Не исключается

«Ну же, смелее, с двух рук, сеньора вдова! Или всё же даже так тяжело?» Голос знакомо смеётся у Джеммы в голове, а винтовка-Оружие дрожит в руках. Джемма лучше всех успела узнать – громче и ехиднее всего люди смеются, когда им невыносимо больно. Джемма смотрит в прицел, только в прицел. Не видеть напарника. Слышать. Почему, по чьей жестокой прихоти у него не чёрные глаза, у него, воплощающего самый дух Латинской Америки? Откуда всё та же глубокая синева? Уже не Артур, ещё не Риварес, чистое юное лицо, беспощадный взгляд. Говорить о прошлом Мурьете не хочется, а не говорить он тоже не может, он не коварен и не изощрён, некоторые тут, в Академии, смеются – это потому что он человек, не испорченный излишним образованием. И, наверно, лучше бы им, Хоакину и Джемме, и не видеться кроме как на тренировках. Но она уже начинает понимать, что может дать ему такого, по-настоящему необходимого. И как должно ей держать себя с ним, чтобы наконец перестать видеть в нём Артура. В конце концов, она старше. Не в матери Хоакину годится, конечно, но всё же подбодрить его надо именно так, по-матерински. А если духу хватит – то и приласкать. Но пока получается только когда он в виде Оружия, а Джемма ещё и глаза отводит. Она не может сравнить тело Мурьеты с телом Ривареса, но от этого ничуть не легче, её просто парализует смущением. А после тренировок в поле они сидят у костра, пекут картошку, жарят сардельки на палочках, Хоакин откупоривает склянку со жгучим-жгучим соусом и говорит: – Зря, всё зря, ведь то, что я сделал, уже ничего не изменит. А самое плохое – знай она, скольких я положил за неё и ребёнка, вовек не простила бы. – Я бы тоже, думаю, за своё дитя порвала бы всех, – роняет Джемма, не поднимая глаз, – если бы это что-то меняло. Но моими противниками были чахотка и гнилой английский климат. – Но в Англию-то вас загнали австрийские собаки. – Кто ж назовёт этих собак по именам, где ж искать тех, кто отдаёт им приказы. Но при жизни я боролась как могла, а после смерти – просто железные башмаки и железный посох, и посмотри теперь на моего Рино. И скажи – этот путь вообще не открыт мужчине и отцу? – Мне такого выбора не предоставляли. Вас, драгоценная сеньора, как я понял, пожелала себе богиня, и её забавляли все ваши действия. А меня с самого начала желала сама Смерть. – А ты лично с ним говорил об этом? Ты уверен, что наш глава, наш Шинигами-сама, и твой личный демон – это одна и та же сущность? Хоакин молчит. Жуёт, как человек очень голодный и очень далёкий от хороших манер. Наконец ловит мысль: – А кто его знает. Он же в маске, и не только такой, какую можно пощупать руками. Он кем угодно прикинется. Может, даже Звездой, чтобы перед ослом всегда висела морковка.  – Я думаю, он бы очень удивился, если бы ты приписал всё это ему. Ты здесь не единственный. Как было в той книге, её Рино очень любит, – мол, все умерли, и даже я, живых гораздо меньше.  – Сложно. Слишком сложно для такого, как я.  – Тогда я зайду с другой стороны, забудь пока о ликах Смерти. Когда я жила у богини, она часто рассказывала о том, какова была судьба её племянника и его друзей в разных перерождениях и как она это корректировала. Так вот, один из друзей положил тоже очень и очень многих, за то, что похитили его сестру и жестоко над ней надругались. И не успел. Застал её живой, когда все эти были уже мертвы, но она сама убила себя. Не могла жить после такого позора и с монстром во чреве. Брат пережил это и не был убит, ему пришлось стать совершенно другой личностью, и ведь даже жизнь его продолжалась не как на нецветной плёнке. Он не был один, это главное. А когда ему пришла пора родиться заново, всё повторилось, но уже по-иному. Они с сестрой никогда не разлучались, всегда знали, кто они друг другу, да, они рано остались против всего мира одни, да, их выбрали козлами отпущения, но в этой жизни брат сестру спас. И не пожалел ни об одной капле крови, что пролил.  – Добрая сеньора, я вижу, куда вы клоните, но у меня нет друзей, которые были бы на короткой ноге с богами… – и тут Хоакин осекается, резко откусывает от горячей картошины, тут же шипит сквозь зубы.  – Вот именно, – говорит Джемма сладким голосом, как она его себе представляет. – А моё своеволие в её глазах только плюс.  – Верится с трудом, ну да на что же ещё уповать осталось. И… Вы сказали, что тот парень пережил потерю самого дорогого человека и не остался один.  – У любви много граней, но да, мне говорили, что у него были не только друзья.  Мурьета смотрит на небо. Звезды такие яркие и так близко. Щурится, притушивая их сияние, превращая их просто в светящиеся точки. А потом переводит взгляд на Джемму. Словно ищет подвох. Говорит наконец: – По крайней мере, у нас отличная синхронизация.  И это правда, она уже ловит не движение его, а предвкушение этого движения, останавливает парня жестом: – Вот на колени ко мне ложиться не надо. Можно подумать, вы все котики.  – А просто обнять вас можно? – Можно, – она машет на все рукой и прячет лицо у него на плече. Через несколько мгновений вспоминает о своих благих намерениях, обнимает его за шею, как делает с давно вытянувшимся Рино, треплет по затылку.  – Только бы моя жизнь была настоящей, – вдруг говорит Хоакин. – А то вдруг я всего лишь перевоплощение вашего Артура.  И вот тут с губ Джеммы срывается грубейшее испанское ругательство. Настолько оскорбляющее и звёзды, и самоцветные камни, и Бога, и саму Смерть, что Мурьета просто закрывает изящной англичанке рот поцелуем.