Одного человека достаточно

             Хуа Чэн несколько долгих мгновений просто молчал, не делая попыток подняться. Он смотрел на Чин Э снизу вверх – положение, в котором «Небо» не оказывалось уже несколько столетий. Холод камней под спиной приятно контрастировал с пульсирующим жаром в каналах ци, но дерзость лиса теперь беспокоила сильнее Медной Печи. Сложно было поверить, что Второй, даже действуя во благо своего Неба, умудрился его толкнуть. Ещё и улыбался.       Чем Хуа Чэну так не нравилась улыбка Чин Э, он и сам не до конца понимал. Но конкретно этот оскал был не настолько раздражающим, как идеально ровная, словно нарисованная дуга, обычно изображённая на лице его (бывшего?) слуги.       Наконец собравшись с мыслями, Третий сел, оторвав спину и голову от светящегося янтаря. Шум ци внутри усилился, но разум всё равно остался относительно чистым. Они переместились к самому входу в ущелье, но вокруг не было ни души — только под руками и ногами Хуа Чэна сияли кабошоны с узорами рун, понемногу, пока ещё скромно и сдержанно, пьющие его ци. Под Чин Э янтарь оставался тусклым, совершенно не реагируя на хозяина Дороги.       Глаза лиса, отражающие в себе силуэт Неба и свет янтаря, казались подёрнутыми пеленой, но в них не было необузданного и хаотичного безумия, свойственного другим: они мало отличались от обычного взгляда этого фанатика после успешного исполнения какого-нибудь особо сложного поручения. Несмотря на боль, он явно был очень собой доволен. Он не собирался бросаться на Небо — он уже воплотил в жизнь навязчивую идею, порождённую смешением безумия Тунлу и его собственных желаний. Теперь он, как цветок нежных объятий и хулицзин, желал узнать чужое желание. Поэтому в одной фразе он смешал насмешку, флирт и провокацию, поэтому всё ещё стоял в шаге от Неба, не двигаясь с места.       — Дай руку, — прочтя чужие намерения, потребовал Хуа Чэн.       Вставать с камней было бы себе дороже, но и смотреть на Чин Э снизу вверх он не хотел, как не хотел он и позволять лису продолжить испытывать боль. Поэтому, как только к нему вновь потянулась чужая рука, Третий беззастенчиво дёрнул лиса вниз, радуясь мелкой мести и на пробу забирая часть чужой, уже искрящейся коготками на концах ногтей, ци. За спиной приземлившегося на колени лиса что-то подозрительно шевельнулось. Даже Чин Э вряд ли знал, почему он становился похожим именно на лиса от переизбытка ци, но это было так с самого первого раза.       Тем временем, даже не поморщившись от соприкосновения коленей с камнями, Второй продолжил неотрывно смотреть на своё «Небо».       Смешавшись с собственной, пытающейся восполняться, ци Хуа Чэна, сила лиса утекла в янтарь. Этот выдуманный в последний момент способ и правда работал. Чин Э впервые переживал это время как полноценный демон, но явно имел шансы избежать худшей участи.       — И чего же ты замолк? — спросил его Хуа Чэн, не впечатлённый снова изменившимся поведением лиса, решившего превратиться в истукана. — Ты, кажется, просил о помощи. Не хочешь уточнить, как именно рассчитываешь её получить?       — Не хочу, — не теряя довольного вида, ответил Чин Э, придвигаясь ближе к чужому лицу, чтобы показать более приличную и, как он знал, сильнее раздражающую Третьего улыбочку. — Небу виднее, насколько я могу злоупотреблять его снисхождением~       К сожалению, даже в невменяемом состоянии Второй был прав в этом суждении: границы между ними определял только Хуа Чэн, в то время как лис был готов с радостью прорасти в любом аспекте жизни «Неба», куда его только пустят.       К сожалению, от перспективы поцеловать Чин Э у Третьего всё же дёрнулся глаз. И всё же, осознанным выбором Хуа Чэна, как единственного, кто сейчас мог мыслить здраво, было повесить на провокацию и воспользоваться предлогом взаимопомощи, чтобы сломать часть стоящей между ними могильной плиты стены. Существовала вероятность, что он страшно об этом пожалеет, но имело смысл поверить в то, что в таком случае Чин Э не откажется сделать вид, будто ничего не произошло.       — Ты ведь прекрасно знаешь, что должно стать лучшим исходом для нас обоих, — вслух высказал Третий своё последнее оправдание.       В отличие от лиса, Хуа Чэну не следовало лишний раз отрываться от поверхности. Вопреки половине своего сознания, он отпустил руку Чин Э только для того, чтобы взять того за волосы у затылка и окончательно избавиться от расстояния между их лицами. Странник Янтарных Дорог и вправду был Бедствием, настоящей катастрофой, чей приход должен был искажать и губить судьбы. Именно об этом думал Хуа Чэн в момент прикосновения к чужим губам. Было загадкой, когда с них сползла улыбка, но её и правда не было. Не желая думать об этом, Третий отнял вторую руку от Янтарной Дороги и также запутал её в чужих волосах, лишая себя части чудом обретённого здравомыслия. Чужая ци потекла в призрачное тело через руки и губы, обжигая сумасшествием и жаром вулкана Тунлу. Это чувство было невероятно легко перепутать с сильнейшим влечением, его хотелось с ним перепутать.       Янтарь под ногами ярко замерцал, но думать об этом уже не хотелось, как и о прочей раздражающе логичной и ограничивающей ерунде. Избавляясь от неудобного положения, Чин Э положил руки на плечи Небу, почти обнимая его за шею. От его рук тоже текли сила и жар.       Именно в этот момент, когда грани между их телами почти стёрлись, Хуа Чэн ощутил нечто странное. Вместо отвращения, которого он ожидал, на него нахлынуло лишь спокойное тепло. Ци Чин Э, хоть и безумная, но насквозь пропитанная его собственными желаниями, оказалась не ядом, а чем-то живым, на удивление приятным. Чужая сила почти не причиняла боли, казалась даже покладистее собственной. Сквозь ощущение ци Третий почувствовал, как лис податливо отвечает на его прикосновение, как дрожь пробегает по телу, как оно напрягается и горит под пальцами. Даже в нынешнем своём состоянии, Чин Э старался лишний раз не обременять собой того, кто уже согласился помочь. Это было не подчинение, возможно, даже не проявление любви, это было то, что Второй делал всегда и для всех. И впервые за долгое время, Хуа Чэн ощутил не раздражение, не ответственность, а какую-то особенную признательность. Это было даже не былое сочувствие, скорее интуитивное признание Чин Э как кого-то на самом деле очень хорошего, без всяких на то причин. В его глазах, лишь изредка открывающихся ради мимолётного взгляда, он видел не «любовь, смешанную с верой», а вполне человечную привязанность: чистую, хоть и искажённую, без примеси похоти или той одержимости, которую тот всегда выставлял на показ. И эта чистота, даже в этом искаженном виде, была завораживающей.       Это не было теми добротой, сочувствием и нежностью, смешанными с отчаянным упорством, за которые Хуа Чэн любил Се Ляня, но это было что-то, что также вызывало в нём отклик, что-то, что заставляло мысли и ненужное, но привычное дыхание меняться. Третий почувствовал, как его собственные губы смягчились, как в его прикосновении появилась нежность, почти трепетная, и в этот момент Хуа Чэн понял, что не хочет этого прерывать.       Испугавшись за собственный рассудок, он замер, быстро проверяя свою же ци. В какой-то момент чужой ци действительно стало слишком много, чтобы её успевал забрать янтарь. Найдя в этом новое оправдание, Хуа Чэн на время отстранил лиса, несильно потянув назад за крупные, но более мягкие, чем прочие, пряди волос у шеи. Предшествовавший этому поцелуй был до крайности спокойным и невинным, всего лишь соприкосновением губ, но именно в этот момент прощания от всё ещё сомкнутых губ Чин Э раздался звук, который бы напряг даже его самого, будь он в здравом уме, до того он звучал жалко. На долю секунды руки Третьего дрогнули, а взгляд его быстро оценил чужое выражение лица. Это была не боль, а нечто незнакомое и странное, похожее на сонное удовлетворение, полуприкрытые глаза лиса всё ещё отражали ярко сияющий янтарь, свет от которого волнами разбегался волнами по другим камням на Дороге.       Чин Э проморгался и снова уставился на Небо. В его взгляде было лишь лёгкое недоумение, а привычную улыбку он так и не вспомнил надеть обратно. Второго явно не отпустило так, как отпускало Хуа Чэна.       Ци быстро утекала из Третьего, и необходимости тратить время, чтобы объяснять свои действия или спрашивать о чужих, он не видел. Понадеявшись на смешанную силу в своих меридианах, Хуа Чэн по одному только желанию избавился от сапог, чтобы усилить контакт с янтарём и ускорить отток ци. Затем он вновь притянул к себе чужое лицо и прикоснулся к губам причины своих фантомных и вполне реальных головных болей, источника сотни проблем и десяти тысяч решений. В этот раз он даже не сомневался в своих действиях. Теперь ци утекала стремительно, даже быстрее, чем поступала, не думая ни о чём. Хуа Чэн первым разомкнул губы и предпринял попытку углубить поцелуй. Ожидаемо, он не встретил абсолютно никакого сопротивления, ответ был пылким, и в поступающей ци появился отчётливый вкус счастья. Только что-то едва ощутимое пару раз мягко задело сбоку его ноги, мелькнув на периферии сознания чёрной тенью. Среди жёлто-оранжевого света Янтарной Дороги оба Непревзойдённых закрыли глаза, решив проигнорировать этот момент.       Поток ци начал ослабевать не скоро — сперва это было едва заметно, но затем стало всё ощутимее и, наконец, Чин Э вздрогнул, невольно подавая сигнал об изменении своего состояния. Его тут же отпустили, но он, всё ещё заворожённый ощущениями, с сожалением опустил голову на плечо Неба, утыкаясь ему в шею. Его дыхание было тихим, но быстрым и глубоким, как у живого.       Замедляя отток сил, Хуа Чэн согнул ноги в коленях. Теперь, без постоянной подпитки, находиться в искусственной Печи стало тревожно. Захотелось даже вновь ухватиться за Второго, чтобы получить ещё ци. К счастью, вскоре Чин Э снова зашевелился. Покопошившись какое-то время, он снял с себя одну из рук Неба и что-то быстро начертил влажным пальцем на его ладони. Чуткий нос демона уловил запах крови какого-то небожителя, но шевелиться, чтобы посмотреть, совершенно не хотелось. Вряд ли лис сделал что-то опасное, но это явно вызвало бы у Третьего новую головную боль.       Янтарь начал угасать, прекратив красть ци. Обессилев от исполнения роли проводника и пережитых чувств, Хуа Чэн вновь растянулся на камнях. Теперь они казались тёплыми и какими-то непонятным образом дружелюбными.       Рядом с его головой коротко прошуршал янтарь, свидетельствуя о том, что хозяин Дороги зачем-то переместился. Рука лиса аккуратно поправила разметавшиеся по камням чёрные волосы Неба. Глаза Второго были спокойными и ясными, его вряд ли гложили настолько же сложные чувства, как те, что преследовали Хуа Чэна. Тем не менее, Чин Э так и просидел без слов у его изголовья до тех пор, пока Третий не заснул.              Серый свет утреннего солнца, искажённого туманом в ущелье, разбудил Хуа Чэна, как ему показалось, всего мгновение спустя. Над ним не было ничего, кроме каменных стен ущелья, тумана и смутного пятна, обозначавшего солнце.       Поднявшись со всё ещё тёплых камней, Третий осмотрелся, пытаясь понять, куда и зачем очередная мысль унесла Чин Э. На удивление, лис просто спал на расстоянии вытянутой руки. Скорее всего, он имел совесть или, может быть, не имел сил смотреть на спящего.       Вспомнив о сути Янтарной Дороги, на которой они так спокойно спали, Хуа Чэн с некоторой опаской взглянул на свою ладонь, испачканную минувшей ночью чьей-то кровью. На ней теперь ярко, как и привычные всему миру одежды Третьего, выделялись так и не высохшие в полной мере кровавые символы, что-то подозрительно напоминающие. Взгляд на янтарь под ногами быстро подтвердил неутешительную догадку. Его временно подписали как камень на Дороге. Из мелкой мстительности Хуа Чэн вновь несильно дёрнул бессовестного лиса за волосы, которые удачно подвернулись под руку.       Чин Э почти мгновенно подскочил и открыл глаза. И как всегда, в них не было ни обиды, ни осуждения, только интерес и удивление. В конце концов, Второй и правда во многом был образцовым хулицзин.       — А без влияния Тунлу у тебя есть совесть? Или ты просто притворяешься? — насмешливо спросил Хуа Чэн, демонстративно сверяя рисунок на руке с рисунком на камнях.       Лис и рад был бы оправдаться, но против такого доказательства ничего поделать не мог, только красноречиво посмотреть на предплечье Неба, где, как он знал, Хуа Чэн и так уже себя подписал кое-чьим именем, причём не временно, а навсегда.