Белая бабочка

— Ты просто идиот! — Прости. — Я же говорил, я же предупреждал, зачем ты туда полез?! — Прости. — О боги, взбалмошная муха!       Альбедо вливает эликсир за эликсиром на рваную рану живота Тартальи. Рыжий мутно видит светлые волосы своего напарника, слышит его обеспокоенный, строгий голос. Действительно, к вожаку гончих следовало идти позднее, но так ли много у них есть времени? — Не смей умирать, Аякс!       Имя, данное ему матерью, имя, которое знали единицы. Альбедо звал его по имени так редко, а хотелось, чтобы говорил его постоянно. — Я не… собираюсь умирать… Аль… — Не отключайся! Аякс!       Их первая встреча была на Драконьем Хребте, в месте, отдалённо похожим на его дом. Драконий хребет, такой холодный, с жестокими ветрами и переменчивой погодой не был похож на благодатный и тёплый Мондштадт. Будто вырос здесь по нелепой ошибке. Или наоборот, нынешний Анемо Архонт заключил на этой горе все холодные ветра, некогда гуляющие по всему региону. И двое людей на одинокой горе, в месте, которое будто было любимо каждому по особой причине.       Тарталья прибыл на Драконий хребет не по какой-то особой причине. Опуская останки древнего дракона, расследовать которые уже пытался отряд к которому его отослали, но их исследования, к сожалению, почему-то терпели крах, на хребте Тарталья ощутил как скучает по родине, на которую пока не было вариантов вернуться. И всё же, кутаясь в шубу, ощущая пробирающий до костей холод и прикрывая глаза от снега, сияющего на солнце, он чувствовал себя счастливым. Выдыхая облачки пара, с каждым шагом погружаясь в снег по колено, он будто встретил кусочек дома. Словно сейчас закричат Антон и Тевкр, валяясь в снегу и делая снежных ангелов, а Тоня будет шипеть им не валять дурака и подниматься, а то, не дай Архонты, простынут. Но гора хранила молчание, сверкая туманным пиком.       Выдыхая, Тарталья останавливается на краю камня. Небольшое озеро впереди сияло кромкой воды. К сожалению Чайлда, морозы на хребте не были достаточно суровы, чтобы заморозить озёра и реки достаточно хотя бы для подлёдной рыбалки. Лишь жалкие, небольшие и хрупкие льдины, рассыпающиеся при попытке на них встать. Тарталья думал, что может ближе к сердцу горы ему улыбнётся удача, но даже здесь она отвернулась от него. Зато рядом оказалась небольшая свора хиличурлов и он присел, задумавшись. Тогда же заметил человека в отдалении. Тот был в белом, сливаясь с рельефом и оставаясь незамеченным. Тарталья прищурился и улыбнулся, разглядев перед незнакомцем мольберт. — И кого же могло заинтересовать столь странное занятие?       С громким кличем, привлекающем внимание хиличурлов, он бросился вниз, будто орёл к добыче. Пара хилых и безмозглых хиличурлов не были для него проблемой. Иногда его даже поражала глупость этих животных, что никогда не пытались убежать и всегда встречали смерть в бою. Или могло стать примером для подражания. Смерть в бою — это честь. Пиная чёрную тушу, он взмахивает клинком в воздухе, крича: — Йо, гражданин! Успели зарисовать моё мастерство?       Чужеземец стоял рядом с мольбертом, молча взирая на него сверху вниз и даже не пытался убежать. Усмехнувшись, Тарталья проворно подобрался к незнакомцу ближе, такие мелкие сугробы едва ли могли сравниться с теми, что были на его родине. Светловолосый иностранец был значительно ниже него, бледный и с огромными глазами точно то озерцо с льдинами. — Как же занятно, чем вы тут занимаетесь?       Тарталья небрежно схватил картину с мольберта, пачкая края кровью. На белом полотне был рисунок углём, те самые хиличурлы. — Вы так резко появились, а ведь я почти закончил, — заговорил незнакомец прохладным тоном. — Неожиданности в жизни случаются, может, хотите сразиться?       Тарталья потряс картиной в воздухе. Рисунок вышел прекрасным, едва ли хозяин даст ему пропасть. Наверняка он пробыл здесь много часов, занимаясь работой. — Я не поклонник сражений. Это только набросок, можете забрать себе, я как раз успел запечатлеть вас.       Чужеземец отвернулся, пробираясь к дороге, а Тарталья вновь повернул картину к себе. Вглядываясь внимательнее, то что он при первом взгляде принял за дерево на краю, в действительности оказалось человеком с длинным шлейфом шарфа. И он так быстро это нарисовал? — Хо, а я вас недооценил, так быстро и хорошо рисуете, кто вы?       Тарталья обернулся, но человека и след простыл. Проморгавшись, Тарталья улыбнулся и втянул воздух носом. Какой же забавный человек.

***

      Раздражение билось в виски, отдавало грохотом в уши, руки чесались от желания взять в руки хотя бы меч. Итэру хотелось оттолкнуть руки Моракса, заплетающие ему косу. Его дорогой возлюбленный вызывал в нём злость. Разве так должно быть? Они мужья, поклялись друг другу в любви и верности, связаны крепкими узами. Моракс гладит его по спине, берёт его руку и подносит к своим губам, целуя костяшки: — Ты столь запутан и сложен, мой любимый. И это мне нравится в тебе.       Картина его мира будто разбита, но осколки не рассыпаются. Они надёжно склеены, держутся друг за друга крепко, не желая разбиваться. Что скрывалось за этой разбитой картиной? Может его задняя сторона исполосована на лоскуты, краска посерела и осыпалась, но художник всё продолжает грунтовать новый холст, наносит на него всё больше слоёв краски, перекрывает всё прошлое плотными мазками, обманывает смотрящих. — Вчера… Никто не пострадал? — Нет, душа моя, я был рядом. Мне жаль, что пришлось поступить с тобой столь грубо.       Итэр поджимает губы, скомкивает простыни в кулаке. Адептам, на заре своей жизни, суждено самой судьбой терять разум и впадать в безумие. Итэру страшно, так страшно, что он снова может кому-то навредить. Снова кого-то убьёт, не в силах держать это безумие, этот гнев, эту ненависть в узде в своём сердце. Ему бы пасть на колени и умолять великого Архонта лишить его жизни. Не было ли слишком жестоко просить о подобном возлюбленного? Моракс сдерживает эту болезнь, он желает провести с ним ещё немного времени рядом. Разве можно винить его за это? — Спасибо, что остаёшься рядом.       Итэр гладит Моракса по ладони и дарит ему вымученную улыбку. Моракс утягивает его в объятья, нежно гладит по волосам, баюкает. — Спасибо, что прощаешь мне мою жадность.       Едва ли можно сдержать её, свою жадность к возлюбленному. Прячешь его в ларец своего сердца и нежно лелеешь, как самую сладкую награду. Не можешь отпустить, утопая в чужих глазах и словах, которые могут вознести на саму вершину мира. — Ты моя бесконечная звезда, эфемерная нередко, любовь моя, я люблю тебя и буду любить вечность.       Моракс поёт ему тихо, по телу бегут приятные мурашки от слабого гео резонанса. Он поёт ему свои дорогие тексты, они льются спокойной водой, омывая его душу, успокаивая разрозненные чувства. Пока его бурный поток эмоций не превращается в тихий и умиротворённый оазис. — После свадьбы мы сразу вернёмся домой? — Скучаешь по дому? — Да, — Итэр улыбается, сжимая руки Моракса крепче, — надеюсь о саде хорошо заботятся, а Инь не скучает без меня. Ох, всё-таки мне не хватает партий в шахматы с Нин Гуан, надеюсь в этом году мы снова сможем увидеть её «бумажные снежинки» — торговцы становятся такими забавными, завидев их. О, а дорогая Кэ Цин всегда такие страшные лица строит, встречая нас, по ней я определённо скучаю. — Нефритовое равновесие довольно… своенравная.       Итэр смеётся, смотрит на лицо Моракса и сбивается. Хитро улыбается и тянется в привлекательным губам.       В лицемерном мире всё построено на лжи. В лицемерном море их никто не услышит, падают на дно, но всё пытаются тянуться выше. Что скрывалось за картиной, краски которой были чужой кровью, грунт чьей-то плотью, а мольберт треснул под натиском желания.

***

      Тома зажёг фонарь, скинул верхнюю одежду и присел рядом с зеркалом. Взъерошил волосы, рука замерла у повязки. После вступления в клан Камисато, он никогда не снимал её на людях. Первая повязка была обычным куском ткани, которую повязал ему Аято. Она до сих пор хранится в шкатулке в самом нижнем ящике шкафа. Тома снял повязку, коснулся шрама-печати. Преступник. Действительно, кем бы он стал, если бы Аято не протянул ему руку помощи? Удача, впервые обернувшаяся к нему лицом, спасение.       Мутный, почти забытый образ отца теперь похож на дымчатого призрака, рукой проведи и исчезнет. Но для мальчишки, в жизни которого отец пробыл недолго, он ещё сохранял какие-то чёткие черты. Мать Томы часто болела и отец отправился в Инадзуму за лекарствами, ему хотелось так думать. «Мы все живём в большом водовороте судьбы, она играет с нами, как с маленьким корабликом, даёт трудности чтобы закалить и даёт надежду и силы, когда они нам нужны» — говорила его матушка, когда болезнь одолевала её особенно сильно. Мама, его хрупкая и нежная мама, которая любила его, рассказывала много разных историй, мастерила для него игрушки, сушила цветы, собирая из них обереги, его любимая и добрая матушка, так и не дождавшаяся лекарств отца, умерла. Монахини из собора сожалели, проводили церемонии чётко, привычно. Из родственников оставался только исчезнувший отец, и что ему было делать, как не отправиться за ним?       На корабль его взяли как работника, денег не было, они все ушли на лечение матери. Когда они попали в ужасный шторм, Тома думал, что ему в любом случае было уготовано отправиться в след за матерью. Когда очнулся на берегу чужой страны, с оберегом матери, который не забрало море, думал, что судьба благоволит ему встречу с отцом. Только другая страна не была похожа на его дом. Чужбина, смеясь, пылко хлестала его по щекам. Иностранцы были чужаками на чужой земле, а безродного и бездомного мальчишку шпыняли как дворовую собаку. Отца в Инадзуме не было, за работу, даже самую тяжёлую, платили так мало, что не хватало на хлеб. Жил, как самая настоящая бездомная собака, с которыми и сдружился. Животные — единственные, кто всегда был ему рад. Им было не жаль отдать последнюю краюху хлеба и после мучаться от боли в животе. Единственная радость — рыбы в водах Инадзумы полно, что давало ему возможность встречать новое утро.       Тома всё ещё надеялся встретить отца, Инадзума большая, а он один. Но и эта надежда таяла, поглощаемая отчаянием. Так он связался с преступниками, ему нужно было выжить. Кражи и разбой, нападения, чем больше проходило времени, тем уверенней он был в мысли, что это не для него, не такой жизни ему желала мама. И Тома собирался уйти, после последнего задания от некоего господина, желавшего получить документы одного клана. Предлагаемая сумма была большой, его доли хватило бы на новую жизнь. Только дело с крахом провалилось и он оказался в сегунате. Клеймённый преступник, гнить ему за решёткой. В тюрьме он и встретил Аято. Было трудно поверить, что такой молодой юноша уже являлся главой целого клана. В тёмной котомке камеры он сидел на жёсткой кровати, шрам болел и кровоточил. — Хочешь начать всё заново?       Парень за решёткой был спокоен, как гладь воды. Тома скривился от вопроса и поджал губы. — С этим, — он указал на лоб, — тебе хорошей жизни не будет. К тому же, иностранец. Так что, хочешь служить мне? — Что? Служить тебе? Посмеяться над мной решил?       Молодой господин улыбнулся, подошёл к решётке ближе. — Меня зовут Аято, глава клана Камисато. Я могу помочь тебе взамен на беспрекословную верность. — Такой молодой и уже глава клана? — с неверием насторожился Тома. — Хм, верно, молодой глава клана. У меня много врагов, мне нужны помощники. — И ты решил, что для тебя чужестранец преступник хороший выбор? — фыркнул Тома. — Да, — Аято постучал по решётке, — разве я для тебя не лучший выбор? Твоего отца нет в Инадзуме.       Тома вскочил, кинулся к решётке, зашипев: — Откуда тебе это известно?! Что ты знаешь вообще? — Я знаю многое, Тома. Мне даже немного жаль тебя, ты столько страдал. Твоя мать умерла, ничего не оставив, а отец, заработав денег, сбросил вас как лишний груз. Ты бродяга в чужой стране, у которого за душой ничего, кроме позорного клейма преступника.       Тома бьётся руками о решётку, ругается, не дотягиваясь до одежд отошедшего парня, пронзает богатого господина взглядом полным ненависти. Что мог знать о нём этот инадзумец, живя хвалебной жизнью под крылом родителей? Едва ли он знавал дни без еды или дома, окружённый слугами и любовью! — Не смей так говорить о нём! Что ты вообще знаешь?! Проваливай отсюда!       Аято выкручивает ему руку без жалости, что Тома оказывается прижат к решётке лицом шипя от боли. — Глупый мальчонка, — Аято посмеивается, продолжая, — твой отец был картёжником и пьяницей, который жил за счёт твоей матери. Конечно, ты был ребёнком, откуда тебе было знать. Добрый отец, пусть и пребывавший в алкогольном бреду, всё ещё оставался для тебя отцом. Когда твоя мать больше не могла приносить ему деньги, зачем ему было оставаться рядом с бесполезным мусором?       Аято отпускает руку Томы, всматриваясь в его глупо-озадаченное лицо. — Твой отец, этот карточный шулер, обанкротил какого же глупца и уплыл в лёгкую жизнь даже не думаю о больной жене и маленьком сыне. — Нет… он не мог… ты врёшь! Он же… — Он что? Обрёк твою мать на смерть, а сына бросил на произвол судьбы?       Тома сполз на пол камеры. Надежда, слабо тлеющая в сердце, была потушена. До сих пор он выживал только благодаря этой надежде. Этому маленькому огоньку впереди. Проклятая судьба снова опрокидывала его на самое дно. Аято опустился, взглянул на его лицо и спросил: — Что ты думаешь? Готов начать всё с начала, посвятив свою жизнь мне?       Промаргиваясь, Тома кладёт повязку на стол. В те времена ему действительно дали надежду и силы жить снова. Он обрёл не только новую жизнь, но и семью, ради которой был готов на всё. Дверь комнаты с шумом открывается, закрывая клеймо рукой, Тома испуганно оборачивается. На пороге, наклонившись в бок стоял Аято, Тома поднимается. — Господин! Вы в порядке? — Тома…       От Аято пахло алкоголем. На встречах Аято не редко предлагали выпить, но глава клана никогда не напивался. Даже Тома, за столько лет службы видел его пьяным всего пару раз и это происходило когда случалась какая-нибудь неприятность. — Боже, почему вы так пьяны, го…       Аято притянул Тому за одежду к себе. Под сверкающим взглядом Тома стушевался, отведя взгляд. Аято рыкнул и уткнулся в его шею, Тома обмер, чувствуя злость в распространяемой ауре альфы. Прикинув в уме, с облегчением отметил, что для гона главы рано. — Тома, ты такой… идиот.