Берлинское небо в гимнастёрке

Шёл дождь. Где-то вдалеке громыхал гром, и из-за его бешеных раскатов чувствовалось, как тревожно сотрясается земля. Шелестов возвращался домой в сумерках. Вымокший и изрядно рассерженный тяжёлым трудовым днём и тем, что свитер под плащом промок и лип к телу; он шагал по лужам твёрдой походкой, жмурясь. Волосы липли к лицу. И вдруг, словно из ниоткуда, в пелене дождя возник мужской силуэт. Он возник прямо перед ним, словно это был просто призрак, решивший напугать человека своим неожиданным появлением. Шелестов ощутил удар в грудь, но какой-то хлипкий и нерешительный. А потом раздалась раздражённая немецкая речь, словно нападавший злился сам на себя. Всё происходило очень быстро, всего лишь в течение нескольких секунд: Андрей ударил набросившегося в живот и, когда тот согнулся от боли, грубо схватил его и заволок в ближайший подъезд. Шелестову показалось странным, что незнакомец не пытался вырваться. В подъезде мужчина хотел ещё несколько раз как следует врезать негодяю, но, стоило ему прижать того, мокрого и задыхающегося, спиной к стене, как внутри всё оборвалось. Это был немец. Тот самый пленный немец «из дома напротив». От переизбытка чувств и эффекта неожиданности голова Андрея просто пошла кругом. Это напоминало алкогольное опьянение, в груди словно разлился жидкий раскалённый металл. — А, сбежавший фашист. Шкура сбежавшая, — прошептал с неожиданной для себя ненавистью Шелестов, упираясь ладонью в стену рядом с головой обескураженного немца. Он вдруг почувствовал свою полную власть над ситуацией. Тот на мгновение замер, а потом снова набросился на Андрея, который быстро отреагировал и вновь ударил мужчину в живот, а затем швырнул на бетонный пол. Немец упал и грязно выругался по-немецки, держась за место удара. Они оба были мокрые и пропахшие дождём. «Всё это безумие», — дрожало в голове Шелестова. Но до чего же это безумие было сладким! Андрея потряхивало от очень сильных, никогда ранее неведомых эмоций. Мужчине казалось, что его душу пронзают тысячи иголок и вместе с этим чья-то нежная рука ласково смазывает её липовым мёдом. Феерия. Чувства на разрыв. «Я могу отдать его… Я должен отдать его», — подумал Шелестов, наклоняясь, хватая немца за плечо и буквально заставляя встать на ноги. Где-то наверху отворилась дверь, послышались задорные голоса. И тогда Андрей суетливо, словно преступник, ещё грубее сжал плечо мужчины и вытолкал его из подъезда. — Иди спокойно, иначе я сверну тебе шею, — выплюнул он по-немецки, испытывая смесь злости, волнения и отвращения. Их спас дождь, который сделал улицы слепыми и превратил редких прохожих в безликие тени. Небо плакало так сильно, что, казалось, решило снести этот город с лица Земли. Они быстро добрались до дома, в котором жил Шелестов. Судьба была благосклонна к этим двоим: поднимаясь на нужный этаж, они не встретили ни одного соседа. И это почему-то принесло Андрею ощущение свободы. Он даже выдохнул как-то ровнее, чище, небрежно убирая мокрые чёрные волосы со лба. Отворив дверь, он буквально зашвырнул в квартиру немца, а после зашёл следом. Он стоял, смотрел на своего гостя и ощущал, как дождь будто бы уже даже проник внутрь него, под кожу, но и он не был способен потушить тот пожар, что вызвало в душе появление этого типа. «Зачем я притащил его сюда? Почему не повёл в милицию?», — подумал Шелестов, медленно поднимая руку и глядя на связку ключей в своей ладони. — Как тебя зовут? — спросил он по-немецки через несколько мгновений. Светлые глаза цвета неба над Берлином были полны страха. Это Андрей отчетливо видел, и ему это нравилось. Он вдруг почувствовал, как его власть становится всё сильнее. Стоило им переступить порог этого дома, как всё стало более интимным и удушливым. Шелестов даже сглотнул, бросая ключи на комод. После этого он двинулся на немца. — Как. Тебя. Зовут? — уже резче повторил он свой вопрос. — Дитлинд… Дитлинд Брахфогель, — пробормотал тот, шарахаясь в сторону. — Ты знаешь, что с тобой сделают? Тебя, сволочь нацистская, расстреляют, — прошептал Андрей, хватая мужчину за руку и с ненавистью нанося удар кулаком по его лицу. Тот взвыл от боли, падая на пол, как подкошенный. Шелестова было уже не остановить. Он грубо поднял Дитлинда и нанёс ещё один удар, потом ещё и ещё. Он бил в лицо, живот, печень, а когда немец падал, пинал его, заходясь в каком-то феерическом восторге и такой же жажде крови, которая уже заливала лицо Брахфогеля и стекала на пол. — Мразь! Скотина! Сволочь! Ненавижу! — с чувством шипел Андрей, снова и снова ударяя мужчину, а потом пиная его. Он вкладывал столько чувств в свои действия, что даже не мог поверить, что действительно делает это. Бить. С ненавистью. С отвращением. Выплёскивать всю ярость. Будь ты проклята, фашистская рожа… Шелестов захлебнулся воздухом и припал спиной к стене. Закрыв глаза, он положил ладонь, перепачканную кровью, на свою грудь. Сердце пыталось расколоть грудную клетку. «Что же это? Что же это? Наваждение?», — думал Андрей. Он никогда не чувствовал ничего, даже отдалённо похожее на то, что творилось теперь. Он и понятия не имел, что умеет так… Так чувствовать. Так бить. Так ненавидеть. Даже на войне он никогда не демонстрировал излишнюю жестокость. И даже на войне он не испытывал чего-то похожего в отношении немцев. Распахнув глаза, словно проснувшись после кошмара, Шелестов уставился на лежащего на полу Дитлинда. Тот тихо постанывал, шевеля пальцами правой руки. Его лицо было залито кровью и слегка отекло от ударов, а под обоими глазами уже проступали синяки. «Надо отдать его милиции. Немедленно», — подумал Андрей. И вместо того, чтобы так и поступить, он отошёл к зеркалу и, глядя на своё отражение, медленно снял мокрый коричневый плащ. Чёрные волосы были влажными и торчали в разные стороны, карие глаза блестели, как у лихорадочного больного, руки были перепачканы кровью. «Неужели это я?». Отбросив плащ и сняв ботинки, Шелестов сел на корточки возле немца. Он никогда не верил в совпадения, но что же есть их встреча, если не оно? Неужто судьба? Было дико думать об этом. — Зачем ты пытался напасть на меня? — тихо, но жёстко спросил Андрей. Дитлинд лишь застонал в ответ, не открывая глаз. — Мне оставить на твоём лице ещё один фингал, чтобы ты стал разговорчивее? — так же негромко продолжил Шелестов. — Я… я… хотел ограбить… тебя… — с трудом отозвался тот, едва размыкая губы. — Мне нужны были деньги. — Деньги нужны? Пуля тебе нужна. Прямо в твоё поганое гнилое сердце, — отчеканил Андрей и, схватив Брахфогеля за плечо, грубо поставил его на ноги, после чего буквально запихнул в ванную. — Морду умой, солдат! И, захлопнув дверь, прошёл на кухню. Схватив чайник, мужчина припал к носику губами и стал жадно глотать воду. «А если он покончит с собой?», — мелькнуло в голове. «Пусть кончает. Это будет лучше всего», — тут же раздался ответ. Шелестов отставил чайник, схватил коробок спичек, потряс его в руке и швырнул на стол. Его трясло и будто бы даже лихорадило. А дождь всё лил и лил, запах репейника, мокрой земли и клёнов струился в открытую форточку. Андрей слышал плеск воды, и когда через несколько минут он, не выдержав, распахнул дверь в ванную, на него вдруг обрушилось понимание, что этот немец — жизнелюбивая тварь. И так просто она не будет с собой кончать. Дитлинд сидел на борту ванны и умывал избитое лицо, подрагивая. На глаза Шелестова попала бритва, лежащая на полочке под зеркалом. Схватив её быстрее, чем мог это сделать Брахфогель, Андрей сжал волосы на затылке немца в кулак и силой развернул его лицом к себе. Так, чтобы тому было максимально больно. — Если ты, мразь, попытаешься напасть на меня, я перережу тебе артерию Ты меня понял? — чеканя каждое слово, выпалил русский, прикладывая лезвие к шее мужчины. — Понял. Я… не буду нападать на тебя, — негромко ответил тот и сморгнул. Он явно боялся. И этот страх бередил душу Шелестова, не давал даже спокойно выдохнуть. Было странно думать, что достаточно одного движения, и Дитлинд грохнется в ванну с алым фонтаном, бьющим из горла. И Андрей понимал, что должен именно так и поступить, но вместо этого он сделал шаг назад и, с трудом отведя блестящий взгляд от Брахфогеля, вышел из ванной, по пути складывая бритву.