Schwagenwagens family

Рука адски болела. Он менял старый бинт, буро-алый от крови, на новый. Вчера отец разозлился всерьёз. Даже хуже, чем в прошлые разы. Себастьян был по уши в своих мыслях, пытаясь понять — зачем Лидия его подставила? Она ведь сестра. Он думал, что наконец-то в этом доме у него появился родной человек. Что теперь она перестанет быть просто отцовским подобием. Дурацкая наивность. Этого никогда не будет. Он никогда ещё так не ошибался. Сестра сдала его с потрохами. Она знала, насколько эти записи важны для него, — и всё равно рассказала отцу. Она ведь папина любимица. Такая же, как он! И готова на всё, чтобы оставаться ею. Хватит строить воздушные замки — ничего не изменится. И он ничего не сможет изменить. Надо принять реальность такой, какая она есть. Он больше не должен что-либо предпринимать, иначе… Всё! Довольно. Детские игры закончились. Невольно в памяти всплыла вчерашняя сцена. За окном уже стемнело, когда в его комнату ворвался отец. На его лице было что-то странное — то ли злоба, то ли ещё что-то. Себастьян пытался это прочитать, но не успел: отец начал говорить. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил Густав с явной претензией. Себастьяна будто окатило холодной водой. Он не понимал, к чему вдруг такие вопросы. — Нет, отец, — коротко ответил он. — А должен? Густав оскалил зубы и зарычал: — Да, должен. И ты прекрасно знаешь что. Нет. Не может быть. Он не мог узнать, разве что… Нет, она бы не посмела. Это очередная манипуляция. Не попадайся на его крючок, Себастьян. В мыслях сказал он себе. — Я… п-правда не знаю, о чём ты, — нервно проговорил он. — Ох, разве? — холодно отозвался Густав. Отец резко схватил его за руку, притянул к себе, затем вцепился в плечи и поднял так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Никогда прежде Себастьян не видел у него такой разъярённой, багровой физиономии. Даже в тот первый раз, когда всё открылось, Густав выглядел мягче. Это было хуже. Гораздо хуже. И он знал — забудет это только в могиле. Следующим движением Густав метнул сына, словно тряпичную куклу, в шкаф. Глухой удар, скрип открывшихся дверец, и Себастьян оказался на полу. Тень отца накрыла его, будто плотная завеса. Он поднял голову, с трудом удерживая слёзы. Внезапно — резкий удар ногой в живот. Острая, жгучая боль прошила всё тело. Где-то снаружи будто доносились крики, в окно что-то мелко стучало, но Густав не обратил на это ни малейшего внимания. Себастьян вскрикнул, хватая ртом воздух. Ещё один удар. — Отец… прошу! — выдавил он сквозь боль. Но Густав словно не слышал. Ещё один удар. — Прекрати… Папа! Это слово пронзило комнату, будто выстрел. Густав замер. Внутри него, казалось, что-то щёлкнуло. Себастьян, дрожа, поднял взгляд — и увидел странное выражение на лице отца: одновременно испуганное и… раскаявшееся. Словно он только сейчас понял, что делает. Тело Себастьяна горело от боли. Он попытался встать, но смог лишь подняться на четвереньки. Приступ кашля сотряс его, и, поднеся ладонь ко рту, он увидел алые пятна крови. Густав вновь натянул на лицо привычную горделивую маску. Жёстко ухватил сына и рывком поставил на ноги. — Так что, ты так и не вспомнил, о чём должен рассказать? Себастьян стоял сгорбившись. Каждое движение отзывалось болью, но он всё же пытался выпрямиться — не хотел ещё больше раздражать отца. Он был вымотан, раздавлен, и не знал, с чего начать. — Лидия… — тяжело выдохнул он имя сестры. — Да. Она всё рассказала. Так что я всё знаю. Эти слова оглушили его. Значит, и Лидия… Он надеялся, что она хотя бы на его стороне, что не ненавидит его. А она солгала. Предала. Сдала с потрохами. — Я… она… — он пытался подобрать слова, но в горле встал ком. Слёзы брызнули из глаз — от боли, от обиды. — Вдох-выдох, Себастьян, — неожиданно спокойно произнёс Густав. — Присядь. Вижу, тебе тяжело. От этой внезапной мягкости у него по спине пробежал холодок. С каких пор отцу есть дело до его состояния? Но он подчинился и сел. Чтобы хоть как-то оправдаться, Себастьян выдавил, что Лидия сама приносила ему листы. Перед уходом Густав лишь бросил: — Женщинам никогда нет веры. — И с глухим стуком захлопнул за собой дверь. От своих мыслей его отвлёк Рофт — открыл дверь и позвал Себастьяна на завтрак. Проходя мимо комода, юноша взял таблетки. Он спустился на первый этаж и зашёл в столовую. Каждый шаг отдавался болью. Как обычно, его сопровождал дворецкий. Члены семьи сидели на своих местах. Мать, как всегда, оставалась отстранённой. Отец, на удивление, был в приподнятом настроении: спокойствие, удовлетворённость и даже лёгкая радость играли на его лице. На губах — едва заметная ухмылка. Лидия же выглядела подавленной: угрюмый взгляд упирался в пустую тарелку. Этот взгляд Себастьян знал слишком хорошо. Когда он сел, краем глаза заметил бинт, выглядывающий из-под её рукава. Ты это заслужила, стерва, — мысленно проговорил он. Дворецкий принёс завтрак и разложил еду по тарелкам. — Сегодня замечательный день, не так ли? — радостно проговорил Густав. Себастьян не мог понять, это очередная уловка или отец действительно в хорошем настроении. Молчание нависло над столом, гнетущее, тяжёлое. Никто не знал, стоит ли что-то сказать или лучше промолчать. Внезапно раздался тихий голос матери: — Ты прав, дорогой. Себастьян налил в стакан воды из графина, достал из флакона таблетку, закинул в рот и запил. Он уже собирался приступить к завтраку, как отец окликнул его: — Подожди. Открой рот. Себастьян подчинился. — Подними язык. Да, вот так. Ешь. По всей видимости, отец знал, что Себастьян долгое время не принимал таблетки, а прятал их под язык. Не успев они раствориться, он под видом вытирания рта салфеткой выплёвывал их — вряд ли кому-то придёт в голову копаться в грязной ткани. Об этом он тоже писал в своих листах. Когда Лидия начала приносить ему бумаги, он перестал принимать нейролептики. Они затуманивали рассудок, убивали мысли, а вместе с ними — его индивидуальность. Но сейчас он не возражал. Мысли всё равно было некуда выплеснуть, а держать их в себе становилось невыносимо. Уж лучше забыться, чем окончательно сойти с ума. — Себастьян, — вновь неожиданно спокойно обратился Густав. — Помнишь, мы сегодня едем к врачу на двенадцать? Юноша удивлённо взглянул на него: — Разве сегодня сеанс у доктора Ганса? Я думал… — Нет, — перебил отец. — Мы не к доктору Гансу. Ты вчера вечером упал с лестницы, и мы едем на медосмотр. Ты забыл? Я уже записал тебя. Частная клиника, всё как положено. Себастьян хотел бы возмутиться от такой наглой лжи, но таблетки уже начали действовать, притупляя острые углы раздражения. Слова отца просто легли на сознание, как данность. — А, да… — тихо произнёс он. — Точно. Благодарю, что напомнили, отец. — О Господь, помилуй! — взмолилась мать. — Надеюсь, ты не сильно ушибся? — С ним всё в порядке, — хрипло ответил Густав. — И на осмотре это подтвердят. — Да, мам, не переживай, — поддакнул Себастьян. Мать вздохнула с облегчением, но взгляд Лидии был полон недоверия. Она наверняка понимала весь этот фарс, отцовское притворство и мнимую заботу. Впрочем, какая разница. Ей нет до него дела — как и всем. Должно быть, даже злорадствует. Всё равно. После завтрака отец неожиданно сказал Себастьяну идти в комнату — даже без сопровождения дворецкого. Юноша послушно поднялся и сделал, как велели. Он лёг на кровать и уставился в потолок. Ни одной внятной мысли. Только пустота, вязкая и глухая. Всё равно. После завтрака отец сказал Себастьяну идти в комнату — даже без сопровождения дворецкого. Юноша так и сделал. Лёг на кровать. В голове — пустота. По-барабану. Он не знал, сколько времени так пролежал, прежде чем перевёл взгляд на портрет родителей, на высокомерный взгляд Густава. Тут он задумался о резкой смене поведения отца. Неужто он сожалеет о вчерашнем? Да нет, бред. Отцу никогда не было до него дела. Интересно, а его собственный отец — насколько сильно избивал? Было ли это хуже, чем то, что он сам делал со своими детьми? На мгновение Себастьян представил Густава маленьким испуганным мальчиком, а себя — на месте деда, чей портрет висит в отцовском кабинете. Говорили, что он чем-то похож на него. В воображении он взял линейку, встал перед маленьким отцом. — Руку, Густав! — удар по запястью. — Теперь прочувствуешь, какого это! Ты ничтожество! Жалкий закомплексованный червяк! Недостойный! Позор семьи! — слова сопровождались новыми ударами. Картина сменилась: отец вновь юноша, прикованный к кровати. Себастьян стоит с бейсбольной битой и видит в его глазах страх. Наконец-то. Кто сказал, что месть не может быть сладкой? Пусть это и воображение, но оно словно наяву! От размышлений его отвлёк Рофт, открыв дверь. — Выходите, сэр Себастьян. Машина уже ждёт. И ваш отец тоже. Неужто он так увлёкся мыслями, что потерял счёт времени? Как могло пройти уже три часа? Или он задремал? Странно. Неужели эффект таблеток так быстро прошёл? Юноша поднялся с кровати, поблагодарил прислугу и направился на первый этаж. У входной двери стоял отец, вертя в руках золотые часы. Ничего не сказав, он вышел из дома. Себастьян молча последовал за ним. Светило солнце — а что ещё ему оставалось делать? Снова юноша уловил шелест в кустах через дорогу. Это зверьё уже порядком надоело. Они сели в машину и поехали. Спустя тридцать пять минут оказались на парковке перед больницей. Современный фасад в белых тонах с большими стеклянными вставками выглядел строго и профессионально. Металлические элементы у входа придавали зданию солидность. Они вошли в холл, подошли к стойке регистрации и получили направление к травматологу на третьем этаже. «Кто в здравом уме располагает кабинет травматолога так высоко?» — скептически подумал юноша. Поднялись на лифте, нашли нужную дверь. И снова — кабинет № 37. Себастьян уже начал думать, что это число его преследует. Отец постучал. Изнутри раздалось: — Войдите! Травматолог, как и положено, был в белом халате. Мужчина средних лет, со щетиной и волосами цвета соли с перцем. — На что жалуетесь? — гнусаво-противным голосом поинтересовался он. — Густав Швагенвагенс. Мой сын случайно упал с лестницы, — твёрдо сказал отец. — Хочу, чтобы вы его осмотрели и сказали, что всё в порядке. — Ну, это покажет осмотр, — кивнул врач и повернулся к Себастьяну. — Снимите верхнюю одежду и лягте на кушетку. Юноша подчинился и только тогда заметил, что врач пристально смотрит на забинтованную руку. — А это?.. — неуверенно начал тот. Себастьян растерялся, замялся. Правду он, конечно, сказать не мог. Взгляд отца — тяжёлый, презрительный — заставил его опустить глаза в пол. — Мы сюда не за этим пришли, — резко вмешался Густав. Врач промолчал и приступил к осмотру. Себастьян опустил голову и увидел свой торс: красно-фиолетовые синяки отчётливо проступали на животе и груди. Врач коснулся одного из них — юноша едва сдержался, чтобы не закричать. Из него вырвался беззвучный крик. — Тут больно? — механично спросил доктор. Себастьян с тревогой посмотрел на отца. Хмурый, суровый взгляд Густава не вызывал доверия. — Н… нет, — выдавил он. Врач задержал взгляд на юноше, затем перевёл его на Густава. — Мистер Швагенвагенс, выйдете, пожалуйста. — Нет! Он мой сын, и я должен присутствовать, — резко бросил Густав. — Я понимаю, сэр, но прошу подождать за дверью. Чтобы провести осмотр, Себастьян должен быть откровенен. Похоже, при вас он нервничает, а это мешает установить точный диагноз. Густав что-то прорычал себе под нос и, не скрывая раздражения, вышел. — Возвращаемся к осмотру, — сказал доктор и вновь коснулся того же синяка. — Тут больно? Себастьян кивнул. Так было ещё несколько раз. Сильнее всего болело в районе желудка и солнечного сплетения. Доктор осмотрел и спину. — Так-с, думаю, нужен рентген. Пройдёмте, — он провёл юношу в соседний кабинет с рентген-аппаратом. После короткого инструктажа Себастьян встал на отмеченное место и замер. — Так… готово. Можешь одеваться. Как только результаты будут готовы, мы сообщим. Юноша быстро оделся и вышел в коридор, где отец ждал на диванчике. — И чего так долго? — раздражённо спросил Густав. — Пришлось сделать рентген. Им нужно время для анализов. — Надеюсь, ждать недолго, — буркнул отец. Через некоторое время к двери травматолога подошла медсестра с папкой. Постучав, она передала результаты доктору. Тот взглянул на отца с сыном и пригласил их внутрь. Доктор сел за стол, а Себастьян с отцом устроились на стульях напротив. — Что ж, — начал он, перебирая бумаги с результатами. — Могу обрадовать: внутреннего кровотечения нет, переломов тоже. Хотя, глядя на такие серьёзные ушибы, могло быть и хуже. Однако есть трещины в рёбрах и небольшие смещения внутренних органов. Ничего критического, но понадобится время на восстановление. Я пропишу лекарства и настоятельно рекомендую побольше отдыхать. — Отдыхать? — гневно перебил Густав. — О каком отдыхе речь, если скоро начинается учебный год в консерватории? Он должен быть готов! Серьёзно отец?- пронеслось в голове юноши, ты сам довел до такого состояния. Не уж то успехи тебе важнее здоровья собственного сына? Неужели я, особенно после того, что ты сделал, что ты не смог себя контролировать, ты избил меня, и теперь я нуждаюсь в этом лечении, из-за тебя! Я для тебя настолько ничтожество? Ты меня вообще за человека считаешь? — Мистер Швагенвагенс, — врач посмотрел на Густава, — я понимаю, вы переживаете за успехи сына. Но здоровье должно быть в приоритете. Вам ведь важен ваш ребёнок? Себастьян знал ответ. Конечно, нет. Для него он — лишь вложение в будущий успех. Это не было откровением, но каждый раз это осознание всё равно оставляло горький ком в горле. Он скосил взгляд на отца. Тот покраснел — то ли от слов доктора, то ли от гнева. — Я выпишу вам лекарства и инструкции, — напоследок сказал врач. После больницы они заехали в аптеку, а затем вернулись домой. — Не думай, что сможешь совсем отлынивать от занятий, — сказал Густав в холле. — Особенно перед началом учебного года. Но как отец я дам тебе поблажку: иди в свою комнату и отдыхай, пока есть время. Себастьян поднялся к себе, лёг на кровать и… расхохотался. Смех вырвался истерический, а вместе с ним — слёзы. Конечно нет, Себастьян. Ты не заслуживаешь лучшего. Ахахах. Ты ничтожество. Всё, что с тобой происходит — твоя вина. Ты это заслужил. Ахахах… Две недели он почти не выходил из дома. Принимал таблетки, вечерами играл на скрипке. В остальное время лежал на кровати и смотрел в потолок — без мыслей, без желаний. Лишь напряжение, тяжесть и гнетущее настроение, ставшее хроническим. Перед сном он смотрел в окно через решётки вниз и думал: а долго ли падать? Отец не соврал — заниматься он действительно стал меньше. Исключил рисование, чтобы «больше отдыхать». Хотя рисование было единственной отдушиной. С Лидией они почти не разговаривали, виделись лишь на завтраке, обеде и ужине. Скрипка уже вызывала отвращение. Так шли дни, сопровождаемые болью, пока не наступил сентябрь.