Билет в один конец

Два часа. Он дал ей два часа, чтобы «привести себя в порядок». Порядок. Какая ирония. Как привести в порядок то, что разбито на тысячи осколков и при этом странным образом цело? Она приняла душ, пытаясь смыть с кожи запах зелий и призрачное ощущение его пальцев. Выбирая одежду, она долго стояла перед своим небогатым гардеробом. Наконец, остановилась на темно-синем шерстяном платье-футляре, простом и строгом, но сидевшем на ней безупречно, подчеркивая линию талии и бедер. Волосы, еще влажные, она убрала в низкую, небрежную, но элегантную шишку у затылка, оставив несколько прядей обрамлять лицо. Минимум макияжа — только чтобы скрыть тени под глазами, которые казались ей кричаще заметными. Она взглянула в зеркало. Перед ней стояла деловая, собранная мисс Грейнджер, героиня войны, подающая надежды сотрудница Министерства. Только глаза… глаза выдавали девушку, которая провела ночь на грани нервного срыва и невероятной близости. Большой зал встретил ее гомоном и запахом жареного бекона. Солнечный свет лился через волшебный потолок, окрашивая все в золотистые тона. Гермиона, сделав глубокий вдох, направилась к преподавательскому столу. Она чувствовала на себе взгляды студентов — любопытные, восторженные, уважительные. Она улыбалась в ответ на приветствия, кивала знакомым преподавателям. — Дорогая моя! — Минерва Макгонагалл подвинулась, чтобы освободить для нее место рядом с собой. — Как продвигается наше великое зелье? Я слышала, вы работаете допоздна. Надеюсь, Северус не заставляет вас нырять в котел за драконьей печенью? Гермиона фыркнула, наливая себе чаю. — Пока что обходится, профессор. Профессор Снейп… очень точен в методах. Мы находим общий язык. Слова звучали фальшиво даже в ее собственных ушах. Общий язык? Да они общались на языке взрывов и молчаливых перемирий. — Он сложный человек, — Макгонагалл вздохнула, но в ее глазах мелькнуло что-то понимающее. — Но блестящий. И, как ни странно, я заметила, он терпимее к тем, кто может поспорить с ним на равных. Вы всегда умели это делать, Гермиона. Гермиона только покраснела и уткнулась в тост. В этот момент тяжелые двери зала открылись, и в проеме показалась высокая, внушительная фигура в темно-бордовых мантиях министра. Кингсли Бруствер вошел, неторопливо оглядывая зал. Его появление вызвало легкий ажиотаж. Он обменялся несколькими словами с директором, который сидел во главе стола, а затем его взгляд нашел Гермиону. На его широком, добродушном лице расплылась теплая улыбка. — Мисс Грейнджер! — его баритон, полный уверенности, прозвучал рядом. — Какая приятная неожиданность. Я как раз собирался написать вам, но личная встреча куда лучше. Он протянул руку, и Гермиона, встав, пожала ее. — Министр. Я не знала, что вы в Хогвартсе. — Срочные вопросы финансирования охраны периметра, — он махнул рукой, как бы отмахиваясь от скучных деталей. Его взгляд, внимательный и проницательный, скользнул по ее лицу, заметил усталость, но истолковал ее, вероятно, как усердие. — А я, в свою очередь, рад видеть, что наш лучший ум на передовой. Как идут дела? Северус не слишком… сложен в работе? — Мы справляемся, — сказала Гермиона, чувствуя себя немного неловко под его отеческим вниманием. Он положил большую теплую ладонь ей на плечо в дружеском, ободряющем жесте. Его прикосновение был уверенным, безопасным. Совершенно иным. — Если что-то будет нужно — любые ресурсы, любая поддержка, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде было не только расположение начальника, но и тихая, ненавязчивая мужская оценка. — Вы знаете, где меня найти. Не позволяйте старому ворчуну запугать вас. Ваша работа слишком важна. В этот самый момент, словно тень, в дальнем конце зала появилась черная фигура. Северус Снейп стоял в дверях, ведущих из подземелий. Его взгляд, холодный и острый как бритва, мгновенно нашел их — Гермиону, стоящую рядом с сияющим, могущественным Кингсли, его руку на ее плече. Лицо Снейпа не дрогнуло. Оно превратилось в бесстрастную, ледяную маску. Он задержался всего на секунду, повернулся на каблуках и исчез в полумраке коридора так же бесшумно, как и появился. Гермиона даже не была уверена, что видела его, но холодок пробежал по ее спине. Вернувшись в лабораторию, она застала его за проверкой консистенции зелья. Он не обернулся на ее приход. — Мы переходим к финальной стадии стабилизации, — произнес он ровным, безжизненным тоном. — Температура должна удерживаться на отметке тридцать семь градусов ровно двенадцать часов. Любое отклонение — брак. — Поняла, — кивнула Гермиона, снимая мантию. Работа закипела, но это было иное кипение — не взрывное, а глухое, подспудное. Они двигались вокруг друг друга, как две планеты на тесной орбите, чувствуя гравитационное притяжение, но не сталкиваясь. Командовал он, но без прежней язвительности. Она подчинялась, но без прежнего внутреннего бунта. Когда их пальцы случайно встретились на краю хрустальной колбы с катализатором, они оба замерли. Не было искры гнева. Было тягучее, магнитное напряжение, которое, казалось, сгущало воздух. Он медленно поднял на нее взгляд. В его черных глазах не было насмешки, не было вызова. Была глубокая, всепоглощающая усталость и немой вопрос, на который у нее не было ответа. Гермиона не отвела глаз. Она сделала едва заметный шаг вперед. Он не двинулся навстречу. Он просто смотрел, и в его взгляде читалась такая вселенская усталость, что у Гермионы сжалось сердце. Она протянула руку, не касаясь его, лишь кончики ее пальцев почти коснулись складок его черной рубашки на груди. Он вздохнул — глухо, сдавленно — и этот звук был крахом последней внутренней преграды. Его губы нашли ее губы не в захвате, а в медленном, исследующем прикосновении. Сухие, горячие. Они не давили, не требовали. Они спрашивали. Гермиона ответила тихо, позволив своим губам размякнуть, приоткрыв рот в немом приглашении. Он принял его, но без спешки. Его язык коснулся ее губ, провел по внутренней поверхности нижней, прежде чем осторожно проникнуть внутрь. Это был поцелуй-знакомство, будто они не делали этого раньше, будто пытались заново понять вкус и форму друг друга. Ее руки поднялись, обняли его за шею, пальцы впутались в пряди его волос у затылка. Он вздрогнул от прикосновения, и его собственные руки, до того висевшие вдоль тела, наконец пришли в движение. Он обхватил ее за талию, не притягивая резко, а словно определяя ее контуры, вес. Потом одна его ладонь поднялась, скользнула вдоль ее позвоночника, заставляя ее выгнуться едва заметно, а другая погрузилась в ее волосы у основания шишки, медленно вытягивая шпильки. Локоны одна за другой падали ей на плечи и спину. Он углубил поцелуй, но все еще не торопясь, словно вытягивая из каждого мгновения всю горечь и сладость. Когда он наконец оторвался, они оба тяжело дышали. Он прижал лоб к ее лбу, его дыхание обжигало ее кожу. — Здесь, — прошептал он хрипло, не объясняя, и повел ее не к столу, а в дальний угол лаборатории, где в тени полок стоял старый потертый диван, заваленный фолиантами и свертками пергамента. Взмахнул палочкой — книги мягко сползли на пол, освобождая место. Он остановился перед ней, его взгляд был серьезным, почти торжественным. Длинными, ловкими пальцами он нашел маленькую застежку пояса на ее платье. Щелчок прозвучал громко в тишине. Он медленно, сантиметр за сантиметром, расстегнул молнию на спине. Ткань расступилась, обнажая кожу. Он не стаскивал платье. Он лишь развел его полы в стороны, помогая ему соскользнуть с ее плеч. Оно упало к ее ногам темно-синим шелковым ореолом. Под ним оказался простой черный бюстгальтер и такие же трусики. Он смотрел на нее, и в его глазах не было похоти, а было что-то вроде сосредоточенного восхищения, смешанного с грустью. — Северус… — начала она, но он мягко приложил палец к ее губам. — Молчи, — прошептал он, и это не был приказ, а просьба. — Просто… молчи. Его пальцы нашли застежку бюстгальтера между лопаток. Еще один тихий щелчок. Бретельки соскользнули с плеч. Он не спеша стянул ткань, освобождая ее грудь. Его ладони, шершавые от работы с зельями и пергаментом, обхватили ее, не сжимая, а как бы взвешивая, ощущая подушечками пальцев текстуру кожи, твердость напрягшихся сосков. Он склонил голову и прикоснулся губами сначала к одному, потом к другому соску. Нежно, почти целомудренно, лишь кончиком языка описывая круги вокруг темного ореола, прежде чем взять его в рот, лаская и посасывая с такой неторопливой нежностью, что у Гермионы подкосились ноги. Она вскрикнула, уцепившись за его плечи. Он подхватил ее на руки — легко, — и опустил на прохладную кожу дивана. Встал на колени перед ней. Его руки скользнули к ее бедрам, зацепились за тонкое кружево трусиков. Медленно, смотря ей в глаза, он стянул их вниз по ее ногам, снимая вместе с балетками. Он откинулся назад, чтобы смотреть. Она лежала перед ним полностью обнаженная, освещенная лишь мерцающим светом от магического огня под котлом. Она не прикрывалась. Ее дыхание было частым, живот слегка вздымался. Только тогда он занялся собой. Не сводя с нее глаз, он расстегнул пуговицы своей черной рубашки, сбросил ее. Его торс был бледным, иссеченным старыми, серебристыми шрамами — тихими рассказами о войне. Он был худощавым, но жилистым, мускулы играли под кожей при каждом движении. Он встал, скинул брюки и нижнее белье. Он был полностью возбужден, и вид его, мощного и готового члена, заставил ее сглотнуть. Он вернулся на диван, не накрывая ее собой сразу, а опустившись рядом. Он снова начал целовать ее — шею, ключицы, грудь, живот — медленно, не пропуская ни дюйма кожи. Его губы были горячими, язык — влажным и настойчивым в своем неспешном исследовании. Его пальцы скользнули по внутренней стороне ее бедер, заставляя их раздвинуться шире, но не касаясь самого желанного места, только подготавливая, нагнетая. — Пожалуйста… — вырвалось у нее, когда его губы коснулись чувствительной кожи на внутренней стороне бедра, в паре дюймов от цели. Он поднял на нее взгляд, его глаза в полумраке казались бездонными черными озерами. — Чего? — спросил он тихо, его дыхание обжигало ее кожу. — Тебя. Мне нужен ты. Весь. Он закрыл глаза на мгновение, будто ее слова причинили ему боль и наслаждение одновременно. Потом наклонился и, наконец, коснулся ее языком там, где она так ждала. Нежно, почти робко сначала, потом увереннее, находя ритм, который заставил ее выгнуться и вскрикнуть, вцепившись пальцами в его волосы. Он ласкал ее долго, умело, доводя до грани, но не позволяя сорваться, пока она не стала умолять его, рыдая от переполнявших ее чувств. Только тогда он поднялся, встал между ее раздвинутых ног. Одной рукой он приподнял ее бедро, другой направил себя. Он вошел в нее не резко, а медленно, невыносимо медленно, давая ей почувствовать каждый миллиметр, каждое движение растягивающихся мышц. Когда он был полностью внутри, они оба замерли, соединенные, тяжело дыша. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде было столько боли, тоски и чего-то еще, безымянного, что у нее навернулись слезы. Он начал двигаться. Не быстро, не грубо. Глубокими, размеренными толчками, которые достигали самой ее сути. Он не закрывал глаза. Он смотрел на нее, как если бы пытался запечатлеть каждую ее черту, каждую реакцию. Его руки скользили по ее бокам, обнимали, прижимали ближе. Она обвила его ногами, подтягивая к себе, отвечая на его ритм своим, находя идеальную синхронность. Это не было бешеной скачкой к финишу. Это было путешествие. Каждый толчок, каждый вздох, каждый поцелуй, который он время от времени опускал на ее плечо, шею, губы — все это складывалось в один долгий, тягучий акт соединения, в котором физическое удовольствие было неразрывно с эмоциональной болью и невысказанной нежностью. Оргазм накатил на нее не внезапно, а вырос изнутри, как медленная, мощная волна. Он начался глубоко в животе, разлился теплом по всему телу, заставив ее содрогнуться и тихо застонать, выгибаясь под ним. Ее внутренние мышцы сжали его, и это, наконец, сорвало его ледяной контроль. Он глухо вскрикнул, в последний раз толкнувшись в нее, и его тело напряглось, а потом обмякло, захлестнутое долгой, почти мучительной разрядкой. Он не рухнул на нее всем весом. Он перекатился на бок, увлекая ее за собой, так что они оказались лежащими лицом к лицу, все еще соединенными, его руки обнимали ее, прижимая к себе. Они лежали так, тяжело дыша, слушая, как бьются их сердца, как тихо потрескивают угли под котлом и булькает зелье. Никто не говорил. Никто не двигался. В этой тишине и близости была такая хрупкая, опасная иллюзия мира, что казалось, одно неверное слово может разбить ее на осколки. Иллюзию разбил уверенный, гулкий стук в дубовую дверь. Они замерли, как преступники, застигнутые на месте. Снейп первым пришел в себя. Со злобным шепотом заклинания он одним движением призвал на них одежду, вскочил с дивана и принял вид человека, погруженного в изучение пергамента. Гермиона, с трясущимися руками, поправила платье, сгребла волосы в подобие прически. — Войдите, — прорычал Снейп, не отрываясь от текста. Дверь открылась, и в лабораторию вошел Кингсли. Он казался еще более массивным и реальным в этом полумраке подземелья. Его взгляд мягко скользнул по Гермионе, и на лице появилась заботливая улыбка. — Гермиона. Все в порядке? Вы выглядите… уставшей. — Все хорошо, министр, — она попыталась улыбнуться. — Просто сложная фаза. — Рад это слышать. — Затем его глаза, холодные и оценивающие, переместились на Снейпа. — Профессор Снейп. Надеюсь, вы оказываете нашей лучшей сотруднице всяческое содействие. Этот проект имеет высший приоритет для Министерства. Снейп медленно поднял голову. Его лицо было непроницаемо, но в черных глазах плескалась ледяная, ядовитая усмешка. — Будьте уверены, министр, — произнес он, растягивая слова. — Я всегда оказываю «всяческое содействие»… процессу. Личные симпатии в расчет не берутся. В отличие от некоторых министерских кабинетов, где они, кажется, являются основным двигателем карьеры. Кингсли не моргнул, но его добродушие слегка потускнело. Он повернулся к Гермионе, игнорируя Снейпа. — Гермиона, если возникают какие-либо… сложности, — он сделал легкое ударение на слове, — любые токсичные ситуации , мешающие работе, вы знаете, где меня найти. Некоторые моменты могут быть вредны для продуктивности. Снейп фыркнул, звук был похож на шипение змеи. — О, несомненно. Чистый, стерильный воздух министерских коридоров, пропитанный запахом пергамента и амбиций, куда благоприятнее для… карьерного роста. Не правда ли, мисс Грейнджер? — Его взгляд впился в нее, требуя подтверждения ее преданности правильному, светлому миру. Гермиона почувствовала, как ее затягивает в воронку этого молчаливого противостояния. — Все в порядке, Кингсли, — сказала она, и ее голос прозвучал резче, чем она хотела. — Работа идет строго по плану. Никаких «токсичных ситуаций». Кингсли задержал на ней взгляд еще на секунду, затем кивнул, словно удовлетворенный. Он бросил последний, предостерегающий взгляд на Снейпа. — До встречи в Министерстве, Гермиона. Профессор. Он вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Тишина, воцарившаяся в лаборатории, была зловещей. Гермиона видела, как спина Снейпа напряглась, будто под невидимым грузом. Он медленно обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели холодным, нечеловеческим огнем. — Ну что, — его голос был низким, шипящим, словно яд стекал с каждого слова, — довольны визитом вашего покровителя? Явился проверить, не обижает ли грязный пожиратель свою золотую волшебницу? Спешил предложить «помощь»… или, быть может, нечто более личное? — Северус, о чем ты? — вырвалось у Гермионы, смесь шока и нарастающего гнева сковала ее. — Он мой начальник! Он проявил обычную заботу о проекте! — Заботу? — Он фыркнул, и это прозвучало горько и презрительно. — Я видел, как он «заботился» в Большом зале. Очень трогательно. Министр и его подающая надежды протеже. Все в рамках приличий. Ничего личного… пока. Пока не закончится эта «командировка» в мир грязи и монстров. — Ты все извращаешь! — она крикнула, отчаяние прорывалось наружу. — Ты не можешь поверить, что кто-то может общаться нормально, без твоих вечных подозрений и грязных намеков! — Нормально? — он перешел на шепот, от которого по спине побежали мурашки. — Для таких, как он, ты — проект, Грейнджер. Блестящий, успешный, с правильным прошлым. Трофей для коллекции. А для таких, как я… — он сделал паузу, и в его глазах, на миг, мелькнула не ярость, а настоящая, неприкрытая боль, — … для таких, как я, ты — временное отклонение от нормы. Экзотический опыт. Записка на полях твоей безупречной биографии. Интересно, будешь ли ты потом рассказывать у камина Поттерам, как переспала с бывшим Пожирателем, чтобы добавить остроты в свою скучную жизнь? Его слова ударили ее с такой силой, что она отступила на шаг, словно получила физический удар. В них была не просто злость. В них была его собственная, выстраданная вера в эту чудовищную картину. И от этой веры не было спасения. Она смотрела на него, на этого человека, который только час назад был с ней нежен, который делил с ней тишину и усталость. И видела теперь только стену — высокую, черную, неприступную. — Если это… если это то, что ты на самом деле думаешь, — ее голос дрожал, но слова были четкими, — обо мне. О том, что было. Тогда… тогда здесь мне действительно нечего делать. Она не стала кричать. Не стала что-то доказывать. Она повернулась, подошла к столу, где лежали ее заметки. Руки тряслись, но она аккуратно собрала пергаменты, сложила их. Он не остановил ее. Не сказал ни слова. Он стоял, отвернувшись к котлу, его фигура была прямой и неумолимой, как скала. Утром лаборатория была стерильно чиста. Зелье, помещенное в хрустальную сферу, тихо переливалось изумрудными бликами в специальном хранилище. Гермиона пришла за своей мантией, которую вчера оставила. Снейп был там — он протирал стол, его движения были резкими, механическими. Они не посмотрели друг на друга. Не сказали ни слова. Звук ее шагов по каменному полу — это резало тишину, как нож. Гермиона взяла мантию, подошла к двери. Остановилась. Ее сердце бешено колотилось. Она обернулась. Он стоял у стола, спиной к ней, но по напряжению его плеч, по тому, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в край стола, она поняла — он чувствует ее взгляд. Она сделала последнее усилие. — До свидания, профессор Снейп. Он не обернулся. Не ответил. Только его пальцы сжали дерево так, что, казалось, оно вот-вот треснет. Она ждала. Секунду. Две. Потом тихо открыла дверь и вышла, не оглядываясь. Неделю спустя ее кабинет в Министерстве Магии казался удушающе тихим после гулких коридоров Хогвартса. За окном моросил лондонский дождь, заливавший серым светом стопки документов на ее столе. Гермиона пыталась вчитаться в отчет, но буквы расплывались. Перед глазами стояло другое — темное подземелье, блики на медном котле, черные глаза, полные боли и гнева. В дверь постучали. Вошел Кингсли. Он был добр, внимателен, высказал официальную благодарность за завершение этапа работы. — И, Гермиона, — добавил он, его голос стал теплее, личнее, — я понимаю, как это могло вымотать. Позвольте компенсировать это и пригласить вас на ужин. Без дел. Просто как… коллеги. Чтобы обсудить будущие проекты в более непринужденной обстановке. Он стоял перед ней — сильный, надежный, влиятельный. Мужчина, с которым все было бы просто, ясно и правильно. С которым не нужно было бы гадать, что скрывается за колкостями. Который не называл бы ее «временным отклонением». Она посмотрела на него и вдруг с пугающей ясностью поняла: он предлагал будущее. То самое светлое, предсказуемое будущее, о котором она когда-то мечтала. И от этой перспективы ее сердце сжалось не от радости, а от леденящей пустоты. Она увидела перед собой не Кингсли, а другое лицо — бледное, отмеченное усталостью и болью, с губами, которые умели быть и ядовитыми, и невыносимо нежными. — Спасибо, министр, — сказала Гермиона, и ее голос прозвучал ровно, вежливо, далеко. — Это очень любезно. Но я… я слишком устала. В другой раз, возможно. Кингсли кивнул, слегка удивленный, но приняв отказ с достоинством. Когда он вышел, Гермиона подошла к окну. Приложила ладонь к холодному, мокрому от дождя стеклу. Лондон был размыт и безличен. Через месяц нужно было вернуться. Забрать зелье. Снова увидеть его. И она не знала, чего боялась больше — его ледяного молчания или того, что в его глазах она больше не увидит ничего. Ни гнева, ни боли. Ничего.