Второй шанс на слабость

      Осознание, что всего полчаса назад я призналась в чувствах человеку, к которому практически поклялась больше никогда и ничего не испытывать много лет назад, заставляло ноги подкашиваться, а ладони — покрываться по́том.       Даже если учитывать, что я не сказала этого вслух. Даже если учитывать, что ноги подкашивались из-за спонтанного секса в душевой. Без презерватива. Лучшего секса из тех, что у нас были. От которого внутри до сих пор все… И так хотелось еще, и… Хватит.       Пожалуйста, хватит.       Я все равно была в самом настоящем аду.       Можно было бы списать те мысли на эйфорию от наступившего оргазма. На «постельные разговоры», не имеющие никакого значения в реальной жизни. Но, на самом деле, сделать это было нельзя, потому что я, черт возьми, люблю Джеймса Хендерсона.       Идиотка. Дура.       Как я снова докатилась до этого? Как так вышло, что спустя столько лет внутренней проработки, саморефлексии, самобичевания, самовнуш… каких-то там выводов, гарантирующих мою неуязвимость, я все равно влюбилась в него первая?       И что мне теперь делать?! Сбежать в другую страну? Опять. Извиниться перед воображаемым психологом за потраченное время? Твою мать. Оливеру я, значит, не могла этого сказать, а Хендерсону — пожалуйста. Дайте двойную порцию. И таблетки от тупости, штук двести.       Я понимаю, было довольно самонадеянно полагать, что наши отношения с Джеймсом будут развиваться без этих приторных признаний и клятв, что мы не будем переходить на следующую стадию, обязывающую пояснять о своих чувствах, а насладимся тем, что есть. Пару недель, и достаточно. Но все же я надеялась.       А теперь это было неизбежно…       Как я могла снова наступить на эти грабли…       Серьезно, почему я не могла просто признаться Оливе…       Блестяще.       Оливер.       За своими размышлениями, начинающимися с неловкого душа, большую часть которого мы с Джеймсом глупо улыбались друг другу и всеми возможными способами избегали зрительного контакта; коротких дежурных фраз, заставляющих едва ли не биться головой о шкафчики от этой нелепости, и заканчивая моим молниеносным ретированием из раздевалки, туманно договорившись встретиться у него дома после работы. Я совсем не заметила, как дошла до кабинета мистера Кроуфорда, чтобы отдать ему черновик эссе. И совсем не заметила стоящего рядом с дверью Льюиса.       Спасибо, Господи! Мне ведь только этого не хватало.       Решив для себя, что гребаное эссе подождет, я плавно поплелась в обратную сторону, надеясь на невнимательность Оливера и его задумчивость о том, о чем он там мог думать. Разговаривать с бывшим, последнее взаимодействие с которым закончилось не взаимным поцелуем, — сразу после секса в раздевалке с новым парнем, его бывшим другом, и мысленного признания ему в любви, — это последнее, что мне необходимо.       — Теперь даже разговаривать со мной не планируешь? — грозно, на весь коридор, спросил Оливер, пригвоздив меня к полу.       Видимо, для него это было первое, что необходимо.       Ну, конечно. Разве могло быть иначе? Разве я могла рассчитывать на то, что он вернется из внезапной поездки после того, как я придумаю достойное оправдание своему поведению, а не через два жалких дня? Этого же недостаточно, да, Эмили? Другое дело — неделя, максимум, год. Вполне хватило бы и на избегание Джеймса с его допросами про ужин в субботу, и на идеально отрепетированное: «Привет, Оливер» с выражением лица где-то между «сопереживающим» и «я вообще не помню, кто ты».       Но нет — судьба наказала меня, в который раз сталкивая с бывшим ровно в тот момент, когда я пахну чужим шампунем и еле стою на ногах, все еще в душé не зная, что ему сказать.       Готова поспорить, через пять минут из-за угла эффектно появится Ноа. Как полгода назад.       — А ты хочешь поговорить? — промямлила я, зажмурившись. — Ты, вроде, решил переехать ближе к Брауну, разве нет? Так и оставь все в прошлом.       Раз уж разговора не избежать… Защита-нападение и так далее, и тому подобное.       Пришлось обернуться, но сокращать расстояние я не спешила — было очевидно, что на мое нападение он справедливо ответит в тройном размере. Но и орать друг на друга через весь коридор, пока у кого-то наверняка еще шли уроки, тоже не было особого желания. И пускай до следующего кабинета идти милю.       — Это ты сейчас попыталась пристыдить меня? За то, что я выбрал не то, что ты ожидала? Серьезно — ты?       — Оливер, я вообще ничего не собиралась говорить. Это ты захотел поболтать.       — Охренеть. Я поверить не могу.       Выглядел он действительно расстроенным, даже, я бы сказала, сильно разочарованным. У него на это были все основания, но меня, на самом деле, больше волновало, на кой черт он поехал в Браун, если это была прихоть его родителей, а не его собственная. И да, это точно больше не мое дело, но…       — Зачем тебе это? — таким же бесправно разочарованным голосом, спросила я. — Ты хочешь учиться в Иллинойском университете. Я не понимаю, просто, нахрена…       — Какое отношение моя учеба имеет к тебе, напомни? В принципе мое будущее как-то касается тебя? Может, я что-то забыл.       — Послушай… — Нехотя все же пришлось подойти к нему ближе, поскольку далее затрагивалась тема, свидетели для которой нам точно были не нужны. Но повторения ситуации в скейт-парке я не допущу. — Мне очень жаль, что я тогда так отреагировала. Подав неправильные сигналы, я, по сути…       — Вынудила меня поцеловать тебя? Издеваешься?! Ты это хотела сказать?!       — Оливер, если ты будешь наезжать на меня весь разговор — разговора не будет. — Судя по его виду, мои слова его только больше разозлили. — Прости, что оттолкнула тебя, замерла и даже ничего не объяснила. Поцелуй не входил в мои планы, как и попытка возобновить отношения. Мне следовало давно тебе сказать об этом, но я не была уверена, как лучше это сделать. Ты мне очень дорог, за это время мы невероятно сблизились, и обидеть тебя я совершенно не хотела. Но теперь, когда ты орешь и злишься, мне проще высказаться. Все… кончено, извини.       Льюис смотрел на меня нечитаемым взглядом. Хотя, если пораскинуть мозгами, вполне читалось желание избить меня до полусмерти, а потом и вовсе подвесить где-нибудь в лесу.       — Ну, все. Иди. — Он махнул рукой, выдвинув голову. — Ты все сказала, вали теперь.       — Хватит вести себя так!       — Знаешь, что, — голосом из самой преисподней прорычал он, угрожающе надвигаясь. А учитывая, что он был немного выше Джеймса, выглядело это действительно страшно. Но если быть честной, когда так делал Хендерсон, приятного тоже было мало. — Мне насрать на твои тупые извинения, Эмили. Я просил сказать мне правду, а не эту херню, которую ты уже в миллионный раз лепишь. Правду! Видимо, это слишком сложно — хотя бы сейчас быть со мной откровенной. Я уже молчу про наши отношения, ты просто…       — Боже, Льюис, я уже сказала тебе правду — все кончено! Мы расстались. Возобновления не будет. Что еще ты хочешь от меня услышать?       — Почему мы расстались, ты не хочешь объяснить? — обманно милым тоном проговорил он, широко улыбаясь и вновь нависая надо мной. — Не было таких мыслей?       Несильно оттолкнув его от себя, я была почти готова открутить его кудрявую голову и выбросить в окно. Лишь бы этот чертов разговор уже наконец закончился.       — Повторяю в последний раз. Мы расстались и точка. Тебя не должно волновать, почему это случилось, как и зачем. Нахрена ты начал вести себя так? Чтобы мы перестали даже в одном помещении находиться? Ты меня бросил, я приняла это. Какая у моих действий была причина — не твое дело. Не порть свое будущее, злясь на меня. Выбери Иллинойский, и доставать я тебя больше не буду.       У меня почти получилось развернуться и уйти. Эти отношения… или очень хорошая дружба с очень хорошими привилегиями, как оглядываясь назад, мною это воспринималось, очень много значили для меня. А теперь все это заросло мусором и зарылось глубоко на заднем дворе. И даже чувствовать себя фигово из-за этого я не имела права. Пошло оно все в задницу.       — Ты вроде собиралась к Ричарду, — прилетело мне вдогонку, но я не спешила останавливаться. — Эмили, уйдешь сейчас — я больше не заговорю с тобой. Никогда.       — У тебя биполярное расстройство? — обернувшись, рявкнула я. — Посылаешь меня, теперь тормозишь. Светскую беседу решил вести? Не сдался мне твой мистер Кроуфорд, иди и сам ему рассказывай, какой Браун расчудесный и распрекрасный. Как твои родители свистнули, топнули, а ты и рад подчиниться. Давай, мне времени не хватит, ждать, пока ты будешь нахваливать его. У меня тоже, знаешь ли, обязанности есть.       — Неприятно, да, когда не понимаешь, чего от тебя хочет человек?       — Еще одно замечание, касательно моего поведения, и, клянусь, я вырву твои волосы с корнем и затолкаю их тебе в глотку!       Какое-то время Льюис испытывающе смотрел на меня, будто у него были ответы на все задаваемые вопросы, но он все равно хотел услышать их от меня. А затем его лицо расслабилось, и даже появилась ухмылка и наклон головы.       Похоже, пока мы разговаривали, в школу влетел метеорит, и я заработала сотрясение, потому что иначе как «привиделось» это было не объяснить.       — Я просто смотрел варианты и как там все устроено, — погодя некоторое время, вновь заговорил он и выпрямился. Галлюцинации. Стопроцентные галлюцинации. — Никто никуда еще не поступил. Мне ответят только через пару месяцев, но любой момент я могу передумать.       Теперь разговаривать с ним было необходимо предельно осторожно, словно видишь медвежонка, знаешь, что если подойдешь к нему, тебя сожрет медведица, и сматываешься оттуда как можно скорее. Но медленно. Не дыша.       — И что может заставить тебя передумать? — спросила я, не до конца понимая, зачем, но он в ответ только лишь пожал плечами.       По крайней мере, Оливер не сказал: «Твоя смерть» или «Поцелуй», так что можно было выдохнуть. Возможно, дружбе еще не пришел конец.       — Я хотел спросить… — Он плавно зарылся рукой в волосы и немного нервно почесал шею. — В свете последних событий и разговоров, предложение может показаться странным, но не хочешь ли ты сходить на ужин к Фаустам в эту субботу? Появиться там одному… не знаю.       Что?       Это было настолько неожиданно, что у меня натурально отвисла челюсть. А поскольку она все еще немного ныла после душевых приключений, лицо сразу же скривилось.       Черт, медведица все-таки меня сожрала.       Вместо того, чтобы пораскинуть мозгами и немного подумать, Оливер, конечно же, принял мою сморщенность на свой счет.       — Хватит каждый раз уходить, когда ты видишь вдруг возникшую у меня кислую физиономию. Это не было связано с тобой ни в последний день каникул, ни сейчас, — остановив его за локоть, раздраженно пролепетала я, но сразу же убрала руку. Помни, чем это может закончиться. — Хоть ты и правда постоянно угадывал, что я думала, это не значит, что каждая моя мысль написана субтитрами на лице. Ты не знаешь всего, так что прекрати обижаться, едва меня перекосило. А по поводу ужина… Если честно, я и так туда уже иду. Против своей воли, но иду.       Оливер был на грани улыбки, но окончание моей тирады все испортило. Глаза сузились, лицо стало подозрительным и вновь недовольным. Но если он сам догадался о наших отношениях с Джеймсом, я буду даже в какой-то степени этому рада. Может, это приостановит потенциальное седение моих волос.       — Как же иначе, и кто пригласил?       Он закатил глаза и скрестил руки. А я поняла, что не придумала достойный ответ, на случай его любопытства. Что было весьма глупо с моей стороны, потому что односложные ответы его никогда не устраивали.       — Меня позвали родители Джеймса, — вздохнув, соврала я. На удивление, ровным и уверенным голосом. — Можно сказать, настояли. Но я попросила Грету не распространяться о детстве. Так что она не будет, ну… да и ты тоже не говори, пожалуйста. Делать вид, что незнакомы, когда знакомы… Оказалось тупой идеей. Но уже поздно. Поэтому, да, мы оба туда идем. Это хорошо. Будет не так уныло.       — Ага, и слова, что ты не моя девушка, больше не будут считаться враньем.       Мне стоило нечеловеческих усилий закусить губу, чтобы ничего не ляпнуть. Несмотря на то, что я обещала вырвать его кудри, если снова поднимется эта тема, я просто отвернулась к окну и зарылась руками в карманы теплой толстовки. Потому что от его осуждающего взгляда, нервных постукиваний пальцев по предплечью и этого натянутого молчания между нами было холоднее, чем от мороза неотапливаемой школы. И это я еще была с мокрой головой.       — Нет, я так не могу, — внезапно проговорил он, и все надежды на милое сосуществование разбились о скалы, едва только возникли. — Прости, Эмили. Можешь хоть каждый волосок на моем теле вырвать и затолкать его куда тебе заблагорассудится. Я старался, ты видела. Но я не могу. Разговаривать с тобой, как раньше — это выше моих сил.       — Оливер…       — Какой же идиотизм. Мы расстались из-за того, что ты «не договаривала‎», мы ссоримся уже который раз по этому поводу. И я устал. — Его кадык полетел вниз, ноздри раздулись, а глаза стали стеклянными. — Я даже не могу сказать пресловутую фразу: «После всего, что между нами было…», потому что между нами ничего и не было. Я только пытался, а ты позволяла знать ровно столько, сколько заслуживает знать твой знакомый.       — Это не так.       — Так, Хилл, — перебив, он снова попытался подойти ближе, но я отстранилась, позорно закрыв глаза. — Вот именно. Ты рассказала мне пару историй из жизни, пару раз поплакалась. А едва Джеймс исчез из твоей жизни — исчезла и ты.       Нервный вздох сорвался с губ, но я не смогла ничего ответить, и тогда он ухмыльнулся самой печальной улыбкой, которую я когда-либо видела.       — Родители Хендерсона, как же. — Льюис подтянул меня к себе, а после и вовсе прижал спиной к двери кабинета, нависая сверху. Его движения не имели сексуального подтекста, не было злости и агрессии. Обычная безысходность, настолько давящая, что я не могла сопротивляться. — Хватит этого дерьма, Эмили. Скажи мне правду. Хотя бы раз в жизни будь честной со мной.       — Я…       Голос стих, когда с все еще влажных волос несколько капель затекло под воротник. А по телу прошлись ледяные мурашки, пока Оливер, не отрываясь, смотрел, как я нервно пыталась отделить их от шеи, при этом делая все возможное, чтобы случайно не соприкоснуться с ним.       — Тогда я буду честен с тобой, — сжав челюсть так, словно она была из мрамора и грозилась треснуть в любую секунду, начал он. — За те четыре месяца, что я провел с тобой, я ощутил легкости больше, чем за всю свою жизнь. И любая вещь, которая грозилась лишить меня этой легкости, моментально улетала в самый дальний угол сознания. Потому что я не хотел этого, Эмили. Не хотел замечать недостатки, недомолвки. Простая расслабленность и никакой драмы. Это глупо, но в тот момент я отчаянно нуждался именно в этом пузыре. — Поддев одну из мокрых прядей, против моего желания, Оливер продолжил, избегая даже намека на зрительный контакт: — Но пузырь лопнул, а я стал видеть вещи, утягивающие меня обратно в ту дыру, из которой, я думал, я выбрался… И теперь каждую секунду… в голове появляется новый виток мыслей о том, что все это время… я принуждал тебя… насиловал, просто измывался, пока ты…       Ладонь ударила его по груди, но он не заткнулся и не перестал говорить эту метафорическую чушь, которая даже на один процент не была правдой.       — … ночами рыдала в подушку, думая о другом.       — Замолчи. Оливер, перестань, это отвратительно, что ты…       — Может, не все четыре месяца, ладно. Но два из них, пока вы игнорировали существование друг друга. Пока не виделись, не трахал…       — Льюис.       — Пока ты изо всех сил делала вид, что все замечательно и тебя не тяготит груз прошлого. Что Джеймс, маячащий на каждом шагу и следящий за тем, чтобы мы не пересекали черту, это всего лишь воображение, а не твоя ожившая детская мечта. Я… прокручиваю в голове твое поведение, Хилл. До и после. И знаешь, что?       Оливер наклонился ниже, несмотря на твердо упирающуюся руку ему в солнечное сплетение.       — Сейчас, когда вас ничего не останавливает, ты выглядишь так же, как когда вы с ним общались во время наших отношений. А всего неделю назад… Выглядела так, как когда вы с ним ссорились. Элизабет права, да? Ты с… и когда мы были вместе?..       — Льюис, — прожигая взглядом исподлобья, прошипела я. — Я не отвешиваю пощечин и не бью между ног, как в старых фильмах. Но если ты выльешь на меня еще хоть каплю дерьма… Если и дальше продолжишь завуалированно обвинять в измене, хотя сам не веришь в то, что говоришь… Я заберу документы из этой школы, и ты больше никогда меня не увидишь. Поверь, это не то же самое, что ты только что грозился сделать. Я сотру себя так, что ты забудешь мое чертово имя.       Я чувствовала, как дрожат мои губы, но не могла ничего с этим поделать.       — Давай, Льюис, — продолжив, я сжала пальцы на его груди в кулак. — Дружить со мной ты не сможешь, как бы я ни надеялась. Значит, остается только этот вариант.       Оливер втянул воздух, его руки выпрямились, но не отпустили дверь полностью — будто он все еще пытался удержать что-то, что давно уже ускользнуло. Его дыхание стало неровным, а взгляд, еще секунду назад полный вызова, теперь напоминал треснувшее зеркало.       — Да, ты бы так и сделала.       Голос звучал сдавленно, с хрипотцой, словно я действительно ударила его между ног. Без злости. Без сарказма. Просто констатация факта, от которого у меня свело желудок.       — Да, — подтвердила я, не моргая. — Без колебаний.       Оливер провел рукой по волосам и сжал губы. Но как бы он ни пытался загнать слова обратно, они уже вырвались наружу и висели между нами. Его пальцы дрогнули у виска, замерли на мгновение, а потом медленно сползли вниз, оставляя на щеке красноватый след от слишком сильного давления.       — Я не хотел обвинять тебя, я вообще не этого хотел добиться, — выдохнул он, обнажив ту боль, которую до этого так яростно пытался скрыть за гневом. — Мне просто нужно знать. Показалось или… Когда я поцеловал тебя…       — Не надо.       — Я видел… там…       — Оливер, я прошу тебя, остановись.       Меня убивал этот разговор. Каждый нерв в моем теле кричал, что я заслуживаю этого, но слышать подробности все равно не хотелось. У него не было причин думать, что я тогда желала большего. Я показала, что не заинтересована ни в чем таком, наиболее тупым способом, но показала. И все же…       Черт, ведь этого можно было избежать, если бы я не вела себя так подло. Если бы не тянула, а говорила сразу. Однако даже сейчас, несмотря на осознание, — заглянуть в его глаза и сказать, что я теперь с Джеймсом… Дьявол. Я не в состоянии.       Господи, пожалуйста, пусть…       Мысль оборвалась, едва в конце коридора показалась знакомая фигура, которая одним своим появлением сжала мои внутренности и резко дернула вниз, как мешок с мокрым песком. Длинная русая шевелюра, торчащая из-под капюшона массивного черного пуховика, выглядела так, будто Лойдовский придурок или «недоделанный Чарли Ханнэм», как его обозвал Хендерсон, только что вернулся с арктической экспедиции, а не шел по школьному коридору, где хоть и не работало отопление, но было не настолько холодно.       Матерь бо… Только не он.       Дыхание застряло в горле. Потому что, несмотря на его клоунский видок, я прекрасно помнила, чем закончилась, а точнее, хвала Богам, не закончилась, наша последняя встреча. И судя по его джокерской ухмылке и разбитому лицу, он тоже замечательно помнил кулаки Джеймса и причину, из-за которой эти кулаки пустили в ход.       — Сейчас твое перепуганное лицо тоже не принимать на свой счет?       Резко повернувшись к Оливеру, я действительно стала похожа на затравленное животное. Пульс подскочил, руки начали подрагивать, а в голове был целый спектр самоуничижения, что я не завершила разговор с ним пять минут назад и не сбежала до того, как он услышит прозвище, подаренное мне Лойдовским придурком.       Подружка квотербека-ресивера.       — Ну надо же, ты снова с ресивером, — нараспев, начал он, заставив втянуть голову в плечи. — Ты меня поражаешь, подруга.       Оливер обернулся в его сторону, отчего у меня на самом деле задрожала челюсть, ноги и, кажется, все остальное. Я одновременно ненавидела то, что в этом коридоре был еще и Льюис, и благодарила всю вселенную, что не оказалась с этим психопатом наедине. Господи, если он пришел мстить за прерванную попытку домогательств…       — Что ты здесь забыл? — охрипшим, словно чужим, голосом спросила я, игнорируя замешательство Оливера сбоку. — Нелли…       — Детка, неужели ты правда думаешь, что я поехал в такую даль, ради этой предательницы?       — Может, ты представишься? — встрял Оливер, немного понизив мое давление, потому что мозг уже воображал все самые страшные, омерзительные причины, зачем сюда явился Флоренс.       — Брат Нелли. — Голос и так был жалостливо сиплый, что само по себе заставило Льюиса напрячься, а когда Лойдовский придурок подошел ближе, и я отступила на два шага назад, Оливер и вовсе визуально вырос вдвое, превращаясь в живой щит. — То есть, сводный брат.       — Ты забыла, как меня зовут, Эмили? — елейно начал он, и сразу же, не дав опровергнуть это, продолжил: — Невежливо… Я же помню, как тебя зовут, помню, как зовут Льюиса… — Взгляд самого настоящего маньяка повернулся к сгруппировавшемуся Оливеру, визуально готовому к любой атаке, а затем вернулся ко мне, медленно расстегивая пуховик рукой в перчатке. — И как зовут дорогого Хендерсона, я тоже замечательно помню.       В свете окна промелькнуло что-то металлическое, но Оливер уже оттолкнул меня, выставив руку в сторону Флоренса, держащего чертов кухонный нож с лезвием, как у топора. Тот самый, о котором сплетничали Тайлер и его дружок.       Теперь я поняла, что значило выражение «кровь застыла в жилах». Едва я увидела эту бешеную ярость в глазах и неадекватное дрожание руки, сжимающей рукоятку, кровь не просто застыла — она заледенела и испарилась из моего тела, заставив поплыть коридор перед глазами.       — Слушай, парень, — расслабленно проговорил Льюис, пытаясь образумить Флоренса, — тебя я не знаю и о ваших взаимоотношениях могу только догадываться, но я уверен, ты вряд ли захочешь просидеть всю оставшуюся жизнь за решеткой из-за преднамеренного убийства двух сопливых школьников, согласись?       За его спиной я видела только отдельные части конченого психа, и как бы ни пыталась выглянуть из-за плеча для желаемого контроля ситуации, Льюис не позволял этого сделать. Будто чувствуя, он отклонялся в ту сторону, куда я двигалась. И в какой-то момент я заметила на пояснице кулак с выставленным большим пальцем и мизинцем, мгновенно мысленно обматерив себя, что сама не додумалась позвонить в полицию.       Если, конечно, они успеют приехать в эту глушь.       — Расслабься, Льюис, ты же ресивер — вот и будь ресивером, — услышала я, пока вслепую разблокировала телефон и попыталась набрать номер службы спасения. — Ноги в руки и метнулся из этой помойки.       — Ты же не дурак, парень, ты прекрасно понимаешь, что я никуда не уйду.       — Служба спасения, что у вас…       Сука.       Сука.       Сука.       Сука.       Пульс ускорился до двухсот ударов в минуту, и даже веко левого глаза начало дергаться. Никогда за свои восемнадцать лет я не звонила им и не знала, что ответ происходит практически сразу — раньше, чем я успела бы перекрыть динамик и поставить звук на минимум. И, черт возьми, не подумать об этом было самой тупорылой ошибкой в моей жизни, которая закончится сейчас. Еще и Оливера с собой утащу, хотя он ничего не сделал. Ему просто не повезло встретить меня почти полгода назад.       — Эмили, ты не перестаешь меня удивлять, — едва ли не щебечуще заговорил Флоренс, зарезав ничтожную надежду, что это не было настолько громко, как я думала. Он показался в поле моего зрения, но сразу же исчез, потому что Оливер снова загородил меня спиной. — Столько защитников, а у самой кишка тонка встретиться с последствиями?       — Оставь ее в покое! — Несмотря на то, что Оливер уже был близок к реву, смотреть на его попытки держать меня в стороне я уже просто не могла. Мягко обхватив его локоть, я попыталась оттянуть его в бок, но он вырвал руку из захвата. Тем не менее предстать перед лицом опасности, а точнее разбитым лицом маньяка с топором, у меня все же получилось. И Льюису это явно не понравилось. — Проклятье! Я не знаю, что у вас произошло… Я даже не знаю твоего гребаного имени! Но…       — Флоренс, — тихо представился он, будто мы беседовали в парке, а не были у него в заложниках. — Надеюсь, на этот раз запомните.       — Хорошо, Флоренс. — Оливер снова выставил руку в сторону, пытаясь хотя бы так защитить меня, потому что, видимо, понял, — во мне уже проснулась совершенно неуместная сейчас четверть героизма и она никуда не денется. — Послушай, что бы она ни сделала — это явно не стоит целой человеческой жизни, ты меня понимаешь?       — Оливер, ты не должен…       — Заткнись, Эмили.       — Послушай!..       — Я сказал, закройся! — рявкнул он, потеряв контроль, которого у нас и не было. Льюис развернулся к психопату и постарался взять себя в руки, но у него ни черта не получалось. Я видела, как он закусывал щеку, как едва заметно, практически неразличимо стучал его подбородок вместе с зубами, и как часто он дышал. Господи, если бы я просто пропустила ту чертову игру в октябре… — Флоренс, услышь меня. Она иногда так делает, понимаешь? Уходит, ничего не объяснив, а ты потом сиди и мучайся, да? Со мной это было, с тобой это было. Но оно того не стоит, пойми. Даже если у нее были какие-то причины, а, я уверен, они были, оно того не стоит. Она того не стоит.       Ледяной коридор разразился громким и искренним смехом Флоренса, настолько звонким, что у меня из глаз полились слезы, будто им, наконец, разрешили пролиться. Если бы это сделал не он, то точно сделала бы я. Но у меня осталось лишь желание уйти, наплевав на последствия — он же сказал, что у меня кишка тонка встретиться с ними.       Мысленно я уже переставляла ноги и была на полпути в Швейцарию.       Не потому, что меня каким-то образом ранили слова Оливера или я перестала панически бояться Флоренса. Нет. Просто этот спектакль больше не был похож ни на покушение, ни акт насилия, ни теракт. Теперь это напоминало откровенный фарс.       Подумать только, бывший так сильно не переносит бывшую, а все равно защищает ее ценой своей жизни. Сюр же, не иначе.       — Льюис, мне жаль, что с тобой это случилось. Искренне жаль. Но дело не в этом, чувак. — Флоренс все еще давился смехом, театрально вытирая мнимые слезинки и изображая из себя чокнутого профессора из какого-то боевика, пока нож описывал в воздухе дурацкие восьмерки. И плевать на то, что его недавняя истерика сильно подорвала грозный авторитет перед нами. — Она, конечно, ушла, но довольно откровенно дала понять, что жертвой изнасилования ей быть не хочется. Хоть объяснила причину, скажи? — дешево протянул он, пародируя Оливера с его риторическими вопросами-обращениями в течение всего этого разговора. — И, согласен, это было действительно обидно, но я не держу зла. На это. Хотя, ради мужской солидарности подтвержу, что, безусловно, она не стоит того, чтобы сесть в тюрьму.       — В чем тогда дело? — невозмутимо спросил Льюис, не заострив ни на чем внимание, будто и вовсе его не слушал.       Тем самым окончательно забыв про некогда гнетущую атмосферу и перспективы приближающегося убийства в школе, о котором пару часов назад в шутку ляпнул Джеймс.       — Ты упустил главное, ресивер. Ее цепной песик. Цербер, называй, как хочешь. Вот, кто стоит того, чтобы сесть в тюрьму.       Нет…       В легкие словно хлынула кипящая вода. Я была готова наплевать на эту долбаную обезьяну с гранатой и начать уже в открытую звонить Джеймсу до тех пор, пока тот не ответит. А если это случится не через секунду, как ответ службы спасения, то пулей рвануть выискивать его по всей школе.       И судя по периферическому зрению, Оливер заметил мои искусанные губы и глаза, которые были невероятно близки к тому, чтобы снова заплакать.       — Поверь, мне тоже хочется придушить Хендерсона, — будто бы скучающе сказал Льюис, хотя его мнения никто не спрашивал. — Но ты так и не объяснил, что эти двое сделали тебе?       — Ты знаешь, — махнув рукой с топором, фамильярно отозвался он. — Сломал жизнь моему другу, а когда я, совершенно справедливо, попытался слегка нагнуть его подругу — расхерачил мне лицо. Не очень-то это честно, согласись, парень?       — Да боже мой! — Машинально, на чистом адреналине, я сделала шаг к Флоренсу, будто забыв о ноже и его неадекватном состоянии. Оливер перехватил мое предплечье, почти болезненно впившись в кожу, и вместе с этим заставив остановиться. Но не заткнуться. Ни в коем случае не заткнуться! — Этот Хитч тебе отсасывал ночами, что ли?! Или из-за гипса вы не могли трахаться пару месяцев?! Ты задрал меня, тварь, что ты вцепился в этого мудилу?!       — Эмили!       Оливер снова нервно попытался оттащить меня в сторону, но я вырывалась, как бешеная, как самая настоящая самоубийца, со стойким желанием хотя бы попытаться ударить эту мать Терезу, прежде чем умереть.       — Из-за какой-то вонючей спортивной травмы — ты, как последняя сучка, на всех тявкаешь! Ладно его брат устроил разборки на поле, но ты-то куда лезешь, а?! Что ты сделал с Джеймсом, мразь?! — завизжала я, не унимаясь, пока Оливер оттаскивал меня уже за талию.       — Эмили, хватит! Успокойтесь оба! — практически взмолился он, но не добившись желаемого результата от меня, решил вразумить хотя бы другого взбесившегося оппонента: — Флоренс, я понимаю, почему ты ненавидишь Джеймса. Я тоже на дух его не переносил, когда только встретил, а сейчас тем более ненавижу. Но Хендерсон не виноват в том, что случилось с Хитчем, ясно?! Так что убери нож к чертовой матери и просто уйди!       Обернувшись на Оливера, я думала, меня вырвет прямо на месте. Если окажется, что это Льюис сломал ногу этому проклятому пирату, а не Джеймс, — не от Флоренса с ножом ему придется прятаться, а от меня.       — О чем?..       — Флоренс, — оттянув меня подальше, вымученно начал он. — Тогда был ливень. Дешевые камеры и то, только со стороны главной трибуны. С того ракурса и в такой потасовке невозможно было ничего увидеть. На Джеймса все свалили потому, что у него было не самое чистое спортивное прошлое. Но, уж извини, Миллер сам не славился честной игрой. Он весь матч фолил, толкал и пинал Джеймса, а эти сопляки в роли судей ни разу ничего не зафиксировали. То, что он поскользнулся и упал на ногу этого идиота, из-за того, что тот использовал запрещенные захваты…       — Льюис, по-хорошему предупреждаю, — прорычал Флоренс. — То, что тебе наплел этот петух…       — Какая разница, что он мне сказал?! — Оливер все не замолкал, и теперь уже я начала переживать, потому что терпение Флоренса, кажется, стремительно кончалось. Быть может, стоило маякнуть Льюису, что называть друга этого безумца идиотом — не лучшая затея. Хотя кто бы поговорил. — Я был там, как и команда Хитча. А вот тебя там не было! У нас с Лойдами всегда были отвратительные отношения. Нас даже слушать не стали! Но если это и была вина Джеймса — мы все за это поплатились. Нас дисквалифицировали, а не Лойдов. Его заставили спортивный сезон плясать среди платьев, а не Миллера!       — Хитч потерял стипендию, он больше не сможет играть в футбол!       — И я уже молчу про то, что он очень уж подозрительно сломал совершенно здоровую ногу из-за такой ерунды. — Замолчи, жираф! — Откуда нам знать, может, у него уже была трещина до игры? Он не стал подавать в суд, значит, сам понимает, что…       — Да не может он подать в суд, недоумок!       Оливер наигранно рассмеялся, а я уже перестала следить за каждым, кто в данный момент говорил. Мне оставалось только ждать, когда все это закончится, потому что бросить этого Камикадзе в одиночестве я не могла.       — Он не на свалке родился, дружище. Хитч не богач, как Хендерсоны, но пара-тройка личных адвокатов у его семьи точно найдется.       — Захлопнись!       — И уж тем более то, что он пару раз врезал тебе по морде за то, что ты член в штанах держать не умеешь, — не делает его мудаком, понял?! — выкрикнул Оливер, и в этот момент я поняла, что сдохну в отстойном триллере, как массовка на первых секундах.       Из горла вырвался хриплый вопль, горизонт резко завалился, а оттолкнувший меня Оливер уже бросился навстречу разъяренному психу с тесаком в руке…       — Оливер, стой! Перестань!       Звук.       Первый, что врезался в сознание, — это не крик и не предсмертный хрип, а тупой, влажный скрежет металла о дверную ручку, словно кто-то скребся внутри моего черепа. Лезвие оставило глубокую зазубрину, но я даже не могла заострить на этом внимание, потому что в тот момент Оливер увернулся и рванул вперед, толкнув Флоренса в спину. А у меня все сжалось в мертвый ком от бессилия.       Мразь это не остановило.       Его крик был нечеловеческим, до рваных перепонок и треска стекол. Звук животного, загнанного в угол и оттого в тысячу раз более опасного. В глазах Флоренса не осталось ни мысли, ни колебания — только темная ярость. Он ринулся вперед, с грохотом вбивая Оливера в дверь кабинета с такой силой, что та затрещала, осыпая пол щепками и пылью. Запах дерева и дешевой краски ударил в нос, горячие слезы полились из глаз, а Флоренс уже замахивался с новыми ударами.       А Льюис… Твою мать, у Льюиса было столько сил и ловкости. Он уворачивался, ловил запястье с ножом, пытался вывернуться, ответить. Как будто был на очередном матче, а не сражался за жизнь в школьном коридоре. Но против звериного инстинкта конченного Флоренса этого все равно было недостаточно.       — Служба спасения, что у вас случилось?       В висках бешено колотился пульс, а гребаные дрожащие пальцы не могли даже нормально удержать чертов телефон. И как бы я ни старалась выкинуть из головы проклятия для старой Эмили, что тогда подожгла кабинет химии и обрекла всех на вечные страдания, успокоиться просто не получалось.       — Ало? Вы меня слышите?       — Да, школа Роберта Фаулера…       Новый вскрик перекрыл мои слова, едва Флоренс нырнул под захват Оливера, будто учился этому с детства, и с остервенением ударил Льюиса головой в живот.       Хруст.       Оливер со стоном согнулся пополам, выдохнув, кажется, весь кислород из легких, но все равно не упал. Вместо этого он вцепился в руку Флоренса, пытаясь вырвать нож из его тисков. Лезвие со скрежетом проехало по стене, оставляя за собой новую блестящую царапину, а пальцы Флоренса сжались только крепче, срастаясь с рукояткой.       — Мэм, вы здесь? Полиция уже на месте.       — Меня зовут Эмили Хилл, я… Оливер!.. Стойте, пожалуйста, хватит!       — Вас плохо слышно. Повторите, где вы находитесь?       — Господи, пожалуйста! Школа… Роберта Фаулера. Мы на… — Разглядывая номер кабинета над новообразовавшейся трещиной в двери мистера Кроуфорда, я старалась напрячь мозг и вспомнить, как добралась сюда. Однако звуки ударов и всепоглощающий страх за Оливера нихрена не давали сосредоточиться. Если номер начинается с пятерки… — Третий этаж, правый коридор. Быстрее, пожалуйста! Флоренс… я не знаю его фамилии, возможно, Доусон, напал на нас с Оливером. Льюисом. И он… Оливер, нет!       Ублюдок.       Из глаз вновь полились раскаленные слезы, как будто тело само пыталось смыть то, что видело, а голос окончательно пропал. У меня началась самая примитивная и самая до идиотизма бесполезная истерика в данный момент. Я не могла поверить, что это реально происходило, не могла собраться и взять себя в руки. Я могла только слушать оглушительный звон в ушах и собственное нечленораздельное всхипывание: «Пожалуйста…».       Но Флоренс не унимался. Казалось, он только входил во вкус, и с каждым новым ударом по Оливеру из его горла вырывался почти что стон удовольствия. Он со всей дури упал коленом в ребро Льюиса, и тот практически отключился. Новый хруст был еле уловим, но он эхом разнесся внутри меня. Оливер захрипел, скользя по полу, будто разделанная туша, но долбаный Флоренс был снова заряжен на продолжение.       Паника сдавила горло, язык прилип к нёбу. Под руками не было ничего, чем можно было бы бросить в него и отвлечь, только ничтожная флешка в кармане, которая даже синяка оставить не способна!       — Пожалуйста, у него нож! — завопила я в трубку в последний раз и бросила ее в лицо чудовища, но вместо этого попала тому в грудь.       Он вздрогнул. Бездонные глаза метнулись на меня. Пульс зашкаливал, тело кричало стоять на месте и не двигаться, но опершись на линолеум, я практически перепрыгнула несколько футов, врезаясь в грудь Флоренса и отталкивая того на спину — вместе с собой. Рухнув с резким шорохом, он дернулся, как скорпион, но я не давала ему вывернуться. И тем не менее его рука опять потянулась к ножу.       — Сдохни.       Всего на мгновение я потеряла бдительность — и, не успев опомниться, увидела Оливера, налетевшего на Флоренса и вбивающего его голову в грязный пол кулаками. Кровь лилась из его носа и рта, мелкими каплями забрызгивая землю, но Льюис не останавливался — все бил и бил, уже не человеком, а мертвой тенью.       Он орал, загораживая своим телом обзор на место, где только что было лицо брата Нелли, а теперь осталось только окровавленное месиво из кожи и мяса, и прежде, чем я услышала крики полиции за спиной, я поняла, что Флоренс был безоружный. И, кажется, — точно — без сознания.       — Полиция! Отойди от него, немедленно!       — Руки на землю!       Слава богу.       Гул в ушах не стихал, словно мир решил застрять на одной частоте, где бьют, кричат и дышат так, что воздух режет легкие. Будто здание перестало существовать. Короткий, резкий, как удар железа о бетон, звук. Потом — еще. И еще. Тяжелый, ритмичный. Топот нескольких пар ботинок и командные голоса, пробивающие пространство, как выстрел.       — Подними руки, сейчас же!       Я обернулась слишком резко, и в глазах потемнело, будто вся кровь собралась где-то на уровне щиколоток. Но если я все еще держалась на ногах, то Льюис — нет.       Он стоял на коленях, покрытых кровью, и его кулаки с новой силой врезались в лицо того, кто когда-то был ненормальным Флоренсом. Человеком, вселяющим в меня нервозность и бессилие одним лишь поворотом головы.       Рука полицейского легла на плечо Льюиса, но тот, словно не замечая, продолжал избивать Флоренса, как заведенный. Только когда второй офицер схватил его за капюшон толстовки и оттащил назад, обрушив на пол, Оливер пришел в себя.       — Он пытался… — не закончил он треснувшим, как стекло, голосом, наконец срываясь.       Офицер навис сверху, подрагивая рукой, в которой держал шокер. И мне пришлось заставлять мозг поверить, что они не применили его. Что в последний момент полицейский решил — хватит одного броска, и Оливер не лежит сейчас рядом, в конвульсиях. Но опустить глаза и убедиться в этом у меня не было сил.       — Центральная, это сорок-второй, — выкрикнул второй в рацию на плече. — Один подозреваемый задержан — без сознания, сильная черепно-мозговая травма, множественные повреждения лица. Холодное оружие изъято, кухонный нож. Подозреваемый — белый мужчина, возраст примерно восемнадцать-девятнадцать. Место происшествия под контролем. Запрашиваем детективов и криминалистов.       — Принято, сорок-второй, — ответила рация с хрипотцой. — Сообщаете о пострадавших?       Привстав с колен, офицер бросил взгляд на залитый кровью пол и громко продолжил:       — Подтверждаю, несколько пострадавших на месте, состояние разное. Первая бригада уже отработала и убыла. Требуются еще как минимум три на третий этаж, восточное крыло — для задержанного и еще двух гражданских.       Первая? Сколько?..       — Принято, — снова зашипела рация. — Дополнительные бригады уже направлены, прибытие через две минуты.       Другой офицер обернулся и приблизился ко мне, но мое внимание с огромным усилием переключилось с неозвученных вопросов на первого офицера:       — У него перчатки. — Горло, как наждачкой, саданули слова и, сглотнув, я сделала только хуже. — Он пришел в огромном пуховике и в перчатках, а здесь… посмотрите, он почти стянул одну… Он пытался скрыть...       — Подозреваемый в перчатках, — отведя голову в бок, продолжил офицер. — Предположительно, попытка скрыть следы, сообщите криминалистам.       — Мисс, вы ранены? — все же обратился ко мне полицейский справа. Голос был ровным, но на лице явное напряжение. Я качнула головой, вроде бы отрицательно, хотя сама не была уверена, что чувствую свое тело и что-то менялось. Кожа была ледяная, голова готова была взорваться изнутри. — Мисс, вы слышите меня? Мне нужно, чтобы вы сели. Вы в безопасности, скорая уже в здании.       Офицер говорил громко, отчетливо, будто для ребенка или слабослышащего, словно пытался внушить, что здесь все действительно кончено. Но злости или раздражения не было, только пустота.       Коридор вновь ожил и наполнился шумом. Легкие, быстрые шаги медиков уже скрипели по полу, с каждой секундой приближаясь к нам. Один из них пробежал мимо меня, уже раскладывая носилки, а другой присел рядом с Флоренсом, сразу же касаясь окровавленной шеи.       — Жив. Пульс слабый. Давление низкое. Вероятно, трещина основания черепа. Повреждение лицевой кости, подозрение на сотрясение. Дыхание затруднено. Подключаю кислород. Уведомьте приемную, потребуется нейрохирург.       — Оливер…       Выдох сорвался прежде, чем я поняла, что хотела сказать. А в копчик врезалась тупая боль, едва я упала на холодную стену и сползла вниз. Сознание заполнилось мутным вакуумом, не позволяющим связать происходящее воедино. Но в лобной доле, будто обгоревшей кочергой, выжглось — я не вижу Оливера.       В поле зрения мельтешили только ботинки офицеров и медиков, но нигде не было его. Щелчки фотоаппаратов, шепот в рацию, хлопки, движение, люди… Но не он.       — Где?..       Сбоку грохнула носилка, на которой увозили Флоренса с закрепленной шеей, и я практически потеряла сознание от облегчения, потому что совсем рядом, в сорока футах, лежал Оливер. Два медика удерживали его на боку, пока он что-то бормотал, часто моргая, и один из них тихо, почти ласково, отозвался:       — Мы отвезем тебя в Харрисбург, хорошо? Не засыпай.       Он был в крови. Все вокруг было в крови. Будто кто-то вырезал эту часть школы ножом и поместил внутрь «Судного дня».       На полу, среди этого мусора, почти у стены, валялся мой телефон. Экран треснул, но не разбился. Рядом был отпечаток ладони в кровавом мазке, словно кто-то пытался встать; затем на подоконнике, уже не такой размазанный, узнаваемый. Ладонь, пальцы. Уверена почти наверняка это Оливера.       Я не могла отвести взгляд от окна напротив, от которого тускло падал свет. В голове пульсировало одно: кровь. Руки сами сжались в кулаки — липкие, чужие. Я их терла, но ощущение не уходило. Казалось, если я посмотрю вниз, то увижу, как она стекает по моим пальцам, густая и теплая. Как тогда… в кладовой…       Джеймс… Где?..       Мысль снова резко врезалась, как удар ножом под ребра. Я зажмурилась, но это не помогло — перед глазами тут же всплыло его лицо. Спокойное. Насмешливое. Мерт… Нет. Заткнись.       Полицейские переговаривались негромко, но теперь я различала оттенки в их голосах. Один был моложе, рыжеватый, с ровным голосом и едва заметным южным акцентом, но почему-то он говорил строже, чем второй, который был постарше. Они как будто поменялись характерами или, наоборот, телами. Второй был старше, с резкими движениями и колючими глазами, выглядел как человек, которому приходилось вытаскивать тела из подвалов и не давать себе сломаться. Но говорил он спокойно, ровно, даже можно было сказать добро. Хороший и плохой. Классика. Было бы иронично, если бы это не касалось меня.       Злой полицейский замер над ножом, не прикасаясь, но внимательно изучая его положение. Рядом криминалист в белых перчатках уже фотографировал оружие под разными углами. Щелкнул затвор, вспышка отразилась в красной луже и меня пронзило осознание.       — Оливер тоже держал нож, — вырвалось слишком резко, слишком громко.       Офицер поднял на меня взгляд и сразу же потянулся к рации.       — Нападавших было двое?       — Нет. Нет! — Я почти вскрикнула, расширив веки и выставив руки вперед, и с трудом постаралась подобрать нужные слова. Рот был полон песка. — Он пытался его вырвать. Я не знаю, держал ли он его полноценно или нет. Не помню… Но у Флоренса были перчатки, его отпечатков там точно не будет, но могут быть Оливера. Он защищал, не нападал. В смысле, Флоренс напал на нас, а не Оливер. Оливер… защищал. Извините.       — Сообщаем, что на оружии могут быть скрытые отпечатки потерпевшего.       Прикрыв глаза, я постаралась озвучить мысли, что сжирали меня изнутри, но не растерянно звучать все равно не вышло:       — Кто-то еще?..       Полицейский ничего мне не ответил, хотя, кажется, понял, что я хотела спросить. Он только посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, а затем другой — тот, что говорил по рации и выглядел добрее, — подошел ближе.       — Это вы звонили?       Я растерянно кивнула и потянулась за телефоном, который был у него в пластиковом пакете.       — Позвольте экспертизе заняться этим. Не волнуйтесь, если это вещдок — вернем после. Если нет — тоже. Просто по протоколу.       — Кто он? — спокойно спросил рыжий офицер, кивнув в сторону коридора, куда понесли Флоренса.       — Я не знаю его фамилии, он брат моей подруги, то есть… сводный брат Нелли Доусон… И он сказал, что пришел… Там все очень запутано, он пришел не просто... так, и не за сестрой, он сказал, что пришел за Джеймсом Хендерсоном.       Один из полицейских поменялся в лице всего на мгновение, но я успела это уловить.       — Что? — начав мотать головой от офицера к офицеру, нервно спросила я и оперлась на стену, чтобы встать. Пульс снова подскочил, а перед глазами все помутнело, но я не отрывала взгляда от них, отслеживая каждую эмоцию. — С Джеймсом что-то случилось? Он жив? Флоренс, что…       Второй офицер не позволил мне встать, снова усаживая на пол, а затем метнул взгляд в сторону первого, «расколовшегося» полицейского.       Замолчи. Не расколовшегося. Он еще ничего не сказал. Закрой рот!       — Что с ним случилось?       — Мэм, мы не можем сообщать информацию о других пострадавших.       По щекам снова потекли слезы, а из горла вырвался хрип.       — У него каштановые волосы. Голубые глаза. Рост…       — Мэм, послушайте меня, — заговорил рыжий офицер, пытаясь коснуться плеча и заткнуть меня, но я продолжала перечислять приметы, которые приходили в голову. — Мэм! Послушайте! Мы не можем разглашать информацию о других пострадавших до подтверждения личности и уведомления семьи. Это часть внутреннего протокола. Решает следователь.       — Пожалуйста, — умоляла я, захлебываясь слезами и хватая его за руку, — дайте мне мой телефон, я могу позвонить его родителям, пожалуйста! Он убил его? Он убил Джеймса?       Легкие сжались, я начала кашлять и задыхаться, сильнее цепляясь за запястье полицейского, будто вытянуть ответ можно было только силой.       Он не выдернул руку, не прикрикнул, только медленно сел рядом на корточки и посмотрел на меня сухим, отрешенным взглядом.       — Мэм, прошу вас. Вы в шоковом состоянии. Мне нужно, чтобы вы успокоились. Смотрите на меня. Глубокий вдох. Выдох. — Он мягко освободил запястье из моего захвата, игнорируя истерику. — Хорошо. Как только это будет возможно, с вами свяжется уполномоченный следователь, и вы сможете дать показания. Сейчас ваша безопасность — наш приоритет.       — Я не бумажка, — тонким голосом просипела я. — Понимаю. Я понимаю, как это выглядит, но, пожалуйста…       Первый офицер, тот, что все это время молчал, обернулся к нам и едва заметно кивнул напарнику. Что они имели в виду, я не понимала, но в глазах второго мелькнуло что-то еле живое. То, чего я уже не ожидала от них увидеть.       — Мы уже отправили уведомления родителям всех пострадавших, — коротко сказал он, строго по протоколу. — В ближайшее время с ними свяжутся. Ваши родители тоже оповещены, мы передали информацию через администрацию школы. Вам нужно дождаться медицинской помощи.       — Моя мама в Лондоне, ей нет дела до моего здоровья и безопасности! — Голос взвился, сорвался на крик, на отчаяние и боль. — Нам обоим по восемнадцать. Просто скажите — жив он или нет. Это все, что я прошу. Одно слово.       — Мэм, сейчас вам нужно позволить нам помочь вам. Убедимся, что вы в порядке, тогда и поговорим. — Рыжий офицер встал, снова отступив на шаг и спрятал пакет с телефоном за спину. Сообщения. Фото. Новости. Господи, если бы я не кинула его во Флоренса, он бы не стал уликой, и я смогла бы узнать что-то про Джеймса. А теперь… Я больше не выдержу. Я не могу… Дышать… не могу… — Сейчас с вами останется офицер и медик, понятно?       Ответа не последовало. Слова больше не имели смысла. Голова тяжелым грузом опустилась, и я почувствовала себя тряпичной куклой в углу за шкафом. Звуки утонули в звоне в ушах, в стуке сердца, в панике, скручивающей живот. Взгляд метнулся к месту, где лежал Оливер, но там уже никого не было.       Не того он спа...       — Носилки сюда! Учащённое дыхание, частичная потеря координации, — говорил врач, склонившись на одно колено. — Я парамедик. Вы можете назвать своё имя?       — Я не…       Его пальцы были у моего запястья, проверяя пульс, пока второй медик доставал что-то из сумки. За ними виднелся силуэт офицера, отвечавшего за меня:       — Эмили Хилл. Она одна из свидетелей. Возможно, жертва.       — Давление нестабильное, пульс слабый. Бледная, шок, — прошептал медик у самого уха, пока с другой стороны мерзко сжимался и жужжал тонометр. — Госпитализируем.       — Не поеду.       Медик обернулся, бросив взгляд на полицейского, а затем снова встретился со мной глазами.       — Вы не в состоянии принимать решения, — тихо, но твёрдо ответил он.       — Я в порядке и никуда не поеду! Я останусь здесь.       — В таком случае, следователь будет здесь с минуты на минуту, — прервал его злой полицейский, на секунду становясь добрым. Медик повесил стетоскоп на шею и встал, освобождая место офицеру. — Вам нужно будет поговорить с ним, только основные факты. Хорошо? Потом вы сможете увидеть друга.       Слово «друг» резануло острее, чем должно было. И мысли о том, что он говорил об Оливере, — даже не возникло. В голове стоял уже только Джеймс. Его имя билось в висках в такт слабому пульсу, его лицо всплывало перед глазами каждый раз, когда я моргала. Но я кивнула. Снова. Наверное, уже в двадцать пятый раз за последние десять минут.       Я будто бесконечно каталась на вращающейся карусели, все вокруг плыло, но теперь шума не было, только тишина. И эта внезапная мертвая пустота, что разлилась внутри, как чернильное пятно.       Холодное тело с синяками на шее, пустым взглядом и распоренным горлом, из которого уже ничего не вытекало. Вскрытая грудная клетка, обнажающая некогда бешено колотящееся сердце, когда он прижимал меня в душевой. Неестественно изогнутые сломанные конечности. Оторванный скальп, каштановые волосы, слипшиеся от крови. Сладкий запах гнили, въедающийся в ноздри. Муха, заползающая в глазницу…       Я сглотнула ком в горле, но это только усилило тошноту и рвотные позывы. Пальцы непроизвольно впились в собственные колени, пытаясь зацепиться за что-то реальное, но я ощущала только ледяной пот, дрожь, бегущую по всему телу и мерзкое ощущение во рту.       Мне предстояло увидеть Джеймса Хендерсона в гробу. О чем еще я могла, сука, мечтать.       Кто-то из медиков протянул мне фольгированное одеяло, шуршащее, как мусорный пакет, и я машинально накинула его на плечи. Оно было холодным, несмотря на якобы «теплосберегающие» свойства, и пахло стерильностью больничных коридоров.       — Выпейте.       Передо мной замаячил бумажный стаканчик с водой. Я взяла его обеими руками, потому что одна тряслась слишком сильно. Вода была тепловатой, с привкусом пластика, но я сделала глоток и тут же чуть не выплюнула. Горло сжалось, будто пытаясь вытолкнуть обратно даже эту малость.       — Медленнее.       Я кивнула, но не подняла глаз. Господи… хуже ребенка.       — Мисс Хилл? — Одни ноги в поле зрения сменили другие, и против всего моего желания, мне пришлось оторваться от созерцания пола. Казалось, если я буду достаточно долго смотреть на эти разводы грязи и пятна, еще не тронутые алым, то смогу убедить себя, что ничего не произошло. Но реальность вновь настигла меня в виде строгих, начищенных ботинок и голоса, пробивающегося сквозь вату в моих ушах. — Приношу свои извинения, что не было возможности представиться раньше. Меня зовут офицер Эзра Холлоу, если вы в состоянии разговаривать, мне нужно предварительно записать ваши данные и несколько моментов, пока они свежи в памяти. Это не допрос, просто формальность.       Отвечать на вопросы совсем не хотелось. Даже если это был добрый полицейский и визуально казалось, будто он видит перед собой меня, а не очередной отчет на десять страниц, который отсрочит его времяпрепровождение с семьей. Мне сейчас нужно было поскорее забыть об этом кошмаре, а не копаться в нем, как в выгребной яме, вытаскивая на свет каждую жуткую подробность. Каждый хруст, каждый взгляд, каждую каплю.       Но я кивнула. Опять.       — Мисс Хилл, для начала подтвердите, пожалуйста, ваше полное имя и дату рождения.       Голос у него был спокойный, почти усталый, но не без участия. Как будто он уже тысячу раз видел таких, как я — дерганных, в шоке, в крови. Одной больше. Одной меньше.       — Эмили Хилл. Тринадцатое января две тысячи седьмого.       Он записал информацию в блокнот, а я уставилась на его руку — на темное пятно между большим и указательным пальцем. То ли чернила, то ли старая татуировка, почти выцветшая. Я была готова думать о чем угодно, только не о главном.       — Вы можете описать, что произошло? Вкратце.       В горле снова встал ком. Вкратце. Как будто это можно было уложить в пару предложений. Флоренс пришел с ножом. Оливер его остановил. Джеймс умер. Нужны еще подробности?       Я резко зажмурилась.       — Мы… разговаривали с Оливером. В коридоре, — начала я, пытаясь понять, что является важной информацией, а что можно было не говорить. — Столкнулись случайно, обоим нужно было попасть к мистеру Кроуфорду, рассказать про успехи подготовки к университету… да, я поняла… Это не нужно. Мы говорили, потом я увидела Флоренса в конце коридора. У него была, знаете, «джокерская улыбка».       — Подробнее, пожалуйста.       — Такая… нездоровая, не предвещающая ничего хорошего. Последний раз, когда мы с ним общались… — Глаза расширились от осознания, что если я сейчас скажу, что в последнюю нашу встречу Джеймс избил его… Хендерсона отчислят в два счета. Если он все еще жив, конеч… — В общем, я видела Флоренса раза три всего, но каждый раз у меня были мурашки от него. Его сводная сестра, Нелли Доусон, тоже говорила, что у них с ним плохие отношения, потому что он ведет себя… грубо, непредсказуемо. Вот и ко мне он в эти пару раз приставал. Я его все время отшивала, кажется, в последний раз ему особенно это не понравилось. Поэтому когда он появился, первая мысль была — он пришел меня... он пришел меня убить.       — Вы сразу увидели нож? — недоверчиво сощурившись, спросил он.       — Нет, но… Было неприятное ощущение. Я скорее иронично подшутила над собой, чтобы сбросить напряжение, а оказалось... В общем, Лойдов… в смысле, Флоренс не сразу достал нож. А когда достал его, не сразу вступил в драку с Оливером.       — «Лойдов…» — что это значит?       — Я прошу прощения, он учится в школе Хелены Лойд, там на матче против нашей школы мы и познакомились, и поэтому в голове я всегда называла его «Лойдовский придурок», но в лицо никогда его не оскорбляла, честно.       — Я хотел бы напомнить, что это не допрос и вас ни в чем не обвиняют. Мне просто нужна информация. О его мотивах будет рассуждать следователь. Вы упоминали, что он пришел не за сестрой, а за…       — Джеймсом Хендерсоном, да. — Голос дрогнул, и я резко вдохнула, будто меня держали под водой. Воздух обжег легкие. — Он сказал, что Джеймс «стоит того, чтобы сесть в тюрьму», в отличие от меня.       — Вы знаете, почему у него был конфликт с мистером Хендерсоном? Что именно произошло между ними?       Я сжала кулаки.       — Они… Это очень глупая, запутанная ситуация, о которой я, видимо, сама ни черта не знаю… У них были стычки из-за спорта. Точнее не у них, а у Джеймса и у парня по имени Хитч Миллер, который сломал ногу на матче. В этом обвинили Джеймса, но как сказал Оливер, оказалось, что в общем-то он не при чем… Это был несчастный случай, стечение обстоятельств…       — Мисс Хилл, по существу, пожалуйста, — мягко, но настойчиво перебил он меня. — Какое непосредственное отношение имеет Флоренс к этой истории?       — В том-то и дело, что Флоренс просто друг Хитча. И все. Я не понимаю, что он так вцепился в него и в его спортивную карьеру, которую «разрушил Джеймс». — Слова понеслись сами, горькие и бессильные. — И когда Льюис… В смысле, Оливер сказал, что Джеймс не виноват, что он не... Я не знаю. Флоренс накинулся на нас с ножом. Я не знаю, что стало последней точкой, я вообще не понимаю, что у него в голове. Но Оливер просто защищался, защищал нас обоих, честное слово. Он не хотел его так избивать, это был ужас, он...       — Когда вы в последний раз видели мистера Хендерсона? — следующий вопрос прозвучал как удар под дых.       Сердце упало в желудок, превратившись в тухлую мякоть.       Рука вытерла нос, глаза, но все было бесполезно.       — Час назад, в душевой.       Офицер поднял бровь, и я тут же густо покраснела, осознав, как это звучит.       — То есть… час назад была физкультура и мы разошлись, договорившись встретиться у него дома позже, — поспешно добавила я, пытаясь сгладить неловкость.       — А Оливер Льюис — ваш парень? — последовал новый, не менее острый вопрос.       — Нет.       Слишком резко.       — Бывший?       Я молча кивнула.       — И вы с ним разговаривали, когда появился нападавший?       — Да. Мы… выясняли отношения. Но это было между нами. К Флоренсу это не имело никакого отношения. Его появление было полной неожиданностью.       Он снова что-то записал, потом взглянул на меня оценивающе, но без осуждения. Его взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, спрятанным под фольгированным одеялом, по мокрым, растрепанным волосам.       — Вы уверены, что больше не хотите ничего добавить?       Я знала, что он ловит меня на неувязках. На том, что я упускаю детали, умалчиваю о пятничной драке. Но если я скажу об этом сейчас, что Джеймс избил его, я все осложню. Плевать, что Флоренс, скорее всего, сорвался из-за пострадавшего эго. Виновником сделают не того.       Господи, умоляю, пожалуйста, пусть Джей не пострадал.       В глазах снова набежали предательские слезы, и говорить стало совсем трудно. Я сглотнула ком в горле, пытаясь выдавить из себя что-то членораздельное, но получился лишь сдавленный, надтреснутый шепот:       — Если честно, я сейчас думаю только о том, для кого была первая скорая. Поэтому… я, наверное, не самый надежный свидетель. Простите.       Офицер вздохнул, закрыв блокнот. Но его дальнейшие слова растворились в тот момент, когда со стороны лестницы, среди мельтешащих туда-сюда людей, я увидела Мэттью.       С души упал камень.       Я отбросила одеяло, стаканчик, вскочила так резко, что мир на секунду погрузился в черноту, но мне было насрать. Насрать на головокружение, на тремор в коленях, на офицера, который попытался удержать меня. Я была просто рада видеть кого-то знакомого.       Пока не разглядела его тусклое лицо и безжизненные глаза, смотрящие на меня.       Нет…       Нет.       Нет.       Нет-нет.       — Нет! — Дикий вой заполнил коридор, из глаз хлестнули слезы. Голова замоталась из стороны в сторону, готовая оторваться. Волосы прилипли к мокрым щекам, руки затряслись с удвоенной силой, а тело осело на пол, срываясь на крик: — Не говори этого! Нет! Пожалуйста, не говори… Джеймс! Нет…       Я не осознавала, что вокруг люди. Не видела, как медики бросились ко мне, как офицер отступил, давая им место. Не чувствовала, как голова стала тяжелее, как локти коснулись холодного пола. В ушах стоял гул, будто кто-то прижал ракушку к вискам и наполнил ее кипятком.       Мэттью что-то кричал, пытаясь прорваться сквозь офицера, но его слова растворялись в этом гуле. Его бледное, перекошенное лицо было единственным, что я видела. И этого хватило. Хватило, чтобы мир рухнул окончательно.       Он умер. Он умер. Он...       Кто-то сунул мне под нос пластиковое ведро как раз в тот момент, когда желудок сжался спазмом. Горячая кислота вырвалась наружу, обжигая горло. Слезы текли по лицу, смешиваясь со слюной и потом. Я задыхалась между рвотными позывами, но даже это не могло остановить вопль, разрывающий грудную клетку изнутри.       — Эмили!       Его губы шевелились, но я не слышала остального. Видела только, как он прорывался ко мне, как ему перегородили дорогу, что-то громко крича. Его лицо исказилось, он пытался до меня докричаться. Но мозг уже нарисовал картину — Джеймс в морге. Джеймс в крови. Джеймс с пустым взглядом.       Мертв-мертв-мертв-мертв.       Блядь…       Сознание сжалось до узкой щели, сквозь которую пробивались лишь обрывки реальности. Чужие пальцы впились в плечи, пытаясь вытащить из меня хоть какие-то эмоции или наоборот заткнуть избыток. Но все было напрасно. Мне больше не хотелось ни кричать, ни рыдать, ни блевать. Мне хотелось сдохнуть. Черт, как же мне хотелось, чтобы это просто закончилось.       Резкая, распирающая боль в бедре заставила тело судорожно дернуться, а после заметить, как кто-то в синей форме убрал от моей ноги шприц. По венам медленно поползла желеобразная волна дерьмового спокойствия, тумана, и истерика, еще секунду назад разрывавшая меня изнутри, превратилась в бездонную, беззвучную пустоту, как будто мне в самом деле перерезали глотку.       Дышать стало нечем.       Дышать стало незачем.