Виновен в твоих порезах

      Матвиенко вышел на крыльцо школы и, осторожно опираясь по сторонам, вытащил из кармана брюк пачку «Короны».       Горький вкус табака обжег бы горло, если бы его организм не был привыкшим к таким никотиновым нагрузкам. Сколько раз он уже обещал себе бросить? Наверное, кинет он к восемнадцати годам, когда родители милосердно заявят, что пора бы и самому зарабатывать себе на хлеб, тогда цены на сиги покажутся ему слишком высокими.       На улицах уже холодало. Ноябрь все-таки. Наверное, самый отвратительный месяц за весь год: поганый дождь моросил все чаще, будто у кого-то на небе недержание; холодные и мокрые туманы плыли над рекой; деревья, голые и беззащитные, одиноко стояли и мозолили глаза; Солнце не греет, ветер арктический. В ноябре хочется курить и думать.       Странно, но сигареты идеально вписывались вообще в любой период жизни Сержа. Летом, с утра пораньше, вместо завтрака или под шашлык на костре — красота. Весной, после парада в честь успешного окончания войны вместе с пацанами за забором — прекрасно. Зимой, в новогоднюю ночь или где-нибудь в лесу на лыжах — идеально согревает. Осенью, с Арсом на крыше заброшки или прямо на пороге школы, охреневая от своей наглости — замечательно.       Парень почти от страха подпрыгнул, когда чувствовал, как за его спиной открылась дверь и кто-то встал у него за спиной. «Наверное, Лена Петровна пришла воду для полов в канаву слить», — подумал он, поворачиваясь, но за спиной стояла Оксана.       — Привет, — тихо поздоровалась она, явно не понимая, как нужно вести себя в такой ситуации: вроде как Матвиенко теперь предатель но, но таковым не воспринимался.       — Привет, — сухо, и как-то робко кинул он, явно ожидая чего-то с ее стороны. Парень так хотел бы обсудить с ней хоть что-то, но не решался: вроде как он теперь предатель, но считает ли его таковым Суркова?       Девушка молча села на холодные ступеньки. Серега протянул ей сигарету. Она затянулась, а сразу потом закашлялась — Оксана не курила, но нужно же как-то показать, что они оба не против контакта. Как только весь дым вышел из ее легких, ее будто прорвало:       — Почему ты ушел с новеньким? — на одном дыхании, чтобы не начать лепетать. — Антон тебя ненавидит и скучает одновременно.       — Да насрать мне на Антона, — парень считал, что ему действительно слишком много внимания уделяется повсеместно. — Он на Арсе кукушкой поехал вообще, — коротко подытожил, так и не ответив на вопрос, и, немного помолчав, добавил: — Ты лучше расскажи, как у вас там у всех дела.       — Кстати, о «кукушке»: я кое-что заметила… А как-то все хорошо. На тебя все сначала ополчились, а потом чуть лучше все стало. Мы скучаем, Толстой, — слегка улыбнувшись сказала девушка, и заправила прядку непослушных волос за ухо.       — Это хорошо. Арс вообще-то нормальный, вполне «свой». Стоп, а что ты заметила?       — Ну, ты сказал, что не интересны новости про Антона, да и вообще всё это только наши с Ирой догадки, так что…       — Окс блять, — перебил ее Матвиенко. — Вечно ты сначала заинтересуешь, а в итоге ничего не скажешь. Теперь поздно. И мне даже все равно, что это связано с Антоном. Выкладывай.       — Арсений соул Антона.       Молчание длилось секунд десять. Бычок от сиги упал на землю, Сережа открыл рот и смотрел на Оксану; ситуация стала весьма смешной.       — Ч-чего блять?       — Это был вопрос, но у меня есть основания для таких выводов. Шаст его постоянно оскорбляет, а тот в последнее время кофты закрытые носит, и периодически дергается как-то странно. У него есть порезы?       — А я ебу? — коротко и ясно ответил парень, но потом стал более разговорчивым. — Да может холодно ему просто? А дергается — и пусть дергается. Они вообще натуралы.       — Ну Сереж, я не знаю, — она увидела, как Толстой ломался, и, похоже, он все-таки разделил ее мнение. — Узнай как-нибудь, хорошо?       — Да не может быть такого, — он все еще не верил, или просто делал вид. — И как я вообще могу узнать это? Скажу: «Братан, а можешь раздеться?»       Прозвенел звонок.       — Ну, как скажешь. Увидимся?       — Ну, наверное.       Сережа отложил этот разговор, как пищу для ума на дебильной географии. Все лучше, чем учить, что там за полезные ископаемые в Россиюшке. И к концу урока он додумался, что это не такая уж и бредовая догадка. Стоит проверить, ибо друг слишком часто вздрагивает при касании чего-то постороннего к его ребрам, животу и спине. Слишком сильно сжимает губы и периодически до белых костяшек хватается за первый попавшийся под руку предмет.

***

      Антону хреново. Иногда такое бывало осенью, когда приходил сезонный депресняк. Хотя почему только осенью? Для его существовал еще летний, зимний и весенний. Вот везунчик.       «Нужно учиться», — а ему не училось: не читалось на литературе, не писалось на русском, не решалось на алгебре, и так на всех предметах.       «Нужно забыться», — а как забыться, если даже, блять, курить не получалось?       «Нельзя держать эмоции в себе», — а они вот держались: ни поплакать, ни покричать спокойно не получалось, ведь мужики не плачут, да и вообще как-то не привык он упиваться слезами. Вместо радости — злость и раздражение, вместо грусти — страх.        Страх окутал его полностью, как большое и плотное одеяло, в котором так легко задохнуться. А самое главное — непонятно, откуда это одеяло взялось. Так и живём: не зная, чего боимся.       Он боялся Арсения и злился на него. Скучал по Серёже и злился на парня. Дорожил друзьями и злился на них. Почему он на всех злится? Это оставалось вопросом и для самого Шаста.       Все-таки как хорошо было пару месяцев назад, когда на все было (цитата) «похуй». Просто параллельно. Но эмоции долго не спрячешь; такое говно точно не потонет.

***

      — Арс, а че так какой странный, а?       — В каком смысле?       — Да в прямом, — ничуть не смущаясь, продолжал Серега.— Зажатый весь, будто что-то скрываешь.       — Тебе кажется, — отрубил мальчишка, чем жестко спалился.       — Ты же понимаешь, что я ничего тебе плохого не скажу, да? Если нет, то тогда пойми как-нибудь.       — Матвиенко, что ты пристал? Все хо-ро-шо у меня.       — Ну, как скажешь.       Они сидели на ступеньках перед подъездом Попова, вглядываясь в ночное звездное небо — такое далекое и холодное. Толстой, медленно растягивая удовольствие последней сигареты в пачке, многозначительно молчал, как будто ему не четырнадцать, а глубоко за тридцать.       Никотиновая палочка тлела красно-оранжевой искоркой, и пепел летел под ноги ребят.       Арсению это молчание ломает кости. Он догадался. Волнение, страх и простое желание высказаться уже хоть кому-то распирает изнутри.       Почти в мертвой тишине, которую разбавляли только звуки движущихся вдалеке машин, он выдержал паузу, зажмурился и выдал:       — У меня порезы от оскорблений Антона. Серёжа подавился дымом.