Всё могло быть иначе...

      Слезливые глаза кротко блестели; и волнение то, скользящее в мутной, водянистой глади, таило в своём неприглядном, призрачном выражении отблеск упоительного счастья, томного блаженства от неизъяснимого глубинного чувства, от которого трогательно вздрогнуло сердце и запело с запалом, вольно и неуимчиво, от которого тело, проеденное томительным жаром, напиталось вялостью; мысли в тяжёлой голове начали бурно бродиться.       Лишь тихий, загадочный, ласковый по-особому, голос мог рассеять неведомо сладкий дурман, но ответа из мрачного коридора не прозвучало, оттого Диппера принялось зверски грызть смятение, и замерещилось ему вдруг, как тьма, властно обступив его вначале, сейчас шелохнулась от сильного дыхания и поползла к демону, который, неожиданно умолкнув, не сдвинулся с места ни на шаг. Немотствовал он, как сперва думалось наивному и беспечному Мейсону, по причине имеющегося у него в прескверных количествах упрямства, однако, уличив себя в ложном предположении, Диппер сократил расстояние между ними на полтора метра. Однако ни одного движения не воспроизвелось навстречу ему. И стало вмиг совершенно непонятным то незыблемое безмолвие.       Медленной, будто скованной, походкой, полубоком, беззвучно и осторожно, Диппер прошёл по коридору ещё немного, мало-помалу примечая всё более подозрительные странности: ноги Билла стояли нетвёрдо, надломленно, тело, ослабевшее и затощавшее, покачивалось — несло от него какой-то хворью, затхлостью жизни.       Затаив дыхание, мальчик, остановившись на середине дороги, вздрогнул от явственно проступивших и мгновенно ошпаривших голову мыслей о намерении демона, которое, по всей видимости, заключалось в непримиримом действии пойти ему навстречу, но что-то существенным препятствием возникло на пути, оттого застыл и замолк он. Тело его, будто застопорившийся механизм, с тщетной неукротимой яростью двигаемый шумным потоком энергии, немощно зашаталось и глухо захрустело, как раннезимний ледок. — Билл. — Пробурчал Мейсон, дрожащей рукой направив маленький солнечный диск на грудь Сайфера, однако, не сдержавшись, поднял выше, на голову, которая, оказавшись на свету, безмолвно упала на грудь. Немного погодя Диппер позвал Билла громче, живее и как будто смелее, но подступить к нему не смог — дух его вновь захватило.       Сердце, запуганное тишиной, замерло; лицо покрылось призрачной бледностью, глаза — большие и чёрные от возбуждения — следили за Сайфером, пока обессиленное тело ни свалилось наземь, в пыль, распластав недвижные конечности.       Будто не своим голосом Диппер вскричал что-то невразумительное; фонарик едва не выскользнул из мокрехоньких пальцев. Взбудораженный, он рванулся с места, и ворвался во тьму, как в холодную воду, с разгону, и в один миг оказался подле бесчувственно лежащего тела. Поставив горящий фонарик конусовидной макушкой вверх, судорожно обхватил плечо и, придерживая маленькую голову с жиденькими волосами, белыми прядками сыплющимися на руку, перевернул Билла на спину, изумляясь, до чего же лёгким и непривычно податливым стало тело Сайфера — совсем как хлебный мякиш.       Истёртая, выпачканная одежда балахонистыми складками висела на его хвором, иссушенном теле; острые, костлявые плечи торчали, из спины безобразно выпирал горб, невольно наводящий на мысль о половинке страусиного яйца, отложенного под нездоровой, изжелта-бледной кожей.       Он пролил свет на мёртвую голову с покатым землистым лбом — потускнелая кожа пожелтела, лицо было страшно изуродовано: грубая, толстая переносица стёрлась, и нос, будто пластилиновый, сплющенный и почернелый от грязи, топорщился, походя на свиное рыльце, копошившееся в соре, верхняя губа с молочной ложбинкой неестественно приподнялась малой дугой и замерла, передние зубы сгнили, дёсны, усыпанные нарывами, кровоточили. Две глазницы исчезли как таковые, и в центре безобразно деформированного черепа теперь гадко желтел мясистый гнойник. — Билл… — Безобидным, робким движением он тронул его щёку.       Тощее, мыршавое лицо стало наполняться искусственным теплом, загорались бескровные складки, как медные проволоки, оплетающие обвислые щёки. Между тем, гнойник, распухнув ещё больше, обзавёлся тёмным сгустком — зрачком, который впоследствии сильно исказился, упруго и тонко растянулся вдоль бело-восковой оболочки и нацелился на Диппера, от оглушительного удивления, а позже от невыразимого страха застывшего на месте. Когда же этот гнойный пузырь лопнул, оставив зияющую чёрную дыру, как оказалось, в полой голове, Мейсон, механически взвизгнув, быстро, взбивая ногами пыль, отполз, очень бледный, от сгнившего тела. Из деформированной, продырявленной, порожней головы которого немного погодя вылетел демон в своём истинном обличье.       Вновь став одноглазым, двугранным светилом, парящим в пыльном воздухе, с примитивными ручками и короткими ножками, Билл с толикой бодрости взглянул на Диппера и расхохотался. — Испугался! А это всего лишь была последняя стадия! Энергии во мне стало слишком много, и я физически не мог больше находиться внутри человеческого тела.       Подлетев ближе, он, довольно потирая руки, сказал посмеивающимся голосом: — Зрелище не из приятных, понимаю. Забыть долго не сможешь, понимаю… Но оставим эти разговоры на потом!       Подобная спешка объяснялась огромным желанием, как в прошлый раз, заключить свою бессчётную силу в маленькую физическую оболочку, и Диппер, появившись на корабле, пожалуй, в благоприятнейшее время, отправился вместе с демоном к нужному отсеку. Однако в этот раз Мейсон ловко и безбоязненно обращался с космическим управлением: включил инопланетный прибор, поставил таймер — всё последовательно, слаженно, верно; и вскоре совсем не осталось действий, совершаемых бы с такой беспримерной точностью, — теперь ждать, только ждать.       И на сей раз ждал Диппер с непосильным волнением. Он был очень подвижен и необычайно раздражён, оттого и вёл себя ужасно нетерпеливо; до изнеможения, до отемнения рассудка он хотел говорить, но не с кем-то посторонним, чуждым его маленькому сердцу, а именно с ним... Видеть, слышать, ощущать только его прикосновения…       Через час, когда создание человеческого организма благополучно завершилось, Сайфер в новом, красивом теле, в белом халате, торопливо наброшенном на мокрые плечи, и с охапкой чистых вещей, свёрнутых в клубок и прижатых к груди, отвёл Диппера в отделение, где он временно освоился. Там, бегло осматриваясь, Билл принялся выискивать свободное место для Пайнса, но, не отыскав такого, лихо, в ту же минуту, скинул бо́льшую часть старых запчастей на пол и постелил на невысокий ровный и плоский выступ чистую рубашку.       Здесь, в этом маленьком, приземистом отделении, затопленным мягким, зелёным светом, обитал хаос; здесь неустанно и неослабно бушевали потоки дьявольских мыслей, идей, намерений... Обшитые серебряными заплатами стены были исписаны загадочными формулами, причём, начало их чёрными крючками проступало на полу, решение запечатлелось в убористых столбцах на одной стене, а конечный результат нерадиво уместился сбоку; иные вычисления, заключённые в бесконечные цепи, тёмными полукольцами тянулись вверх, к потолку, незаметно переползая через угол, на прилегающую стену. Диппер осмотрел каждую надпись и не понял ровно ни одной: всё вокруг него существовало в диком беспорядке. Мысли спутывались, крепко стягивались, переплетались неказистыми клочьями друг с другом, и везде, куда ни глянь, становилось затесно, шумно, жутко, ничто не обладало — и не могло обладать — той неподдельной ясностью, необходимой для формирования хотя бы одной человеческой мысли.       С ошибочной наивностью полагаясь на свой хваткий ум, Диппер, взяв в расчёт маленькую занятость Билла, надевающего на плохо высушенные ноги чистенькие штаны, вознамерился собрать ворох невнятных знаков в единую мысль.       Он сосредоточился, поставив указательный пальчик над первым символом, отчётливо напоминающим египетский иероглиф — птицу с крючкообразными крыльями, смотрящую направо и указывающую на знаки, которые Диппер не единожды видел в дневниках Форда. Но за каждым из них прятался другой - непонятнее, таинственнее, необыкновеннее... И ничтожная попытка увидеть в них хотя бы проблеск какой-то благоразумной мысли неожиданно порождала иное - безумное, совершенно абсурдное - значение. Самый первый символ, прежде считавшийся египетской птицей, теперь походил на математическую семёрку, за которой непрерывно тянулись другие: 4, 6, 5, 9… А на месте, некогда принадлежавшем означенным числам, медленно поплыли, виляя закрученными хвостиками и острыми гребешками, иероглифы, похожие на диковинных зверей, ставших неоспоримым ответом на ирреальный вопрос.       Пронзённый острой головной болью, Диппер, обмяк, покачнулся, отошёл от стены.       А вокруг всё резво закружилось, закручиваясь, срастаясь и расползаясь. Голова, будто отделившись от тела, была подхвачена и унесена тем неистовым потоком. В глазах помутнело, и Мейсон, от безысходности закрыв глаза, без сил упал на холодный выступ. — Как хорошо вновь оказаться в молодом теле со свежей кожей, не стесняющей движения. — Напевал Сайфер, с мнительно добродушной улыбкой подходя к нему.       Диппер, опамятовавшись, приоткрыл глаза и растерянно посмотрел на Билла. Стоял он перед ним фривольно, в белых штанах и халате, лениво повязанном на талии, с оголённой грудью; руки его были сложены крест-накрест руками, лицо ухмылялось. — Похоже и тебе пора обновить кожу, Сосна, потому что эта уже какая-то бледная и помятая. — Он наклонился, рассматривая Диппера. — Обновить бы сначала память и навсегда забыть всё, о чём я знаю сейчас. — Вздохнул Диппер с нескрываемой досадой, опершись спиной на стену. — Кошмары замучили? — Если бы…       Он горько усмехнулся и в смущении опустил глаза, когда Сайфер разместился рядом: — У меня такой чувство… У меня сейчас будто чужой ум. Это не я, понимаешь! Не мои эти мысли! И у меня нет больше сил бороться с ними!       Он видел в Билле существо, не занимающее ни одну из чашей весов судьбы, не подчиняющееся ни воли добродетели, ни дьявольскому пороку; это было нечто загадочное и необъяснимое, обитающее вне миров и не зависящее от посторонних суждений, не замечающее их вовсе. Вскинув бледное лицо, Диппер в беспамятстве, забравшись обеими ногами на выступ и повернувшись к Биллу, упал ему на грудь. Рядом с ним мальчик не чувствовал угрызений совести, не считал позором и предательством спонтанный ночной побег, в мгновение позабыв обо всём, он жался к его груди; и тело, ощутив влажное тепло, покрылось приятной дрожью; а сердце невинно затрепетало.       Билл молча подобрал его худенькие ноги, нежно прошёлся тёплой ладонью по розовым коленям вниз, к мягким голеням. Диппер не дрожал, не вырывался; он слабо ткнулся пушистой макушкой в подбородок. Ровное, медленное дыхание, ласковые лепетания сердца успокаивали, согревали, тишина усыпляла, и он закрыл глаза, вздохнул — так сладко и дремотно ему стало. Диппер помнил, что должен был поговорить с Биллом, рассказать ему о своих душевных муках, и он бы говорил ещё долго, пронзительно и слёзно, но сейчас, всецело оказавшись в его руках, наконец, уснул; и спал крепким, безмятежным сном; а проснувшись, более не чувствовал саднящей боли в сердце. — Светает. — Мягким, немного беспокойным голосом прошептал Билл, аккуратно расположившись с краю.       Мальчик, промычав спросонок, приподнялся, не прекращая жмуриться и морщиться в попытке расшевелить одеревенелое тело, в согнутом положении пролежавшее ночь, ни разу не перевернувшееся на другой бок, и наконец взглянул на Сайфера, с болезненной мыслью о неотвратимом расставании. — Не смотри так, Сосенка, тебе до рассвета, пока все спят, нужно попасть домой.       Диппер сел, свесив ноги и понурив голову; сердце вновь безутешно засвербело. — Знал бы ты, как я не хочу туда возвращаться! — Знаю. — Улыбнулся Билл. — И всё прекрасно понимаю, но сегодня тебе лучше быть не здесь.       Приподняв кепку, Пайнс, не скрывая печали, посмотрел на Сайфера вопрошающим взглядом, но, не уловив в выражении его глаз желанной сердцу снисходительности, в тяжёлом молчании поднялся на ноги.       Билл расстался с ним на первом уровне, возле железной лестницы, хмуро лоснящейся в мрачную высь. Когда мальчик вылез на поляну, ему совсем стало зябко на душе. Его словно опустошили; смотрел Диппер на мир как никогда прежде — с каменным лицом, неживыми глазами и тоскливым шёпотом в сердце…