Тебе к лицу два хвостика, Зайчик

Глава 7. Развитие действий. (часть 2) «Бай-бай напряжённость да и неприязнь! или просто Ладонь». Вокруг гробовая тишина, время от времени прерываемая звуком идущих часов. В комнату уже врываются обжигающие солнечные лучи, которые, проходя через узорчатую тюль, как переводная татуировка, расцветают на полу букетами цветов. За стеной жужжит, поскрипывая, старинная батарея. А через настежь открытую дверь на веранду, в комнату врывается прохладный ветерок и, заигрывая с занавеской, заставляет ту поддаваться его порывам: взлетать, надуваясь, и снова опадать, точно лёгкие. Вдох — выдох. На книжном столике, у дивана, поблёскивает только что помытое яблоко. И вода, стекая со фрукта, оставляет лужицу, о которую отражаются лучи и на стене отпечатываются её движением. За окном негромко чирикают проснувшиеся скворцы, и шустро ищут в траве лакомство. Забавно, за окном во всю кипела и бурлила жизнь, переваливая за края, точно сбежавшее с плиты молоко, а внутри дома всю воцарившуюся неживую обстановку прерывала лишь мирно вздымающаяся грудь одного его жильца, раскинувшегося на софе в гостиной. И говорила она о том, что тот не мёртв, он — жив. И вправду, единственное, что хоть как-то намекало на принадлежность человека к этому миру была редко подымающаяся грудь, ну и сердце, да и к тому пришлось бы прислушиваться: уж больно медленно то билось, перекачивая кровь. Глаза цвета василькового поля, указывающие на недавний сон или его отсутствие, безжизненным взглядом уперлись в потолок и на протяжении продолжительного времени не двигались, забывая даже моргать. Свисающие с конца дивана белоснежные локоны, с которыми во всю заигрывал гуляющий по комнате сквозняк, едва заметно закручивались на концах, создавая красивый и по-своему уютный беспорядок на голове. Аккуратные руки, до этого сложенные в замок на животе, словно вспомнили о чём-то незаконченном, метнулись к столу и, нащупав мокрый предмет, доставили к его обладателю. Мгновение и слышится хруст. Голубые глаза прикрываются в наслаждении, а стройное тело вытягивается во всю длину, потягиваясь. И в миг лишается всех сил: организм накрывает копившаяся всё это время усталость, давая, наконец, о себе знать. Однако обложившая со всех сторон нега тут же оказывается прервана. Назойливыми мыслями и одиночеством. Поскольку вчера, уже поздно вечером, родители ни с того ни с сего резко сорвались и умотали в город, что-то невнятно пробормотав про важные дела и кого-то там родственника, при всём при этом прихватив с собой Олю (блондин категорически отказался ехать с ними, ссылаясь на учебу и якобы важность влиться в новый коллектив), дома остались только Антон, немного давящие стены и, конечно же, чувство одиночества. Честно, в данный момент Антон чувствовал себя не хуже птицы в клетке. Раньше такого не случалось. Одиночество, никогда не воспринимавшееся как нечто ужасное и некогда приносившее удовольствие в качестве ментального отдыха, теперь съедало изнутри. Выжигало органы. И оставляло после себя пустоту. Буквально заставляло хвататься за волосы и биться о стену головой. А всему тому причиной был вчерашний день: насыщенный событиями и стрессом. После произошедшего в школе, в голову лезли мысли, которые очевидно не могли прийти в голову к здравомыслящему человеку. Хотя казалось бы. Однако они приходи и, мало того, с каждым разом они всё чаще переходили черту разумного, застревали и накапливались где-то неведанно глубоко. Эта ночь, должно быть, была самой беспокойной в его жизни. Что бы там не происходило, как бы сложно, больно, невыносимо и обидно не было на душе, такого с ним ещё не бывало. Никогда. Мысли не хотели уходить, не давая заснуть, провалиться в долгожданный мир сновидений. Он вошкался, коверкался, то и дело скидывал одеяло, снова поднимал, лишь изредка проваливаясь в беспокойную пелену. Так, поспав, непонятным никому образом, от силы часа три, блондин и решил всё-таки вставать. Что ж кота за яйца-то тянуть, раз не спится? Спустившись по лестнице, прежде чем направиться в комнату «ожидания», парень заглянул на кухню и поставил чайник. Открыв окно и запуская свежий воздух в помещение, Антон бухнулся на диван и закинул ноги на его спинку. Пример с выжатым лимоном сейчас мало кого удивит, потому, сравнивая глаза с рыбкой, потерявшей свободу, Антон с тёмной запёкшейся кровью — болячкой на губе, просто безмолвно смотрел в неровный потолок, а в голове его набатом кричали мысли всякими голосами. «Что теперь делать? Как теперь смотреть ему в глаза? Как вести себя рядом с ним? Как к этому относиться? Может… — в очередной раз подкидывало сознание идею, — Да нет, абсурд полнейший! — но тут же само и отвергало её. — Тогда зачем?». Голову щемило. Нет. Просто разрывало от множества вопросов и мыслей, на которые объяснения и ответы, к сожалению, самостоятельно найти было просто невозможно. А осознание того, что уже меньше, чем через час, Карл, час, предстоит идти в общество, и то, что встреча, с этим крышесносным парнем — неизбежна, изнуряла блондина, и без того изнуренного. — Свист — — Ох, чайник вскипел…

***

Идя по окаймлённой высокими деревьями дороге, уши закладывало от шума листвы. Только зарождающийся закат заставлял небо розоветь, а облака, протыкая их насквозь своими огненными лучами, светиться, точно они вата, а не тонны воды. Вот только не каждый сейчас имел возможность лицезреть сие чудо природы. Например, Антон, который не то, что не видел дальше своей вытянутой руки, он не видел дальше своего локтя. Было бы намного лучше, если бы у блондина была бы таковая возможность. Но, увы, его очки, благодаря которым он мог различать вокруг себя мир, он благополучно просрал, и вмиг всё окрасилось в серый, потеряло смысл. Что, в принципе, в некоторой степени распространялось и на его двигательной системе (точнее координации движений в пространстве), как это часто бывает, когда, играя в жмурки, ты завязываешь глаза и резко становишься неуклюжим настолько, что кажешься хуже косули на льду в безмерное количество раз. Если говорить короче то, потеряв зрение, Антон потерял не только зрение (каламбур), Антон потерял и аккуратность. Умение ходить, блять. Нет, ну а как без этого? Он не видит, что у него под ногами, а третьего глаза у него, к сожалению, нет в арсенале. Потому назревает вопрос: и как ему вообще ходить? как узнать, что вот здесь камень, а там ямка или ещё что-нибудь? А вот и правильный ответ — никак. Просто никак. Всего-навсего. Глупо, но правда. Так и получается, что весь этот немалый пройденный путь, что уже успели преодолеть ребята, Антон прошёл с большим трудом. Хотя теоретически — это скорее парням было труднее. В общем, с какой стороны посмотреть. Всё бы ничего, ведь они же прошли это расстояние как-никак, только загвоздка в другом — каким образом они это сделали. Ладно бы Антон просто чувствовал себя дискомфортно в этой компании друзей, ну пусть даже очень дискомфортно, так он ещё едва не каждые пять минут спотыкался и падал. Это был такой позор, что блондин был уверен, что завтра же вся деревня будет только и говорить, какой он неуклюжий и обалдуй. Этого, конечно, к счастью не произойдёт (кому какое дело до него?), но именно в тот момент ёбаный чёрт, что сидел на плече, только и делал, что вливал всякую бесподобную дичь в ухо своего носителя. Благо новые знакомые, что отважно вызвались отвести его, незрячего, домой, всякий раз оказывались рядом и спасали его личико от каменистой тропы. Так бы от его напоминания осталось лишь мясо. Отбивная. Мясо мясом, однако один из парней действительно сильно выручал Антона, даже тогда, когда любой другой уже бы забросил это гиблое дело. Сдался. Каждый такой раз, парень, что немного повыше своего друга, реагировал невероятно быстро и, прикусывая зубами сигарету (которых за весь путь успел выкурить точно штук пять), с нецензурщиной в придачу подхватывал летящего прямо по направлению к земле блондина то за талию, то за шкирку, точно нашкодившего котёнка. Кстати об этом, теперь сравнение со слепым котёнком не казалось таким уж нелепым, всё больше походя на реальное положение вещей. К слову, не самое выгодное положение. И не самое плохое. Чувства стыда и неудобства продолжали нарастать, практически закрывая собой другие возможные, а желание покинуть этих двоих — уже било ключом. Казалось время и вовсе остановилось, а путь — стал бесконечным, словно игра в змейку. Минуты длились мучительно долго, нудно, точно пятичасовой спектакль. Очень нудный и длинный. Вся сложившаяся ситуация в корне была какой-то неправильной: хотелось быстрее оказаться дома, избавиться от новых «друзей», а с другой стороны — так не делается: ему помогают, а он ещё и жалуется. Хотя… Они ведь приняли непосредственное участие в том, чтобы он оказался при таком результате, пусть возможно и не хотели. Один за одним прилетали аргументы в пользу одной из сторон, на осмысление которых пришлось бы потратить много свободного и ненужного времени. Но дорога на то и дорога — всегда даёт время на подумать. Полого поднимаясь и уходя далеко в чащу леса, лента тропы тускло поблёскивала камешками под ногами. Было тихо, но никто и не пытался заводить разговор, и Антон не знал, кому был больше благодарен: Богу или этим парням. А может и судьбе…

***

Глаза резко ослепило. Ребята вышли из леса. Поляна освещалась яркими, предзакатными лучами. Дул приятный ветерок, колышущий верхушки деревьев. Завывая, он напевал мелодию, внимать которой могли лишь юноши. Далеко внизу, возвышался дом. И счастью Антона не было предела. Пока ещё не обгоревшая, и не золотистая трава, заселявшая все просторы поля, повторяла направления ветра, колышась на его дуновениях. Бесподобное зрелище. Неожиданно почувствовав лёгкость на левой руке, Антон обернулся. Сквозь пелену, он смог разглядеть Бяшу-Игоря: тот остановился на окраине леса, у деревьев, с уже дымящейся никотиновой палочкой в руке. Он показал какой-то неоднозначный жест, что, вроде как, означал на подобии «Я буду здесь, если что», а после… подмигнул. А может Антону показалось. В любом случае, он не стал заострять своё внимание на этом (фиг поймёшь этих деревенских хулиганов): была проблема посерьёзнее. Идти наедине с Романом, Антон себе и представить не мог, даже в случае, если идти всего пару метров. Если быть более честным в своих высказываниях, Антон всё ещё опасался этого парня. Уж больно подавляющую и сильную ауру тот истощал. Злую. Пугающую. Дрожь прошла по всему телу, а сердце ушло в пятки, бухая где-то там. Руки заледенели, точно мороз на улице. Антон не мог понять, что управляет его телом: страх, или… что-то ещё непонятное. А тем временем природа, словно услышавшая метания бедного юноши, все силы пускала на то, чтобы успокоить своё творение, точно мать, напевающая колыбель беспокойному малышу своему. Но блондин не обращал внимание ни на что, он только устремил взгляд в здание впереди, словно то могло убежать, — он моргнёт и то растворится, — всем сердцем надеясь, что они молча дойдут эти пару шагов, попрощаются и блондин их больше не увидит. Однако грандиозным планам Антона было не суждено стать явью, потому как, спустя несколько минут, Рома прервал молчание. — Ты, это, извиняй за Семёна, — принёс свои извинения шатен, — да и за дворняжку: перебор был, — признал Пятифан и, тяжело вздохнув, посмотрел далеко вперёд. Антон промолчал. Сквозь сцепленные зубы, блондин пытался сопротивляться желанию, согнуть кулаки и вцепиться ногтями в руку. — Хотел тебя разоз… сподвигнуть, скорее, и она тут как раз под горячую руку попала... Парень продолжал изливать душу, не ждя каких-либо слов от блондина. Было понятно, тот тщательно подбирает слова. Видимо и вправду пытается найти общий язык. А может и нет. В любом случае, какая ему от этого выгода? Антон не ответил, так и не решившись и не найдя сносных для этого слов. Он никогда не имел понятия, как отвечать на извинения, особенно если не знаешь: от всего сердце те или нет. Опять погрузившись каждый в свои мысли, наступила тишина. Сами того не замечая, парни подходят к ограде палисадника, которую пора бы уже покрасить в какой-нибудь яркий цвет в стиле деревенского синего или кислотного зелёного, отделяющей двухэтажный дом от нетронутой человеком природы вокруг. Они одновременно останавливаются, замирая на месте. Антон осторожно смотрит на спутника, думая над тем, как лучше сказать, что он больше не держит зла, а тот, в свою очередь, хмурится, видимо, не желая оставаться без ответа. — Ладно, без обид, — легко бросает блондин, и сам чувствует, как неудобство и неприязнь отпускает, спадая с плеч, когда на чужом лице вдруг расцветает улыбка. Вот она-то настоящая. — Ладно, — поддакивает тот, кивая на манер китайского болванчика, и, — Пока, — бросает, протягивая руку, для рукопожатия. И Антон принимает руку, а губы его растягивает непонятно откуда взявшаяся… радость? — Пока. Бледная ладонь оказывается в плене у другой, а на спине, в районе острых лопаток чувствуется обжигающе горячая вторая. Чужое тело оказывается всего в паре сантиметров от своего, потому блондин может услышать чужое дыхание и заметить, как бьётся на смуглой шее жилка. Секунда и в ноздри вбивается запах мужского одеколона: освежающего и усыпляющего. Они пожимают руки, вторыми прижимая друг друга к себе, как давние добрые приятели. И это очень странное ощущение. Такое, будто они, действительно, всегда были знакомы. И неизвестно, куда подевалась та тяжёлая неприязнь к этим двоим. Словно ветер унёс. Наверное так и есть. Понятное дело, ранее такого чувства не случалось случая почувствовать. Секундные объятья разрываются, а блондин, недолго думая, поднимает руку высоко вверх и смотрит куда-то в лес. Он махает второму приятелю, что с чего-то вдруг решил остановиться и покурить. И в этот раз Антон не ошибается, принимая деревья за знакомых (здесь светло, да и дым, поднимающийся ввысь, значительно ссужает кругозор поисков), ведь ему отвечают тем же — рукой в качестве прощания. Кареглазый хулиган на это лишь громко хмыкает, разворачивается и неторопливо перебирает ногами, теряя чёткость. Антон ещё какое-то время просто смотрит вслед уходящему, не зная, что и думать, а потом слепо разворачивается, щурясь от яркой на небе звезды, переступает через две ступеньки и нащупывает прохладную сталь дверной рукояти. — Щёлк —