Виновен в твоих порезах

      — Да засри его разок как следует, и всё, — негодовал уже в который раз Матвиенко, узнавший, что друг ни разу за все это время не воспользовался положением и не оставил на теле Антона ни одной царапины. — Я просто не понимаю тебя, Арс.       — Зачем мне опускаться до его уровня? Я выше этого, — спокойно и тихо отвечал он, смотря куда-то вдаль.       — Да это блять глупо. Он ничего не поймет, пока его не запугаешь, — похоже на то, что Серж начал выходить из себя, но это далеко не так. — Давай, повторяй за мной: «Ан-тон пи-дор».       — Да нет, Серег. Я так не могу.       — Ну, как знаешь, — поняв, что Арсению не особо приятна эта тема, отступил Матвиенко. Но ненадолго, — Хочешь, расскажем ему? — не удержался от предложения он, выдержав паузу всего в несколько секунд. — Вот он ахуеет конечно.       — Да он меня убьёт просто, — вспылил Попов, подскочил с холодной плитки и уже собрался уходить домой, как к нему снова вернулось рациональное мышление. Зачем истерить и убегать?       — Не убьет, — твёрдо сказал Серёжа. — Если убить своего соула, то остаток жизни можно закончить в дурке.       Арс решил не отвечать на это ничего. Если бы не вечер, то парень бы сейчас сгорел от стыда, но прохлада освежала его лицо и разум, окаменевшим от холода рукам сейчас было не до тряски, а намокшие глаза нельзя было разглядеть в темноте.       — А он тебе нравится?       — Да знаешь, пока что как-то не особо, — весёлым, на первый взгляд, голосом ответил Арсений и горько ухмыльнулся. Снова молчание.       — Ахереть просто… у тебя же этих порезов херова туча наверно. Он постоянно про тебя что-то гнал. Попов показал бы, сколько их но все равно ничего не видно, да и холодно.       — Только никому. Окей?       — Само собой, брат.

***

      Антону херово. Странно, что такое чувство возникло так рано, обычно мёртвым он чувствует себя ближе к февралю, а сейчас еще только начало декабря. Скорей бы каникулы.        Снег еще толком не лёг, только какая-то дурацкая перхоть на траве и бесконечная грязь. Водоёмы покрылись льдом, но Павел Алексеевич заставляет расписываться по технике безопасности и уроки напролет твердит о том, что кататься пока нельзя — можно захлебнуться в холодной до пизды воде со льдинами. Может, это не такая уж и плохая смерть для Антона. На тех лекциях по безопасности так весело представлять, как однажды спасатели вытащат из пруда окоченевшее и синее, худое и хрупкое тельце мальчишки, на ощупь как лёд. Этот холод снаружи наконец погасит пожар внутри.       Дело в том, что на протяжении последних месяцев все его внутренности будто горят.       И он не знает почему, и не желает рассказывать кому-то об этом. Ему казалось это слишком личным и интимным, почему — тоже неизвестно. Слишком много всего неизвестного в последнее время окружало его. Словно вокруг всем что-то известно, чего пока не знает он. Изжога всего тела была предвестником какого-то пиздеца, Шастун был твёрдо уверен в этом. Видать, не напрасно.

***

      Компания вышла из стен школы. Периодически поскальзываясь на скользкой дороге и громко хохоча с этого, они шли, стараясь не замечать всего, что происходит вокруг.       Погода — депресняк. Обычно в это время сосны уже ломятся от снега, дворник без конца чистит дорожки, а дети кидают друг друга «на прогиб» в снег. Но не в этот раз. Сейчас только голые деревья без даже грамма снега, дворник стреляет сигаретами одну за другой, а падать на скользкой дороге действительно больно из-за отсутствия снеговой подушки. Смотришь — и плакать хочется.       Антон встал с холодной земли, и краем глаза заметил Матвиенко, стоящего на крыльце школы.       Что-то вскипело внутри, освобождая животную злобу, и Шастун не смел противиться и как-то остановить себя.       — Пойдемте к Сереге, — громко сказал он, уже направляясь к однокласснику, несмотря на выкрики в спину, что этого делать не стоит.       Он правда хотел только поговорить, но конечно же всё пошло не так. Руки его как будто не улыбались, и когда он настиг Сержа, грубо толкнул его к стене.       — Эээ, ты че? — от неожиданности вскрикнул Матвиенко.       — Да ниче, — ответил Антон, будто это являлось нормальным ответом. — Бесишь просто.       — Нормально друзей своих ради этого отбросив кидать, а? — с какой то даже детской обидой в голосе Шастун вжал его в стену еще сильнее, предупреждая, что будет бить.       — А ты об этом спохватился только на четвертый месяц?       — Да ты охуел, — выдал Антон, не зная, что сказать и занес кулак над лицом Сереги. Он же, в свою очередь, блокировал удар и оттолкнул Тоху от себя. Ступеньки крыльца были выложены кафелем и намокли от влаги в воздухе, поэтому Антон соскользнул с них, громко и энергично падая на землю спиной.       Никто уже и разнять их не пытался; все наблюдающие за этим разошлись в стороны, образовывая круг и молча смотрели за происходящим.       Антон уже встал на ноги и собирался снова подойти к сопернику, как неожиданно тяжелая входная дверь школы не спеша открылась, и оттуда показался Арс.       Он непонимающе окинул взглядом всю толпу, Антона и Серегу, и до него быстро дошло, что здесь происходит. Лицо его изобразил какую-то негативную эмоцию, он плечом толкнул Матвиенко в «кружок наблюдателей» а сам встал вместо него, окаменевшим лицом смотря на Шастуна. Повисла тишина, и только Серега понял, что сейчас случится.       — Ну хули ты молчишь? Заебал уже, — Антон, не зная, чем занять паузу и под каким предлогом отвести взгляд, харкнул на землю. Он боится этого взгляда, но снова не знает, почему. — Что ты сделаешь, врежешь мне?       Парень продолжал сверлить его глазами. Наверное, придумывал, что сказать или просто ждал, когда тот максимально расслабится, чтобы начать драку. Но молчание подзатянулось слегка. Шаст растерялся.       — Че уставился-то? Ты не бабка, чтоб взглядом испепелять. Или хочешь попробовать? Нет ответа. Да он что, завис?       — Не боитесь пиздов получить? Вас так-то двое только.       Потом Попов открыл рот, а Антон пугливо зажмурился. Он знал, или как минимум догадывался, что парень сейчас спизданет что-то сильное.       — Ну ты сука, Шастун.       Как вдруг на глазах у всей толпы щека Шаста покраснела, а через секунду будто загадочный невидимка черканул по ней острым ножом. Длинный и глубокий порез теперь красовался на самой заметной части лица Антона. Парень непонимающе провел вдоль ссадины рукой, как бы проверяя, правда ли она есть, и два его пальца покрылись кровью.       Они действительно родственные души.       И это все видели.       Он подняв взгляд на кампанию. Лицо каждого выражало только одну эмоцию: ахуй.       Потом он посмотрел на Арсения. Арсений, казалось, поистине наслаждался этим моментом, ожидая реакции парня, чей мир сейчас рушился у него на глазах.       Самоотверженность Арса ради него, горящие внутренние органы, страх и слишком сильная, хоть и негативная реакция Антона на новенького — вот, где крылась причина всего. Пазл сложился. Вселенная схлопнулась.       — Антон, — после продолжительной паузы уже совсем беззлобно сказал Попов и сделал шаг навстречу. Он готов принять его.       Но Антон ничего уже не хотел слышать. Окончательно заливаясь краской, он растолкал Диму и Серегу в разные стороны, дабы освободить проход, и убежал, как трусливая девчонка. Он не готов как-то реагировать на это, тем более в присутствии толпы.

***

      Ребята так остались стоять, окружив теперь одного только Арса. Ира о чем-то шепталась с Оксаной, пока Матвиенко слабо не толкнул ее в плечо:       — Больше двух говорят вслух.       — Ебануться, — коротко огласил статус ситуации Позов, снимая запотевшие очки с охеревших глаз и протирая их об куртку.       Оксана подошла к Арсению и молча обняла его. Он не стал противиться, даже наоборот: укрепил свои руки за ее спиной и крепко прижал к себе, утыкаясь носом в волосы и вдыхая их запах. Взгляд его был пустым, не выражающим никаких эмоций.       — Ну что вы тут сопли развели, нормально же все.       — Заткнись, Серег.       — Че сразу заткнись-то? Смотрите: во-первых, мы помирились; во-вторых, не бывает такого, чтоб соулы всю жизнь не ладили. Там крепкая дружба как минимум. Тоха остынет, и прикипит, Арс, не бойся. И ты прикипишь. Все же ок, не считая того, что вы мужики.       — Ну, по сути так все и будет. Если не считать, что Антон сейчас на эмоциях, и возможно на тебе и места живого не останется, — Дима надел очки и все снова замолчали.       У ребят постепенно развязался язык, и первое, что они сделали — попросили прощения у Попова. Глаза того наполнились слезами, — никто и никогда не просил у него прощения — но он быстро стер их, а значит и не заплакал.       Смыла да и желания расходиться не было: они все вместе, периодически поскальзываясь на скользкой дорожке и громко хохоча с этого, пошли домой. Каждый думал о чем-то своем и старался забыть эту историю.

***

      Антон шел до дома наугад и курил без единой эмоции, и заглушая все мысли дымом. Было даже все равно, что какая-нибудь подружка бабушки выглянет в окно и спалит его с сигаретой в руках. Глаза расфокусированы и смотрят под ноги, а вокруг — белый шум.       Как будто бы в тело вкололи лошадиные дозу анестезии, и теперь даже если он дотрагиваться до своей руки, то она казалась ему чужой. Вкуса табака он не чувствовал; наверное, если сейчас его облить кипятком — не почувствовал бы. У этого были и положительные стороны: жжение внутри сначала сильно притупилось, потом и вовсе угасло.       Ему не было места нигде. Теперь даже друзей у него не было. Его родственная душа — парень. Тем более до жути бесячий парень.        Хрупкий на первый взгляд, но готовый дать отпор, даже если знает, что ему попадет. В тысячу раз смелее Шастуна: он был готов бороться до последней капли крови за друзей, любовь, семью. С голубыми глазами, которые то блядские, то заботливые и нежные.       И с порезами, которых на теле Попова давно перевалило за сотню. Антону было немножечко жаль.

***

      — Антоша, — встрепенулась бабушка и подскочила с дивана как только услышала хлопок входной двери. — Что это у тебя?       Старушка подошла ближе к внуку и провел рукой по месту пореза. Он тянулся от виска почти до губы. Антон поспешил с оправданием.       — Веткой зацепился. Ба, отстань.       «Ба» действительно отстала, сделал вид, что поверила истории про ветку.       — Кушать будешь?       — Нет.       И в следующую секунду Шастун скрылся в своей комнате.       Он долго думал, но все раздумья сводились к одному вопросу, на который он и сам не знал ответа: «А что дальше?»       Действительно, что?        «Так, Антоха, мы поняли, что ты гей, а твой соул — новенький, что теперь ты без компании, что теперь у Арсения слишком много власти над тобой. Это понятно, но и че дальше? У кого вообще спрашивают в данной ситуации?»       « …У кого-то, кто знает. У кого-то взрослого. И желательно у того, кто не осудит тот факт, что это не девчонка».       «Ебать молодец, и у кого же ты спросишь, идиот? У бабки? Или у отца с матерью, они же настолько пьяны, что даже не смогу тебе ничего сделать. А больше взрослых ты не знаешь».       «Ну почему же никого, есть еще…»       Осознание пришло мгновенно. Антон посмотрел на экран телефона — пять часов, он сейчас уже дома.

***

      Арсения пронзает режущая боль в правой руке, он случайно оставляет какие то каракули в тетради по русскому, и, сморщившись смотрит на запястье, на котором расползается новый шрам. Так больно еще не было. Форма его тоже была новой — если раньше царапины можно было счесть за специально сделанные ножом, то теперь они были рваными.       Опять Шаст.

***

      Павел Алексеевич открыл дверь и удивлённо взглянул, увидев на пороге Антона. Учитель сначала не понимает, какими судьбами его занесло, но внушительных размеров порез ставит все на свои места. Арсений.       — Давно пора, — устало произнёс Паша и отошёл от двери, приглашая Шастуна внутрь.       В дома Добровольского светло, тепло и уютно. В зале раздаются голоса детей, и они выходят поздороваться с неожиданным гостем. На кухне Ляйсан готовит ужин, и что-то приятно шкворчит на сковородке под крышкой.       Антон смущенно прошел на кухню и по указу Павла сел за стол.       — Привет, Тош, — не отрываясь от плиты поздоровалась Ляся.       — З-здравствуйте.       — Какими судьбами?       — Я… я, — Антон на несколько секунд потерялся, а после решительно и на одном дыхании выдал. — Я не знаю, что делать.       — Вот поэтому я и люблю свою работу, — сказал Добровольский, усаживаясь напротив. — Подростковые проблемы, первая влюбленность… Ну, выкладывай.