ζωή

      Карл ушёл, оставив Зои в мутном ощущении вины и сожаления. В момент вспышки его откровенности она остро ощутила, как они далеки друг от друга. Её мир был совсем иным.       Она с тоской посмотрела на плакат с Мирандой — внизу красным танцевало рукописное: «Мать». Девушка вдруг погрузилась в нежный морок собственных воспоминаний, как они с мамой ходили в торговый центр. Ей было около шести лет. Сначала она крепко держала маму за руку, в восторге что-то рассказывая, а потом убегала от смеющейся вместе с ней женщины в розовом мягком свитере, пытаясь спрятаться за вешалками, переполненными одеждой. Они выбирали пляжные наряды, потому что им пообещали поездку на побережье. Мама постоянно примеряла на нее разноцветные хлопковые панамки; та отмахивалась и убегала, срывая их с макушки. В итоге, найдя где-то в глубине мужскую бейсболку расцветки хаки, явно не её размера, она побежала красоваться перед мамой. Кажется, тогда бейсболка свалилась, козырьком ударив её по носу, и она расчесала коленкой пол, но даже не плакала, представляя, как придёт папа и возьмет её на руки. Он снимет сползшую бейсболку и наденет на себя, сказав что-то невзначай и широко улыбнувшись.       Зои не заметила, как по щекам потекли слёзы. Она безумно скучала по семье и отцу. Стирая ладонями солёную влагу, девушка всхлипывала, не сводя глаз с плаката. Ей было невыносимо горько от собственных эмоций и сочувствия к человеку, для которого семья была эквивалентна боли и жестокости. Не способная дать ему утешения, Зои обхватила саму себя в объятия, словно успокаивая и подбадривая.       «Что я знаю о нём? Ничего. Мы чужаки. Я не нужна ему, а он — мне. Я здесь ради своей миссии, он — в плену. Может, всё это было огромной ошибкой, и мне стоит уйти прямо сейчас?» — она терялась в собственных мыслях, не в силах принять определенное решение. Девушка уже не понимала, с чего мысль о сотрудничестве с Хайзенбергом показалась ей удачной. — «Стоп, но как мне выбраться с фабрики? Моста ведь нет!» — с потрясающей ясностью осознала она.       — Теперь и я тут заложница, Карл, — прошептала она в потолок.

***

      Карл сбежал. Он прикурил очередную сигару, раздумывая над тем, что произошло и как быть дальше. Скрывшись с глаз огненной пичужки, которая напоминала ему нахохлившегося птенца, когда не включала своё кокетство, он пришёл в себя и успокоился. Инженер уже и сам не понимал, что послужило триггером и снесло его стоп-кран, позволив так безбожно и неконтролируемо выплеснуть на Зои то, в чём он и себе не до конца признавался. До сегодняшнего дня Хайзенберг видел только цель — свою свободу от Миранды — и способ её получить — силу и власть. Власть была не его сильной стороной, а вот сила… С войны Карл понимал, что сила всегда на стороне победителя. Каким бы изначально ущербным не казался противник, когда он давит и заставляет сдавать позиции, забирая земли и сжигая города, заполняя душу страхом и обращая в бегство, то никто уже не способен ему противостоять.       Сам инженер боялся Миранду: у неё была власть не только над деревней, но и во внешнем мире. До него доходили слухи, щедро распространяемые вездесущим Герцогом, что она нередко выходит на контакт с разными организациями и даже помогает им в разработке биооружия. Чтобы как-то преодолеть страх и свои воспоминания о её безжалостных экспериментах, он начал создавать свою армию — собственное биооружие, которое поможет ему смести и задавить её. Но он не знал, насколько сильна Миранда. Справится ли его армия? У неё были ликаны, которые хоть и подчинялись ему и бегали, поджимая хвост, жаловаться на всё подряд, всё же понимали своим задним мозгом, кто истинный босс. У неё были и другие лорды… Жалкие посмешища: слабая и сумасшедшая кукла, склизкий фрик и огромная ведьма, которая только и могла, что лакать кровь в компании плотоядных мух. Они не были ему ровней; один взмах руки, и металл пронзит их, рассекая на неровные куски.       Ах да, теперь у него была ещё эта девчонка. «Зои», — почему-то её имя согрело его изнутри. Он вновь вернулся к моменту, когда она прижималась к его плечу и что-то там рассказывала. А потом сказала: «Мы можем сделать это вместе». Что именно сделать — непонятно, проку от неё немного, только смартфон, который девушка великодушно вручила в его руки. «Она что-то говорила про кончающийся заряд, может, я смогу что-то наколдовать?» — раздумывал он, направляясь в сторону мастерской, где лежал ещё неподключенный солдат. Хайзенберг представил, как протягивает Зои устройство, она замирает в удивлении и восхищении: «Ты зарядил его?!» — и улыбается ему с благодарностью. От этих мыслей захотелось засмеяться. Он не помнит, когда в последний раз видел подобную улыбку — без презрения, снисхождения, подхалимства и, самое главное, без сумасшествия в глазах. Взволнованный от предвкушения и предстоящих задач Карл влетает в мастерскую, скидывая шляпу и плащ, стягивает следом перчатки и очки. Но вместо того, чтобы приступить к работе, рассматривает свои ладони, украшенные шрамами.       — Хм-м-м, — он никогда и не задумывался о том, насколько их много. «Разве не из-за них я начал носить перчатки?» — нет не из-за них. Он возвращается в тот момент, когда открытые ладони стали для него символом уязвимости. В тот день, в пору его привыкания к новообретенным силам, Альсина в пылу ссоры рассекла ему руку, повредив сухожилия с угрозой потери функциональности и пластичности, что для его специальности катастрофично. Он тогда в ярости пытался убить её, но Миранда помешала, сжав порез на ладони своими тонкими пальцами, растравливая рану ещё сильнее. Вероятно, тогда он окончательно всех их возненавидел, ощущая, как стекает на каменные плиты его кровь, смешанная со смехом ведьмы и лицемерным утешением пернатой суки. Она каждый раз показывала ему, что не терпит непослушания. Для неё все они были лишь пешками, неудачными экспериментами, которые не годились для сосуда её милой Евы.       По какой-то причине привычной ненависти не было, ничто не поднялось обжигающей и выворачивающей изнутри волной. Он смотрел на шрамы, он вспоминал… И всё! На этом поток мыслей и чувств заканчивался. «Что-то изменилось…» Взглядом он остановился на расположенном на медицинском столе теле с вживленным каду и механическими деталями. Две дрели, прочно закреплены вместо рук; осталось пустить ток и проверить, всё ли функционирует правильно. Карл задумчиво смотрел на солдата «Цвай» — желания что-то проверять или возиться с гниющим телом не возникало. Тот в ответ уставился невидящими, подёрнутыми мёртвенной плёнкой глазами в потолок. Грудь и торс пересекали грубые, массивные скобы, скрепляющие куски плоти. Инженер подумал о том, что Зои сейчас ждёт в его комнате, возможно, даже сидит в его кресле. Может, даже… Он решительно засучил рукава рубахи и направился к генератору, чтобы подключить провода. «Займись уже делом, Хайзенберг. Война не ждет».

***

      Естественно, она не пошла исследовать территорию, сработало не только предупреждение Хайзенберга, но и отсутствие какой-либо целесообразности рискованного путешествия. Эмоциональные качели дня тоже имели свою роль, прошло около четырех часов с тех пор, как она покинула Ирму, — вероятно, приближался полдень, а девушка уже чувствовала себя изможденной. Физически она могла бы пробежать кросс, но ментально ощущала себя разбитой. «Я сюда вроде бы не мутантов лечить приехала», — впервые Зои осмыслила Хайзенберга, как мутанта. До этого он был спасителем, помощником, возможным союзником и мужчиной. Она всегда ладила с мужчинами, чаще всего её окружали именно они: врач, который её наблюдал; инструктор по боевой подготовке; напарник, который любил натягивать чёрные очки, чего она никогда не понимала; психотерапевт, навязанный, как обязательный компонент для выхода на полевые задания. «Нам нужны люди со стабильной психикой, никогда не знаешь с какими ужасами придётся столкнуться», — навязчиво выговаривал её наставник, когда она в очередной раз жаловалась на нудного мозгоправа перед еженедельным посещением. Девушка прекрасно понимала его обеспокоенность и принятые организацией меры. Сам он, с седой головой и неизменно в чёрном, нередко терял своих напарников или команду в борьбе с биотерроризмом. Ей было бесконечно интересно, что помогло ему выжить и остаться собой, но она не решалась тревожить старые раны.       «Как же его звали? Не могу вспомнить…» — в голове всё ещё мелькала какая-то каша, вместо сто́ящих воспоминаний. Например, на момент перед глазами возник образ смеющейся девушки с мертвенным лицом и вымазанным чем-то чёрным глазами и губами. Для Зои она выглядела незнакомкой, которая вышла из фильма ужасов или чьих-то кошмаров. От неё ощутимо веяло опасностью, хотя определить источник и причину не представлялось возможным. Ещё мелькнуло воспоминание, как она бежит со снайперской винтовкой по осыпающемуся карьеру, её явно преследует что-то крупное и мохнатое, а потом прыгает, прижимая к земле и раздирая спину. «Почему-то я уверена, что это происходило не со мной, но как я могу это помнить?» — в смятении размышляла Зои, чувствуя, как зачесалась от фантомной боли спина в области лопатки.       Через пару часов она заскучала настолько, что просматривала книги Карла в основном на немецком и румынском, ничего не понимая, но в некоторых попадались картинки и схемы. Его личные записи тоже не радовали английским, а с учётом мелкого и каллиграфического почерка разобрать их было сложно. В желудке свернулся тугой узел: сильно хотелось есть и пить. Ещё через час, обшарив почти все закоулки комнаты, она обнаружила второй спальник, который выглядел не лучше предыдущего; пыльную бутыль какого-то алкоголя румынского розлива и множество тряпок, рассованных повсюду. «Что за пристрастие такое? Комкать куски ткани во всех углах?»       Зои умирала со скуки. Она вырвала пустой лист из дневника Хайзенберга и, взяв найденный где-то огрызок карандаша, написала: «В пустой-пустой комнате, пустой-пустой фабрики стоял пустой-пустой гроб. Все, потому что хозяин свалил куда-то, а Зои бросил». Девушка в досаде бросила лист и карандаш на пол с надеждой на то, что мужчина вспомнит о ней и вернётся до того, как она умрёт. «Может, это его месть? Оставит меня здесь до конца моих дней?» — глупые мысли лезли в пустую голову. Она закрыла глаза на минуту, свернувшись в компактный клубок в кресле и накрыв себя старой паркой.

***

      Полчаса он возился с солдатами в мастерской, потом проверял механизмы по всей фабрике. Стройные ряды его армии скользили по конвейеру, радуя глаз. Почти не отличимые друг от друга в смерти, лишённые сознания и эмоций, его личные марионетки. «Я становлюсь похожим на неё», — на секунду эта мысль испугала, проскользнула холодом по позвоночнику и пустилась дрожью в пляс. Он откинул её прочь и поспешил к девчушке, которая обещала ждать его.       Он нашёл её в кресле, накрытую с головой и недовольно сопящую. Возможно, ей снилось что-то неприятное или тревожное. Вокруг высилось нагромождение книг, среди них обнаружился и его дневник, потрепанный временем. Ничего особо важного, кроме своих экспериментов и идей он не записывал. Сейчас же мысль о том, что Зои читала его сухие исследовательские заметки о телах и проверках в битвах с ликанами, обеспокоила его. «Вдруг она тоже решила, что я похож на неё», — по непонятной ему причине трудно было вставить в свой поток мыслей имя Миранды.       Миранда — скопление его ненависти и отвращения, скопление его силы и огня, что на протяжении десятилетий заставляло зарываться во внутренности фабрики, разрабатывать и отлаживать процессы создания его армии. Это навязчивая идея, пропитанная собственной кровью и захватившая всю его жизнь. Карл не помнит, как из его жизни пропали обычные её явления. А жил ли он обычной жизнью когда-либо? Или она всегда существовала лишь строками в художественных книгах и чьих-то биографиях?       Иногда ему снились сны о прошлом: товарищи с войны, сейчас уже мертвые и гниющие в земле; коллеги инженерного цеха, чьи идеи и фантазии помогали ему реализовать свои планы; женщины, которых встречал по молодости; мать и отец, обоих он почти не помнил, а второго не сильно-то любил. Всё это будто и не про него вовсе, а про какого-то иного Карла, который умел искренне улыбаться, разделяя последнюю сигарету на двоих; загорался возбуждением, обнимая податливые женские тела; зарывался в книги городской библиотеки, воображая, как добьётся успеха на своем поприще. Не понимая, как по доброй воле он забрёл в свое прошлое, что давно обратилось пеплом и не вызывало ничего кроме стылого отторжения благодаря Миранде, Хайзенберг бросил взгляд на девушку, спящую рядом.       «Почему же ты всё ещё жива?» — юное лицо, открытое и немного хмурое в проживании грез. — «Нет, не так… Почему я всё ещё не убил тебя?» — холодный и расчётливый взгляд скользнул по пламенеющим волосам, они походили на осыпавшуюся кирпичную крошку, которой полно было на фабрике после его работ по реконструкции.       Лорд не обладал высокими моральными принципами, он давно носил клеймо убийцы по неволе. Сначала он убивал, чтобы выжить на войне, там некогда было думать о нравственности: убей или будь убитым. Отказ выполнять приказы тоже не рассматривался, за такое можно было получить пулю от своих. Карл и не помнит, сколько точно крови на его руках. А следом за падением Третьего Рейха в его жизнь ворвалась Мать мутантов и уродов. Она потеряла свою человечность задолго до этой встречи, вероятно, в тот же день, когда её покинула Ева. Звучит вполне логично: мать, теряющая своё дитя, впадает в пучины отчаяния. Наверное, любой родитель ощущает нечто подобное, но Миранда зашла в своём горе слишком далеко. То, что она резала его наживую, как мясник свинью, смотрела холодно и раскрывала его плоть, чтобы вживить пропитанный собственным лицемерием «дар», было лишь очередным подтверждением её сумасшествия. Всё, что было недостойно её исследовательского интереса или не подходило на роль сосуда, отбрасывалось и растаптывалось, сочащимся из неё презрением и безжалостным обращением. «Мы лишь её рабы, удобные, пока нужно поддерживать функционирование персональной песочницы, где она играет человеческими судьбами».       Хайзенберг убивал и после. После того, как обрел статус «дитя», которое хотелось смыть и стереть с кожи, но оно было хуже клейма. И каждый раз, слыша это слово, соскользнувшее с губ пернатой суки или гигантской ведьмы, оно прожигало лишь сильней, до самых костей и вывернутого нутра. Инженер убивал и калечил по желанию Миранды, отлавливал беглецов и «отступников», как провозглашала старая карга, пускал их на развлечение или отдавал на эксперименты. Это было обыденностью, частью профессиональной деятельности. Разве палач задумывается каждый раз, когда заносит топор?       «У меня ведь нет причин убивать её, так?» — он всё ещё не доверял девушке, не понимал, кто она, как и зачем оказалась в деревне. Обычно ликаны не пропускали чужаков и местных через скалистые массивы, преграждающие путь вовне, — а она прошла. «Справилась ли сама или всё же помогли?» — в желудке снова заворочались подозрения о засланце. — «Но с какой целью?»       Поступки Зои выглядели как минимум глупыми для злоумышленника; ещё и тот приступ, когда к ней вернулись воспоминания… «Разве можно разыграть что-то подобное?» — вопросы громоздились, зарождая лишь больше беспокойств и сомнений. В тот момент, когда она свалилась на пол за его спиной, поскуливая и морщась, он и правда испугался, что с ней произошло что-то серьёзное. Хотя уже понятно, что использовать её для своей выгоды невозможно: слишком хрупкая для солдата, слишком не́мощная для борьбы с Мирандой, слишком юная и глупая для получения информации, — избавляться от неё всё же не хотелось.       «Надо подумать, как всё же её приспособить к моим планам. Может, сдать её Миранде, заслужу кредит доверия, заодно проверю свою теорию. Вдруг Зои подойдет для перерождения её дочурки?» — мужчина перебирал возможные варианты, не понимая, как поступить с новой переменной в его жизни. Не найдя окончательного решения, он прошёл к столу, подбирая ткань с пола и собираясь вернуть стене прежний вид. На столе всё ещё лежал смартфон, одиноко поблескивая экраном в полумраке комнаты; он оставался в том же положении, как его оставил Хайзенберг, словно дожидаясь нового владельца. «Она не забрала его», — мысль ударила под дых, украв на мгновение дыхание и заставив застыть пораженным этим незначительным поступком. — «Почему?»