Виновен в твоих порезах

      Антон ненавидел осень. По многим причинам.        «Самая главная», как утверждал, да и наверное, думал сам Шастун — это возвращение в школу: просиживание штанов на уроках, конфликты с учителями, домашка, расстроенная дневником бабушка... То ли дело лето: просиживание штанов где-нибудь на гаражах, конфликты между другими бандами подростков, расстроенная поведением внука бабушка. Вот в чём была основная разница. Так что тут больше неудобств от того, что нужно снова перестраиваться. А перемены Антон не особо любил.       Или эта серость. Всё и так вовсе не радужно, еще и погода добивает окончательно.       Да и осенью настроение скачет, как бешеное. Вроде бы всё как обычно, но хоть одно высказывание с другой стороны, и хочется ударить кого-нибудь или расплакаться.       Осенью их бросил Толстой, предпочитая новенького. Это подвергло в некий траур всю компанию, но Антон будто принял всё слишком на свой счет. Он бы хотел обвинить во всём Серёгу, назвать предателем и отвернуться, но никто даже слова плохого о нём не сказал. Все хотели его вернуть, но были слишком гордыми, чтобы предпринимать первые шаги. А если так подумать, то Матвиенко реально походил на предателя, но почему-то именно Шастун чувствовал вину. Почему и перед кем — непонятно. Антона это медленно, но неминуемо убивало, поэтому он ходил весь слишком дерганный, напуганный и нервный.       Осенью все взрослые снова уставшие и раздражённые. Осенью ветер снова и снова перебирает твои кости, а пальцы краснеют от холода. Осенью голодные и подросшие дворняги прячутся в подворотне, и им ничем уже не помочь. Осенью всегда происходит какой-то пиздец, а ещё…       А ещё осенью пришел Арс. Вот это, пожалуй, относилось к большинству пунктов.       Мальчишка почему-то чувствовал с ним некое родство, и это так раздражало. Как будто встретил человека с характером похожим на себя в прошлом, осознал, насколько когда-то был тупым, и просто ненавидишь беднягу за то, что он совершит твои же ошибки, но они ни раз не были похожи. Из-за этого в голову постоянно лезла одна ужасная и навязчивая мысль. Под крики вечно пьяных родителей за стенкой парень думал о таких вещах, от которых сам заливался краской, щёки его начинали гореть, а мозг окончательно сходил с ума. Эту мысль Шастун усиленно отпугивал, но, как ни крути, она не давала покоя. «Нужно проверить», — Обязательно нужно заставить Сеньку оскорбить его в лицо.       А потом Антон мысленно давал себе пощечину за такие мысли, он ведь натурал, а не какой-то там пидор. И засыпал, стараясь не обращать внимания на нетрезвый мат и трясущиеся половые доски.

***

      Арсений не ходил в школу всю неделю, хотя его можно было увидеть бесцельно разгуливающим по узким улочкам Воронежа. Он выглядел потрепанным, но счастливым. Он всё равно устало улыбался каждому прохожему, болезненно морщась, когда футболка касалась кожи, потому что под ней скрывались, наверное, больше сотни новых и не очень порезов на рёбрах, животе и спине. Арсений старался не думать о том, из-за кого они возникают. Но не может сверкающим кадром в голове не представить Антона, когда кожа где-то под одеждой сначала нагревается, а потом Попов чувствует себя куском мяса, который режут тупым ножом на обед самому чёрту и кидают на сковородку, хорошенько смазанную маслом. Он даже шипеть так же начинает и хватается за что попало бешеной хваткой до побелевших костяшек.       Выглядит всё это отвратительно-пугающе. И они увеличиваются, вот что по-настоящему подвергает в шок. Ну спасибо, Антоша.       Мама всё поняла и приняла. К тому, что родственная душа её сына — парень, отнеслась спокойно. Арсений облегченно выдохнул, когда узнал её позицию в этом вопросе, так как успел наслушаться историй о неадекватных родителях. Ещё одно доказательство, что она лучшая. Мама ничего не говорила ни по поводу Антона, ни про эти царапины; хотя в её глазах застывала такая печаль при виде страданий ребенка, как и у любой матери. И всё-таки в глубине души она гордилась Арсением. Он проходил свое испытание с высоко поднятой головой ни разу не давал слабину и главное — не оскорблял и не держал зла на обидчика. Значит, что он усвоил всё то, что говорила ему она, корчась от боли в прихожей после очередной ссоры с отцом: «любовь сильнее ненависти». Значит, верит, что у него получится лучше, чем у неё. Значит, не будет осознанно причинять кому-то боль. А это одно из убеждений, к которому Таня и стремилась, воспитывая сына.       Даже с этими телесными напоминаниями о том, что твой соул тебя ненавидит, Арс в сотни раз живее Антона. И это происходит не только от ярого оптимизма у одного и пессимизма у другого. Есть более весомая причина.       Серёга.       Попов всё ещё не до конца верил, что это не какой-то хитрый план ребят и что парень реально считает его своим другом, но похоже всё действительно было так. Впервые за всю свою жизнь у него появился друг, и Арс готов был горы за него свернуть.       Арсений отправился в школу в понедельник, прямо с уже пожелтевшим, но все равно заметным фингалом. Во-первых, пропускать слишком много в самом начале года было бы странно. Во-вторых, ему снова хотелось вернуться в стены учебного заведения, как минимум, потому что (барабанная дробь) Арсению нравилось учиться. Он думал о поступлении в педагогический институт в крупном городе, а чтобы поступить на бюджет нужно неплохо так вкалывать.       Павел Алексеевич подошёл на перемене после первого урока. Взгляд у него был такой же, как у матери: полный жалости и чего-то ещё такого печально-тягучего. Попов всегда восхищался учителями, которые не столько учат, сколько воспитывают учеников, привязываясь к ним, как к своим детям. Наверное, Воля был из таких. Он что-то непонятно буркнул и попросил пойти с ним в лаборантскую.       Лаборантская на самом деле служила неким подобием кабинета Павла, со складом старых документов, тетрадей и другого барахла. Учитель сел на потрепанный, забрызганный краской и покрывшийся пылью рабочий стол и, стараясь скрыть тревожность в голосе, после нескольких секунд молчания выдавил:       — Арсений, покажи запястья.       Такая просьба слегка обескуражила Арсения, но всё же тот расстегнул пуговицу и поднял рукав белой рубашки, а Павел Алексеевич принялся пристально рассматривать руку. На предмет порезов или колотых ран от шприца — непонятно, но все равно это ни к чему не привело. А учитель уже настолько был уверен в обратном, что ещё чуть-чуть и понюхал бы или взял «на зубок» конечность подростка.       — Стыдно спросить, но я рискну: для чего это сейчас было?       — Ничего не хочешь мне сказать? — спросил Воля, проигнорировав вопрос школьника.       — Нет, — на секунду задумавшись и пожав плечами ответил Арсений. — Я могу идти?       — Иди, — учитель снова облокотился ладонями на стол, а глаза его напряженно забегали по всем стеллажам с макулатурой. Для полной картиной ему не хватало ещё нервно стучать пальцами по дереву и закурить сигаретку. — Я поговорю с Антоном, не переживай, — напоследок бросил Павел Алексеевич, когда подросток почти стоял в дверном проходе.       Сработало. «Ещё бы оно не работало» — Павел самодовольно ухмыльнулся.       Мальчишка развернулся корпусом в сторону Воли и лицо его приняло какой-то обиженный и чересчур испугавшийся вид. Если бы Арсений в этот момент держал что-то в руках, оно пафосно упало бы.       — Только попробуйте.