Русальи недели

— Уже домой? — незаметно подошла Аглая Федоровна. Олег, кажется, почти услышал, как скрипнула спина, когда он обернулся, разогнувшись. От долгого сидения, скрючившись в три погибели затекло все то, что он думал даже по определению затечь не может: болели колени, поясница, плечи, прострелило от неосторожного движения позвоночник. — Да пора бы, — он отряхнулся, последний раз оглядывая проделанную работу: дырка в заборе была теперь надежно заколочена, а лаз, прокопанный уличными псами, засыпан землей и подложен обломками шифера, — Вроде все, пролезть не должны. Аглая Федоровна деловито постучала по новым доскам, издавшим звонкий, приятный звук, удовлетворенно кивнула и позвала в дом — отмываться и обедать. Олег благодарно улыбнулся, принимая тряпку, и предпринял не особо удачную попытку оттереть грязь с колен. Впрочем, безуспешно. — Да я лучше к себе, — махнул рукой он, хлопая по карманам и закидывая на плечо рюкзак, — А то у меня там Шура хозяйничает, надо бы проверить. Женщина рассмеялась, понятливо покивав. У нее у самой уже пару дней как гостили городские родственники, так что опасения Волкова она понимала как никто. Уже у калитки, она придержала его за плечо, всучив в руки небольшую корзину, накрытую цветастым полотенцем. Руку тяжело потянуло вниз, и Олег перехватил плетеную ручку поудобнее, вопросительно вскидывая брови. — Ты по пути как пойдешь, загляни к Сереже, ладно? — Аглая Федоровна внимательно посмотрела ему в глаза, не переставая тепло улыбаться, — Я с этими гостями никак не доберусь, а тебе все равно в ту сторону. Надо же и поблагодарить как-то за Артемку-то. Она покачала головой, поджав губы. Еще не отошла, — понял Олег и улыбнулся в ответ, пообещав доставить все в целости и сохранности. С того дня в лесу они с Разумовским больше не пересекались, вернувшись к привычному существованию в параллельных плоскостях. Иногда теперь Олег только замирал на крыльце, всматриваясь куда-то через бесконечные смородиновые заросли и вверх, чтобы различить почти незаметно поднимающийся дымок с участка Сергея. От этого почему-то становилось спокойнее, а разбуженный волк переставал неуютно возиться за грудиной и выискивать потенциальные угрозы. Месяц подходил к концу, и теперь чуть левее белой струйки дыма по вечерам на еще светлом небе показывался почти идеально ровный диск луны, с каждым днем все отчетливей наливающейся желтизной. Пока списывать волчью возню на близящееся полнолуние получалось, и Олег не то, чтобы хотел что-то менять. Идти к Разумовскому с дарами тоже не хотелось, но давать задний было поздно — он пообещал. На прощание он обернулся, махнув стоящей у калитки Аглае Федоровне рукой, и что-то такое промелькнуло в ее взгляде… Олег поспешно отвернулся, пряча свободную руку в карман шорт. Мало ли, что там в сумерках показалось. Вместе с деревенскими привычками, к нему возвращалось, кажется, и то особенное состояние сознания, когда за каждой березой чудятся перешептывающиеся мавки, а ночью никак не получается уснуть от шуршащего в сенях домового. Скрипящий, подгнивший местами мост через заметно подсохший ручей остался в метрах ста за спиной, когда Олег, наконец, смог разглядеть дом Сергея. Он оказался на удивление обычным: старый, местами оплетенный шустрым вьюном забор, крыльцо, с четырьмя ступеньками и горящие теплым светом окна. В сумерках Волков разглядел скрюченную, старую вишню и ягодные кусты. Крякнули сварливо несмазанные петли калитки, когда он замер, положив на нее руку и отчего-то остановившись. Разумовский вышел к нему сам. Прямоугольник уютного света из открывшейся двери лизнул ступени крыльца и спрятался обратно в зеве дома. Сергей аккуратно прикрыл за собой дверь, останавливаясь и настороженно вглядываясь в темноту. Олег переступил с ноги на ногу, все-таки толкая калитку и шагая на чужую территорию. В носу защекотало летним душным лесом, металлом и почему-то дешевым вином из местного магазина. Волков хорошо помнил эту даже приятную чем-то кислинку с непередаваемыми химозными вкраплениями и чем-то ягодно-терпким. В примитивном мирке паленого алкоголя, царящего на прилавке, это вино могло вполне себе претендовать на место в личном топе Олега. — Ты рано, — шало улыбнулся Разумовский, прислонившись плечом к широкой балке и как-то разом расслабившись. Олег остановился у самых ступенек, не спеша подниматься, и теперь усилием воли отгонял отстраненную мысль о том, как красиво подсвечивает медную рыжину волос Сергея свет из окон, — Заходи, раз пришел. А вот задерживаться у него Олег вообще-то не планировал. Нужно было всего лишь отдать странному парню корзину от Аглаи Федоровны, пообещать передать ей какие-нибудь советы и уйти, смешавшись темной майкой с клубящимися по дороге сумерками. Дома ждала вчерашняя картошка на потемневшей от времени сковородке, потрепанный временем и частыми переездами ноутбук и голодный наверняка Шура. Волков шагнул вслед за Разумовским. Чуть пригибаясь, чтобы не стукнуться головой о притолоку. Сергей впереди усмехнулся чему-то своему, Олег только услышал его почти лисье фырканье. — Располагайся, — махнул рукой рыжий, водружая корзину на стол и снимая полотенце, — О, даже так. Олег с интересом проследил, как он выложил на скатерть свежий, еще теплый хлеб, запах которого сразу же одуряюще ударил в голову, домашнее вино и, кажется, небольшой контейнер с медом, тоже, видимо, домашним. Сергей вздохнул, только покачав головой, весело хмыкнул. — Почти как Велесу, — он ловко цапнул с полки две чашки, ставя их перед Олегом, — Ну хоть мед к чаю будет, а то у меня гости редко бывают, сам видел, местные — суеверие на суеверии. Ударилась о стенки чашки вода, потянуло какими-то смутно знакомыми травами. Волк внутри чихнул и недовольно замотал головой, и Олег замер, наклонив голову и прислушиваясь к ощущениям. Разумовский тоже остановился, прикипев взглядом куда-то в район солнечного сплетения Волкова, тихо засмеялся, чуть розовея скулами. Олег предпочел думать, что это от горячего чая, который тот только что щедро отхлебнул, и почти незаметной духоты дома. — Что? — Волков вопросительно вскинул брови. Рыжий спрятался за чашку, но дергающиеся вверх уголки губ все равно выдавали внезапный и пока непонятный Олегу приступ веселья. — У тебя волк валяется, — хихикнул Сергей, заправляя лезущую в глаза рыжую прядь обратно за ухо и продолжая разглядывать что-то в районе грудины, — Хи-ищник, однако. Он рассмеялся, подпустив в голос иронии и шало заблестев глазами. Сейчас от него не хотелось сбежать. Олег не чувствовал той силы, которая в прошлый раз гнала его прочь из леса, заставляла скалить клыки и опускать голову, прикрывая шею. Сейчас вокруг мирно клубились потоки самого дома, закручиваясь приятным летним ветром и обдавая тело расслабляющим теплом. И сам Сергей был расслабленным и уютным. Тут, на своей территории он был уверен в собственной безопасности, не ждал подвоха и демонстрировал спокойную, естественную для себя силу, которую Волков привык излучать сам. Незаметно просидели почти до рассвета. Сергей то пускался в пространные рассуждения обо всем и ни о чем, то лаконично отвечал на вопросы Олега. Оказалось, что он и половины происходящего с собой не понимал. В городе подсказать и помочь было некому, да и страх быть обнаруженным перевешивал все, а тут, пьяный от свободы, пространства вокруг и свежего воздуха внутренний зверь практически сходил с ума. — Ты перед восходом полной луны приходи, если тяжело станет, — задумчиво ковыряя бахрому скатерти, подал голос откровенно зевающий Разумовский, когда противоположную стену окрасило рассветным маревом, — Помогу, чтобы никто не пострадал. Ни волк, ни ты, не местные. И добавил, как будто рассеянно: — Ну и я заодно… Олег тогда не понял. Плывущее, разморенное бессонной ночью сознание отказывалось что-то анализировать или сопоставлять, поэтому он просто кивнул и пошатываясь поднялся из-за стола. До полнолуния оставалось два дня. — Приду, — уже с порога отозвался Волков, сверкнув желтизной глаз. Впоследствии он часто возвращался мыслями к этому вечеру и своей невнимательности, которая всегда выходила ему боком. Нужно было слушать тогда вдумчивей, спрашивать, а не кивать так, будто сразу стали понятны и просты все тайны мироздания. Зато цепкости хватило Сергею. Он сам обнаружился на пороге дома накануне полной луны и его рыжая коса снова в свете заходящего солнца походила на ангельский нимб. Разумовский уверенным жестом отодвинул с прохода удивленно замершего Шуру и не церемонясь свернул к лестнице на чердак и вправо за нее, туда, где чернела подвальная темнота. Из-под земли неприятно дыхнуло холодом и сыростью, блеснули на черном два пока еще человеческих глаза. — Волк, — прозвучало даже слишком властно, так, как будто он имел полное право на такой тон, — Быстрее. Шура за его спиной почти присвистнул, но все-таки благоразумно удержался. Сережа правда не хотел знать, что ему там уже наболтали суеверные бабки с окраины, хотя догадаться труда бы не составило. Он тут был птицей совсем другого полета на фоне старого, скрипящего суставами и поросшими мхом привычками серого воронья. На лестнице показался Олег, щурясь на слишком яркий после подвала свет. Что-то металлически громыхнуло у него за спиной, но он даже не обернулся, удивленно вскидывая брови. Не ожидал увидеть. — Ты с ума сошел? — закатил глаза Разумовский, бросая быстрый взгляд ему за плечо, — Они и получаса не выдержат. Тебе это на один рывок, так, не цепочка даже, а побрякушка на поиграться. На свету стало заметно как нервно пульсирует зрачок Олега. Время поджимало. — Все, подъем, хватит прохлаждаться. Пошли, — Сергей почти силой вздернул Волкова на ноги, мимолетно отряхивая его черную футболку от подвальной пыли. Нехорошо засосало где-то под ребрами. Думать о том, что с ним будет, если он не успеет посадить этого зверя на цепь, было нельзя. Умирать в расцвете лет не то, чтобы не хотелось, но хотя бы не так примитивно. Вот этого он бы не пережил. Совершенно некстати оживился шумный олегов сосед. — Эй-эй, куда?! — он взмахнул руками, преграждая путь Волкову, — И ты кто вообще? Его раздражающе-синие волосы мелькнули перед глазами и Сережа почти зашипел, сдерживаясь из последних сил. Почувствовал, как сбоку понемногу ворочается еще сонный, но уже настроенный размяться зверь. — Верну его тебе утром, не ревнуй, — сладко оскалился Разумовский, еле удерживая себя, чтобы все-таки не оттолкнуть помеху с пути. Шуру скривило то ли от фразы рыжего, то ли от тона, которым это она была сказана. Сергею было искренне плевать. Он тряхнул застывшего на месте Волкова за руку и почти вытолкнул за дверь. За плечи приятно обхватила прохлада, тут же пробравшаяся под легкую кофту. От Олега несло нездоровым жаром, и Разумовский даже думать не хотел, что еще немного и он окажется той самой резиновой смешно пищащей курицей из зоомагазина в пасти огромного зверя. Если не поторопится. Разумовский захлопнул дверь перед самым Шуриным носом, отрезая все попытки действительно хорошего соседа все-таки дознаться, что происходит. Вообще, чувство вины было Сергею не свойственно, но сейчас, ощущая, как что-то неприятно склизкое, как слизняк на лопухах за его домом, сворачивается под сердцем, хотелось не то извиниться, не то начать объясняться. Проблема была в том, что идущему на полшага позади Олегу все его слова должны были сейчас быть абсолютно до лампочки. Над темнеющей по левую руку громадой леса понемногу показывалось серебристое свечение всходящей луны. У Разумовского в висках еще отчетливей затикали часы. Он поймал себя на том, что заполошно, одними губами шепчет: «ну же, ну, еще чуть-чуть», дергая заевшую так невовремя щеколду на хлипкой калитке. Серебристый свет медленно разливался по верхушкам сонных деревьев, затапливая низины, ртутью растекаясь по глади озера и деревенским дорогам. Встали дыбом волосы на затылке, когда тень сзади двинулась вперед, жаром опалив бок в паре сантиметров справа. Олег аккуратно перехватил тонкие бледные запястья чуть подрагивающими пальцами, отстраняя, и сам одним движением двинул дурацкую щеколду, бросив странно-теплый взгляд на замершего парня. Дернулось и снова бешено застучало сердце. Разумовский прокашлялся, сбрасывая оцепенение и усилием воли гоня прочь парализующий страх. Сощурился, по памяти двигаясь в темноте, поманил за собой куда-то за дом. — Это, конечно, не пять звезд, но зато покрепче будет, чем твои побрякушки, — он замер, откинув люк в погреб. Тяжелая железная дверь навевала мысли о каком-нибудь бункере из постапокалиптичного романа и укрывающихся в таком вот погребе-убежище сталкеров. На деле же вопросы отпали как-то сами собой, когда спустившись, Олег увидел развешанные по стенам пучки остро пахнущих трав, запертые крепко спаянной решеткой полки со странного вида банками и длинные, кривые рубцы, покрывающие дальнюю стену. Даже не звериные, а как будто птичьи следы удивили, выдернув из странного оцепенения окончательно. За грудиной нестерпимо нарастал зуд, но контролировать это он все еще был в состоянии. Он, легко надавливая, провел пальцами по искореженной стене, бросив любопытный взгляд на Сергея. Тот разогнулся, взвешивая в руках две настораживающего вида цепи. — Травить аконитом я тебя не стану, — задумчиво нахмурился он, оглядывая вроде как пришедшего в себя Волкова, — Ты, конечно, не будешь таким буйным, но так мы с тобой, мохнатый, точно не подружимся. Выбирай. Он протянул вперед руки, кивая на металлически поблескивающие в слабом свете ламп цепи. Разный металл навевал какие-то опасения относительно его свойств, да и само наличие этих цепей уже было веским поводом задуматься. Олег нахмурился, но… Он три дня назад видел лешего, ладно? В конце концов наличие странного подвала у не менее странного парня можно было и пережить. И, возможно, даже позволить себя привязать. — Быстрее, — раздраженно поторопил его Разумовский, встряхивая цепями. Металл издал многообещающее бряцанье, снова блеснув чем-то красноватым. Точно не железо. Олег помялся еще пару секунд, все-таки поддаваясь скептичному мерзкому голоску внутри. Выбрал ту, что была чуть тоньше на вид и как будто изящнее. Мало ли что. Сергею его выбор явно не понравился, но раз уж они сегодня играли в доверие, пришлось со скрипом, но уступить. Не то, чтобы от этого ему спокойнее спалось этой ночью. Щелкнул последний карабин, и Разумовский задумчиво на пробу пару раз дернул тяжело протащившиеся по полу цепи. — Как? — вскинул глаза на замершего у стены Олега, — Я затянул не сильно, но вроде крепко. Не уверен только… Он прервался, задумчиво водя тонким пальцем по искусанным губам. Почти светящаяся в полумраке кожа отдавала топленым молоком и кровью, и Олег помотал головой, сбрасывая наваждение. Думалось тяжело, как сквозь воду. Звуки долетали чересчур быстро и слишком громко и чтобы понять вопрос. Волков слышал отдельные, чуть хрипящие снизу нотки, свистящее от волнения неровное дыхание. Слышал, как на верхах голос у Разумовского чуть съезжал тембром на какую-то новую, трудно различимую высоту, как переливались потоком отдельные звуки, прокатываясь по его языку, иногда ударяясь о зубы. Приятной дрожью вдоль позвоночника отозвалось прокатившееся гортанное «р-р» Разумовского. Звуков внезапно стало слишком много даже для него. Олег замотал головой, вскидывая руки в попытке закрыть уши. Звучно стукнули по полу цепи, заглянула в маленькое пыльное окошко под самым потолком полная луна. Сергей успел только отшатнуться, вглядываясь в совершенно пустые желтые глаза рванувшегося к нему существа. «Не успели», — мелькнуло в голове. Надо было убираться и поскорее. Волков в паре шагов впереди осел на пол, тяжело дыша. Сверкнул звериными глазами из-под растрепавшейся челки, показал ослепительно блеснувшие в темноте клыки. Пока еще человеческие. Все, что Разумовский знал о волках, сейчас меркло перед суровой реальностью. Проблем был целый ворох, и если поначалу его теория строилась на любопытстве, догадках и чистом азарте, сейчас это уже грозило вылиться во что-то посерьезнее наивного эксперимента. Конечно, он был отчасти виноват в том, что все-таки до конца разбудил странно-спящего волка внутри, — как иронично, — Волкова, но это произошло бы в любом случае. Так, они хотя бы минимизировали возможный ущерб. Утешая себя этими размышлениями, Сергей понемногу, не отрывая взгляда от изломанной неестественными углами фигуры на полу, попятился к двери. Без резких движений. Первое обращение всегда больно, он знал и правда даже отчасти сочувствовал, но помимо прочего, боль злила зверя. Рвала и выкручивала жилы, вынуждала рваться изо всех сил, защищаться. Она активировала все до этого скрытые ресурсы, заставляла двигаться, доверяться и подчиняться инстинктам и шепчущему откуда-то из темноты тысячелетнему опыту предков. Пятящийся Разумовский наступил на стоящее у самого выхода ведро, и оно с грохотом опрокинулось, привлекая внимание. Скрежет металла и глухое рычание затихло, замер силуэт громадного волка в углу, вскидывая на источник звука острую морду. Сергей почувствовал, как леденеют кончики пальцев и по телу бежит неконтролируемая дрожь, почти судорога. — На место, — вместо властности, получился полузадушенный хрип. Разумовскому показалось, что зверь насмешливо сверкнул глазами, скалясь. Сережа прочистил горло, все еще пытаясь свободной рукой нащупать дверную ручку и без резких движений выбраться наружу, — Стой! Волк наклонил голову набок, как будто даже с любопытством наблюдая за неловкими движениями рыжего. Смешной человек, странный. Он фыркнул, тряхнув головой, переступил лапами, раздраженно пытаясь выпутаться из обрывков футболки и шорт, завозился, недовольно заворчав. Сергей бы даже счел это забавным, если бы не внезапно попавшаяся под руку дверная ручка. Пальцы сжались на холодном металле, сердце заколотилось в горле, как бешеное, и волк вскинулся, прижав уши — услышал. И тихо-тихо, на грани слышимости зарычал, раскатывая звук по глотке. Медленно поползла вверх верхняя губа, обнажая ровные клыки, напружинились взрывной силой задние лапы. И Сережа не выдержал, выпрямляясь и одним дерганным неловким движением оказываясь за дверью. Глухо щелкнул тяжелый, почти амбарный замок на петлях, из-под толщи земли и бетона послышался протяжный злой вой и хриплое рычание. У прижавшегося спиной к ледяному металлу двери Сергея неконтролируемо задрожали руки. Сил хватило только на то, чтобы, зайдя в дом, устало упасть за стол, запуская нервные пальцы в волосы. Отсюда, за безопасностью стен было невозможно услышать ни звериную возню из подвала, ни грохот цепей, ни скрежет когтей по стенам. Разумовский слышал это все фантомно. Пытаясь отрешиться от безудержного и неконтролируемого потока воображения, сбивающего с ног и лишающего возможности связно мыслить, он привычно заварил чай, покрошив пальцами какую-то колючую траву в заварник, также привычно окатил лицо ледяной водой и, так и оставив нетронутый чайник на столе, закрылся в комнате, бессильно повалившись на кровать. Черт его дернул связаться с этим волчонком, не иначе. Бес попутал, затмение нашло. Разумовский раздраженно заворочался не в силах уснуть. Он в конце лета собирался обратно в свои родные края, на сырые болота и промозглые ветра — в Питер. Практиковать было, конечно, приятно, но все-таки не тянуло его. Точнее не так — его тянуло и еще как, но в отличие от многих других, кого ему посчастливилось встретить, он мог с этим жить, не завися от этой части себя. Проблема была в другом: возраст стремительно наступал на пятки, и сила слушалась с каждым днем все хуже. Все сильнее и нестабильнее становилось ее влияние, Сергей ощущал, как щупальца чего-то мрачного и странно-довольного мерзко протягиваются к его сознанию, оплетая собой. Нужен был стабилизатор, что-то, что помогло бы бросить якорь, не сойти с ума. Амулеты перестали помогать с полгода назад и вырисовывающаяся перспектива поехать крышей окончательно уже не казалась такой призрачной. Разумовский поморщился, вспоминая, как ругалась Марго. Ее образ всплыл из темноты сознания лучом света настолько неожиданно, что губы сама собой тронула легкая улыбка. Она была почти как луна — серебрилась звонким смехом и не любила солнце, вечно таская с собой тюбик солнцезащитного крема. Солнце ее тоже не очень любило. Выныривать из сна оказалось тяжело. Приятная истома топила в матрасе, не давая оторвать голову от подушки. Откуда-то из деревни до сонного еще слуха донесся истеричный крик петуха. Разумовский распахнул глаза, подрываясь. Точно, петухи! Его снова разбушевавшаяся за ночь сила позволяла отголосками улавливать, как расползаются по норам кикиморы, прячутся понадежней шишиги и шипят, недовольно щурясь на свет, красавицы-мавки. Вчерашний вечер казался если не сном, то как будто совсем уж дурной фантазией воспаленного разума. И он бы даже поверил в это, если бы от рук так отчетливо не несло псиной и металлом. Сергей поморщился, опуская босые ноги на холодный пол. Прошлепал босиком до умывальника, плеснув в лицо замерзшей за ночь в трубах воды, цокнул недовольно на оставленную вчера на столе чашку и чуть не упал, споткнувшись о разбросанную у самой двери обувь. Стоило потом прибраться, — промелькнула полезная мысль и тут же исчезла, задавленная другими, куда более волнующими. Скрипнула, открываясь, дверь, подаваясь сильной ладони, брызнуло в глаза вставшим солнцем и утренней сырой свежестью. Сережа потянулся весь вверх, с наслаждением чувствуя, как похрустывают суставы и вытягивается позвоночник. Медленно выдохнул, почти закатывая глаза от удовольствия. Утренняя безмятежность расслабляла натянутые нервы, раскручивала затянутые донельзя колки, позволяя понемногу отпускать напряжение. Радостно вопили птицы в подлеске. Так, как они кричат только совсем рано утром, еще не заглушаемые машинами, газонокосилками и работающими инструментами на чьей-то перманентной стройке. Захотелось ощутить ногами росу. Так, чтобы сначала обожгло стылой ночной водой, а потом тут же согрело влажным деревом крыльца, уже успевшего прогреться на солнце. Разумовский шагнул вперед, вытягиваясь вслед за нестерпимым желанием впитать в себя каждую частицу этого утра. Что-то мокрое и липкое коснулось стопы, заставляя напряженно замереть на месте. Сергей скривился, открывая глаза и медленно, нехотя опуская взгляд вниз, на ноги. Сантиметр за сантиметром ползла по ступенькам вязкая бордовая лужица, стекая с ступеньки на ступеньку. С мерзким хлюпаньем Разумовский поднял ногу, отступая от представшей картины. На крыльце, разодранным боком вниз, лежала тушка чьей-то козы. Тоскливо пропитывалась красным голубая ленточка на шее, в закатившихся стеклянных глазах отражалось такое же голубое небо. — Да твою-то мать! — обреченно выдохнул Сергей. Противно захихикали из подлеска сороки.