив упал на колени, хватаясь за горло, одновременно с ним.