Белая бабочка

      Пышная хозяйка трактира, до этого относившаяся к ним с подозрением, добродушно смеялась, подпихивая свою дочь в бок. — Вот же дурной мальчишка, а? Тебя да в видные невестки! Уже гуляет с омегой, а юбки не упускает! — Что вы, не будь я занят, обязательно бы попал в толпы желающих жениться на вашей дочери!       Хозяйка хохочет ещё громче, а её дочь пунцовеет, отворачиваясь. — Давайте вы заберёте эту вредину, а я буду заботиться о вашем омеге? Сил у меня уже нет на эту зануду! — мальчонка лет четырнадцати показывает язык, на возмущённый взгляд сестры. — Ишь окаянный, ещё не дорос на омег заглядываться, а ну кыш, — машет на сына полотенцем хозяйка. — А вот и вырос! Я вот сильный какой! Завидный жених! — Мелковат ты для завидного жениха! — кричит его сестра, закрывая смущённое лицо руками, оглядывается на Тарталью.       Тарталья смеётся, когда мальчишка возмущается в ответ. Такая идиллия напоминает ему о его семье, оставшейся в далёкой Снежной. Далёкий дом, где половину года бушует холодная метель, а другая половина радует удушливым жаром. Родина, с глубокими белыми сугробами и морем зелени. — Спасибо за еду и тёплый приём, хозяйка, пойду кормить моего забывчивого омегу. — Ох, корми его побольше, он у тебя такой худой, смотреть тяжело. Ручки-то какие тонкие, ножки-то! Омега должен быть пышным, чтобы суметь вынести здоровых детей! — Ха-ха, спасибо, хозяйка.       Возвращаясь в комнату, Тарталья находит Альбедо там же — за столом, за кипой бумаг. Он пишет быстро, делает пометки, оставляет небольшие рисунки. Даже несмотря на скорость, его почерк остаётся таким же красивым. — Альбедо, поужинаем?       Альбедо дописывает, откладывает карандаш в сторону, потягивается, его рубашка натягивается, собираясь в складки в прогибе спины, поворачивается к нему. Присаживается рядом, принимаясь за еду. Без перчаток можно было любоваться на его тонкие пальцы. Альбедо действительно выглядел маленьким и худым, хрупким, как цветы сесилий, что росли на вершинах склонов, под жестоким ветром. За обманчивой хрупкостью крылась сила, непоколебимое спокойствие и знание. Он был очарователен в этом. Было ли то его ошибкой — позволить любопытству завести себя настолько далеко? — Ты пялишься, — отмечает Альбедо, даже не повернувшись. — Просто любуюсь, хозяйка говорит мы отличная пара. — Мне показалось, что её дочь тебя привлекла больше, — Альбедо улыбается уголками губ. — Агх, как же так, теперь я плохой муж. — Да, не повезёт твоему партнёру, каждого привлекаешь.       Тарталья опирается на ладонь, скрывая улыбку. А его, Альбедо, он тоже привлекал? Этого очаровательного парня, который с такой стойкостью противостоял Архонту. Вспомнив Моракса, Тарталья едва кривится, вспоминая о их работе. — Гончие разрыва — как много ты знаешь о них?       Альбедо ловко накручивает лапшу на палочки, что Тарталья снова вспоминает своё неумение ими пользоваться. — Не так много. Их резкое появление в Мондштадте, вероятно, было связано с проблемами артерий. В Вольфендоме и округе рядом, — Альбедо на мгновение осекается, крепко сжимает палочки, но продолжает не дрогнувши, — их влияние было сильнее, чем в остальных частях региона, поэтому дух Борея даже после смерти может оставаться там. Я не успел собрать достаточно информации, но их способность разложения очень сильна и опасна. — Цуруми значит… Туда не просто попасть, все просто отказываются, называя его проклятым местом. Оно даже находится далеко от всех островов Инадзумы. — Это будет очень опасно, — Альбедо посмотрел ему прямо в глаза, — ты должен усмирить свой пыл к сражениям. Ты должен понимать, что к отделению острова приложила руку сама Электро Архонт. — Не можешь победить заразу, ограничь её распространение. Похоже это ей удалось. Но раз они появились в Мондштандте, разве не должны были поселиться на остальных островах Инадзумы? Разложение — это похоже на яд? — Это похоже на проклятие. Как они появились в другом регионе для меня загадка. Спасибо за еду.       Проклятие? Тарталья передёрнул плечами, вспомнив о грязном наследии. Пришли ли эти твари из глубин самой Бездны? Того тёмного и проклятого места, из которого едва ли можно было выбраться живым. В котором обитали насколько сильные монстры, что мурашки бежали по телу. Было ли то её наследием? — Я знаю, что ты не умеешь пользоваться палочками, мог и не прятаться.       Тарталья смущённо и нервно хохочет. — Так я и не скрывался, мой дорогой учёный.

***

      Тома кладёт идеально выглаженный костюм Аято на лавку. Объявление помолвки главы клана было неожиданным. Ещё более неожиданной оказалась невестка — простая учёная, чужестранка, а не дочь другого влиятельного клана. Поднявшееся было волнение и возмущение подавила сама Сёгун, что вызвало недобрые слухи среди народа. Инадзумцы очень трепетно относились к своим традициям, наследованию, церемониям — следовать правильному порядку, соблюдать указания — делать всё правильно и как принято. Иностранцев здесь не любили, как и Тому — ему пришлось долгое время трудиться, чтобы заслужить признание всех в клане, а вот за его пределами… Уважение оказывалось лишь из-за именитого клана Камисато. Для всех он оставался лишь чужеземцем на чужой земле. И из-за множества глаз, Тома не мог посрамить клан, отнёсшийся к нему с такой добротой.       Аято выходит в нижнем одеянии, приглаживая влажные кончики волос. Могущественный и умный глава клана, который ещё в юном возрасте смог принять пост главы и не потерять его. Это вызывало уважение и заставляло многих терять голову. Красивый и статный, умный глава клана — по нему вздыхали многие омеги других кланов. К нему не раз сватались, но получали мягкий и твёрдый отказ. И это лишь усиливало желание заполучить его, Тома не раз слышал, как незамужние омеги обсуждали его как самый лакомый кусочек. Не только власть, но и сама его аура альфы привлекала. Тома, признаться, был более насторожен. Глава его… пугал. Это не отменяет всей его преданности и благодарности, но его чуйка, выработанная за долгие скитания на улице, порой кричала об опасности. Он верил, что Аято не навредит ему, но чувство настороженности никогда не покидало его. Ему было намного комфортнее с Аякой, которая пусть и тоже была альфой, в которой с каждым годом более выражено проявлялись черты брата, не вызывала в нём такого чувства. — Список встреч на сегодня.       Аято кивает, забирая бумаги и всё просматривая. Быстро выцепить всё главное и придумать план — ум господина не мог не восхищать. — Встречу с Изанами перенеси на три дня, этот брюзга должен понимать своё место. — Хорошо. — Как там наши гости? — Благополучно, после ужина с вами провели всю ночь в своих покоях. — Гм. Отлично. Как тебе они?       Тома замялся, не зная как ответить. После инцидента с Итэром он чувствовал себя не в своей тарелке. Омега оказался неожиданно сильным. Был ли он смертным? Может, он был адептом? У них и участь схожая — под конец жизни сходить с ума. Впрочем, Тома не так много знал об адептах, лишь небольшие отрывки, дошедшие до их островов, что после обрасли множеством баек. А Властелин Камня… Пугал, не иначе. Он ревностно, подобно своей истинной драконьей форме, охранял супруга. Одно неправильное движение и ты будешь стёрт в порошок. Или превращён в каменную глыбу? — Властелин камня впечатляет, как и подобно Архонту. А его супруг… подтверждает слухи о его болезни. — Соглашусь. Он больше похож на красивую куклу, чем человека.       Аято начинает переодеваться и Тома может лицезреть крепкое и подтянутое тело. Каждодневные тренировки оправдывали себя. Его необычный костюм представлял новый стиль тонби, который совмещал в себе элементы инадзумы и других регионов. Он сохранял несколько слоёв кимоно и при этом подчёркивал фигуру тела. Подобный стиль становился популярен среди богатых и молодых членов кланов. Тома всегда помогал Аято с одеждой, это было его обязанностью как слуги. И тем более страннее он чувствовал себя, когда во время этих утренних дел Аято смотрел на него дольше и с большим вниманием. — Замечательно, как и всегда. Приступим к делам. Ты всё так же остаёшься рядом с нашими гостями. — Да, господин.

***

      Итэр смотрит на маленькие белые цветки. Они должны быть больше и без жёлтой сердцевины. С большими белоснежными лепестками, красиво лежат в светлых волосах подобно заколке. У них была такая такая странная особенность, после срезания они медленно каменели, лепестки теряли прежнюю бархатность и они застывали навечно, не увядая. Как настоящее сокровище, как заколка в волосах. Блестели как драгоценный камень на солнце в светлых волосах… — Итэр?       Он оборачивается и замирает. Сердце обмирает и стучит как бешенное, отдаваясь в ушах. Холодно. Страшно. Горько. Светлые волосы. — Лю…       Голову пронзает острой болью, он кричит, сжимая собственные волосы. Кто… Почему… Она? Холодные ладони закрывают его лоб и глаза, чужой голос льётся в уши, резонируя по всему телу. Он не должен этого знать. Он не должен вспоминать. Он должен это забыть. Но ему нельзя забывать о своих грехах! Он не должен быть здесь! Он не должен был этого делать! Он не мог убить свою се…       Гуй Чжун напугано смотрит, как Чжун Ли вырубает Итэра и как тот обмякает на его теле. Как по омеге бегут жёлтые линии, будто заключая. Она хочет закричать, но прикусывает щёку изнутри. Она не должна показывать, что понимает. Моракс сжимает его запястья, на которых появляются широкие жёлтые линии и исчезают. А после, даже не обращая внимания на неё присутствие, кусает в шею. Она запрещает себе отворачиваться, видит, как энергия течёт по чужому телу. И закрывает лицо рукавом. А спустя какое-то время, не поднимая лица, спрашивает: — Чжун Ли, Итэр в порядке?       Моракс отвечает не сразу, шуршит ткань и топот. — Ему нужно помочь, он адепт, они все впадают в безумие. Я лишь хочу, чтобы он пробыл со мной рядом чуть дольше. Прости, что так рано покидаем тебя, мы вернёмся, обещаю, — и стук закрытой двери.       Гуй Чжун поднимает голову, скрипит зубами. Ему её не обмануть. И эти слова, они не были словами человека, который влюблён.       Я не позволю тебе ускользнуть от меня. Я не разрешал тебе вспоминать. Ты никогда не вспомнишь себя и не обретёшь свою волю. Ты навсегда останешься подле меня и не посмеешь исчезнуть.       Это были слова одержимого безумца.