ζωή

      Они идут вместе, погружаясь в самую глубь. Каждый замкнут в себе и своих мыслях. В голове всё ещё тот самый рассвет, окутавший своим сиянием, но погрузивший во тьму. Коридоры и комнаты сменяются в калейдоскопе, пока не появляется та, где они впервые говорили наедине. Они молчат, нет слов друг для друга. В тишине Зои натягивает свою куртку, чтобы вернуть прежнее ощущение тепла; парка лежит на полу возле кресла, где она её оставила в последний раз.       — Что дальше? — она неловко начинает разговор.       Карл выглядит утомлённым, он занял одно из кресел и неподвижно развалился в нём. Вопрос откликается в нём тоской.       — Я бы не отказался от сна, пичужка, — голос хриплый, почти уязвимый в своей простоте. — Позволишь мне такую роскошь? — Лёгкая насмешка сквозь вопрос.       — Я бы даже составила тебе компанию, если ты предлагаешь путешествие в мир грёз.       — В таком случае устраивайся поудобнее и не тревожь меня. — Соседнее кресло пинком отлетает к противоположной стене, а цепь, размотавшись, обвивает ближайший стеллаж.       — Эй!       — Заткнись! Думаешь, я буду спать в одной комнате с незнакомкой без мер предосторожности? Захочешь, и на полу поспишь.       Зои пренебрежительно фыркает и устраивается в предоставленном кресле. Цепь оттягивает шею, и она сдвигается ближе к стеллажу, чтобы ослабить натяжение. От Карла её отделяет около двух метров; темнота скрадывает его силуэт. Некоторое время девушка вглядывается в фигуру на кресле, гадая, как вообще возможно заснуть крупному мужчине в маленьком кресле и насколько это для него удобно.       — Разве на том диване не комфортнее? На нём ты хотя бы можешь лечь…       — Хочешь избавиться от меня, пташка? — тихий, почти нежный шепот, всё ещё наполненный усталостью.       — Я не понимаю смысла мучать себя, если есть лучшие варианты. Не думаю, что тебе сейчас удобно. — Зои повторяет его интонации, чтобы не спугнуть повисшую атмосферу.       — Спасибо, пичужка, но я останусь здесь. — Мужчина произносит эти слова почти через силу, глаза давно сомкнуты, и мозг готов отключиться в любую минуту. Он не хочет идти в другое помещение, его немного пугает мысль остаться в одиночестве. Погружаясь в обволакивающую тьму, Карл думает лишь о том, что после пробуждения сможет увидеть Зои, а не привычную пустоту. «Она никуда не денется от меня…» — улыбка блуждает по его губам, когда он проваливается в сон.       Пока Морфей баюкает попавшего в его сети инженера, девушка погружается в свои мысли. В голове путанным плющом переплетаются сомнения и беспокойство. «Мне нужно как-то выбраться с фабрики и вернуться в деревню. Я потеряю здесь время и могу пропустить выполнение своей миссии. Завтра… Завтра возвращается Миранда, и мне необходимо быть готовой к этому моменту». Зои знала, что у неё мало времени, и боялась опоздать. Ей было страшно представить, что случится непоправимое. «Я слишком много преодолела, чтобы попасть сюда, и не могу допустить ошибку по небрежности». Грудь полнится тоской и горечью, ладони обволакивают лицо в попытке утешения. Девушка знает, что не сможет подвести важных для неё людей, смириться с собственным поражением. Её наставник, её семья — ради них она пойдет на всё. Не так важна жизнь, как то, что она надеется осуществить.       «Я здесь, чтобы изменить мир…» — Зои ухмыляется, вспоминая как иногда смотрит на неё мама — с гордостью и сожалением, любовью и состраданием. — «Судьба, которую мы выбрали не будет легкой, но она не способна лишить нас счастья». Слова, что стали её мантрой и утешением, которые не редко шептали ей, приглаживая волосы за ухо в тёмные времена. Она дышит в свои ладони, пытаясь разогнать фантомный холод неизбежности, что любит сковывать и лишать надежды. С течением времени девушка чувствует всё больше напряжения, в первую очередь от Хайзенберга и его потребности держать Зои при себе. Если он не отпустит её, придётся прорываться самостоятельно, но как поверить в возможность победы при открытой конфронтации? Девушка уже в клетке, в сердце его силы; весь металл фабрики, что окружает её, как часть живого организма, продолжение воли своего хозяина — человека, что сейчас дремлет напротив. Это зачаровывает и ужасает одномоментно. Ей претит сама мысль противостоять этому мужчине или причинить вред, хочется доверять и договариваться. Хочется «правильно», по-людски, чтобы не было боли и недопониманий. Но сейчас Зои не может, не способна подобрать слов, предсказать реакцию лорда. И от этого вдвойне тревожно и тяжело, глубоко внутри копиться слипшийся комок неловких фраз, которые, вероятно, никогда не появятся на свет. Девушка чувствует накатывающую головную боль — предвестницу усталости — и закрывает глаза. «Потом, всё потом. У нас ещё есть время».       Сон проглатывает её целиком, заставляя блуждать в ломких образах прошлого и настоящего. Пролёты порастают лесом, воздух полнится смрадным дыханием чудовищ и звуком молота, разбивающего монолитные плиты. Люди, которых она встречает, рассыпаются кристаллами или обрастают перьями, улетая воронами ввысь. Небо заполнено тёмными отростками, они шепчут ей и зовут за собой: «Мы ждали тебя, дитя». Но девушка не придаёт значения их голосами, она ищет… Через плотную мглу она силится распознать то, что влечёт её в этом мире больше всего.       — Тебе здесь не место! — визгливый голос, переполненный истеричными нотками, словно птица, громко плачет над головой. Зои силится понять, кто источник почти режущих до крови слов. В переплетении дрожащих и пульсирующих масс она видит лишь мелькнувшую прядь тёмных волос и слышит звук спешно удаляющихся шагов. Окружающее пространство скукоживается и сереет, меняя облик на раскинувшуюся до горизонта пустоту. Девушка видит застывшую в отдалении фигуру, будто не способную больше бежать. Незнакомка оборачивается…       Зои просыпается от потрясения, пронзившего её внутри сна. Та девочка… Эвелин или объект Е-001. «Каким образом эта девчонка заблудилась внутри моего сна?»       Маленькая проклятая девочка, одержимая иметь семью и погубившая в этом стремлении многие другие, лишив их жизни, воли и собственной сущности. «Как и Миранда… С большой силой приходит и большая ответственность перед тем, что ты желаешь и как распоряжаешься собственной властью». В Зои неистовствуют гнев и презрение к ним, порочным и бесчеловечным в своей страсти изменить мир и обстоятельства, в которых они оказались. Девушка могла принять их боль, их ярое желание, но не их методы. «Выбор. Выборы, которые мы делаем, обнажают нашу суть». Она возвращается мыслями к Карлу; его выборы и методы кажутся ей более человечными. Зои не религиозна и не считает использование трупов кощунственным, как и борьбу за личную свободу, хотя его ненависть настораживает, но она и сама умеет ненавидеть. Когда-то… Годы назад она часто беседовала о своей ненависти с психотерапевтом. Этот узколобый зануда обожал кидаться протокольными фразами, и за это Зои ненавидела и его, до дрожи и скрипа зубов. И беседы помогали, ненависть прошла со временем. Девушка больше не позволит собственной злобе отравлять изнутри. Если потребуется, она будет вгрызаться в плоть врагов, выплескивая пенящуюся ярость, но не будет хранить и вынашивать боль в груди. «Жизнь слишком коротка, чтобы посвятить её страданию».       Зои окончательно приходит в себя, оглядывая комнату. Она одна, всё также прикованная к стеллажу поблизости. Сверху накинута парка, которую она оставила лежать на полу из брезгливости и лени. Девушка успевает проверить свои ножны с клинком и провести ревизию карманов прежде, чем изучить место сцепки удерживающего её поводка. Вид перед глазами абсолютно неутешителен — звенья переплелись в спутанном танце, напрочь деформированные и скрученные в один клубок, распутать который не в её силах. Два бессмысленных рывка, подарившее лишь тряску стеллажа и привкус отчаяния.       — Эй, пичужка! Что это ты удумала? — Она не слышала ни его шагов, ни приближения. Карл стоял, привалившись к косяку в проходе, сквозь ворох мебели и книг наблюдая за её корявыми попытками. Он неуловимо изменился за время сна, Зои с удивлением отмечает, что футболка между распахнутых пуговиц поменяла свой цвет на зеленый, штаны и рубаха обрели другой оттенок, плащ и шляпу он оставил где-то ещё.       «Он переоделся? Вау…» — Мысль, что он привел себя в некий умозрительный порядок согревала собственной значимостью. Девушка нагло предполагала, что её высказывания стали основой сегодняшних изменений: чистых волос и более свежей одежды.       — Карл… Мне нужно в туалет… — полушепотом и со стыдом, она в очередной раз тянет цепь на себя в надежде освободиться. — Отпусти, пожалуйста.       Хайзенберг смеется, отвернувшись. Вид девушки, жалко застывшей у стеллажа в скрюченной позе, охватывает его невиданной радостью. Когда Карл только проснулся она спала напротив, умиротворенная и расслабленная; даже в сгустившихся тенях он видел каждую линию её совсем девичьего лица. Зои выглядела слишком молодой, чрезмерно наивной, совсем не походила на женщин, которых он знал. Сейчас, пока её вечно сверкающие то смехом, то раздражением глаза были скрыты, без переполняющей изнутри энергии, девушка казалась мягкой и податливой. Карл стянул перчатку и легко прикоснулся к её волосам, боясь потревожить сон или спугнуть обволакивающее чувство, расцветающее в его груди. Дыхание перехватило и в горле пересохло, пока он изучал подушечками мягкость и гладкость пряди, переплетающейся вокруг его пальцев. Это походило на нежную ласку, очаровывающую и влекущую погрузиться глубже, утонуть в ней, пока не захлебнешься и не потеряешь собственную волю. Карл отступил, отшатнувшись и тяжело дыша, отряхивая остатки обманчивых грёз. Он ушёл не в силах спокойно наблюдать за её сном на встречу с Герцогом в надежде, что торгаш задержался после вчерашнего неприветливого приёма. А ему было, что приобрести у необъятного жлоба.       Возвращаясь назад, лорд более не желал лишаться Зои. Не важно, что произойдет дальше и права ли она в её изречениях о скорой гибели Миранды. Не имеет значения, кто — пусть сам господь Бог или всадники Апокалипсиса — явится в деревеньку, Карл не готов отдать и отпустить его новое маленькое сокровище. Хайзенберг вновь вспоминает её сияние в бликах рассвета, когда она не сводила с него глаз и говорила что-то важное, но незначимое для самого Карла.       «Ах, кажется, она спрашивала про «потом», что будет потом…» — он всё ещё не знал ответа на этот вопрос. Перспектива допустить мысль, что Миранда уже мертва, а он свободен, пугала. Мужчина думал лишь о победе: силе, власти и величии, с помощью которых он растопчет и уничтожит пернатую стерву, но вместе с её рассыпающимся кристаллами обликом приходит лишь пустота.       «Что дальше… Что дальше…» — шёпот в его голове замкнулся циклом, и единственный ответ, который хочется найти. — «Зои».       «И правда, я могу остаться с ней. Вместе мы сможем…» — Карл не совсем представляет, что они смогут вместе, но мысль о днях, наполненных смехом и её любимыми играми в превосходство, заставляет дрожать от предвкушения. — «Можно будет переоборудовать фабрику, захоронить ненужных солдат и сделать комнаты. Даже окна, можно будет сделать окна или открытую крышу, чтобы было много света». Фантазии захватили его и понесли потоком расчётов и чертежей, которые инженер выплескивал на бумагу в одной из своих мастерских. От работы его оторвало ощущение колебаний в кабинете — с помощью своих способностей он мог отслеживать происходящее в определенном радиусе и вовремя замечать любые неисправности в отлаженных механизмах производства — сейчас же Карл улавливал пробуждение Зои. Остановившись на пороге, мужчина наблюдал её попытки освободиться от цепи. Абсолютно бессмысленные, они всё же заставляли его тревожиться и задаваться вопросами: зачем, куда и почему она хочет сбежать.       И всё снова повторяется. Одна её фраза, соскользнувшая с губ, и мир из постылого серого обретает краски. Облетают хлопьями сомнения и злость, вменяя ему благородство и могущество.       — Пойдем. Не хочу, чтобы ты запачкала свои штанишки. — Хайзенберг не может сдержать бурлящее внутри веселье, замечая её сморщенное выражение лица. Цепь снова сворачивается на горле и плечах девушки, как насытившаяся змея.       — Это обязательно? — Она дёргает за бренчащее чудовище, устроившееся на её теле с комфортом властителя. Карл ведёт уже знакомым путём в сторону кухни и ванной.       — Нет, но считай это моим подарком. Неужели ты откажешься от моего дара? — С окончанием фразы губы сводит горькой судорогой. Он и сам не заметил, как произнёс это омерзительное слово, воплощающее его кошмары. «Дар». Мужчине становится жарко и неловко от постыдной аналогии: он, как и Миранда, вменял и навязывал Зои свои желания, ни на минуту не учитывая её мнение. Но снимать цепь было слишком страшно, равносильно потере контроля и той связи, что установилась между ними. Пусть это будет вынужденное сотрудничество, но лучше так, чем остаться ни с чем… Без неё.       — Хм-м… — девушка что-то нечленораздельно бурчит за его спиной в явном недовольстве, но оставляет эту тему. Карл расслабляется, не встретив открытого протеста или давления. Ему сложно выдерживать грань, где он мог бы угодить Зои и учесть свои бурлящие эмоции. Мысль о её ненависти или презрении заставляет кишки выворачиваться, а кожу холодеть; мысль об уходе охватывает бешенством и паникой. Между молотом и наковальней, как часто говорили солдаты, вспоминая наследие земляка Шпильгагена*, трусившие покинуть окопы в разгар наступления под свист пулеметных очередей и летящих снарядов.       Пока девушка наслаждалась одиночеством в ванной комнате, на столе появилась горелка и странная конструкция из двух соединенный колб. В верхней расположился молотый кофе, с трудом добытый из цепких полных герцогских ладоней, во второй над горелкой — чистая вода, которую Карл подверг фильтрации и заморозке, чтобы избавить от речных примесей.       — Что это? — Зои появляется в момент, когда вода в колбе кипит. Она зачарованно наблюдает, как мужчина закрепляет сочленение и перемешивает кофе в наполняющейся водой верхней колбе. Кухня заполняется парящими колдовскими ароматами царского напитка. Через некоторое время он гасит огонь, и насыщенная жидкость медленно скользит вниз, оставляя за собой лишь шапку жмыха. Они вместе наблюдают за бесценными каплями, наполняющими нижнюю ёмкость.       — Это габет*. Их уже не используют для варки кофе? — Карл осторожно отделяет верхнюю часть устройства, выпуская наружу аромат свежесваренного напитка. Зои тяжко сглатывает, вцепляясь в рукав его рубахи и не сводя глаз с желанной ёмкости.       — А? Да, впервые вижу подобное устройство. Обыватели пользуются кофемашинами, а у ценителей много разных заморочек. У меня есть гейзерная кофеварка, если учесть все факторы, то кофе получается отличным. — Почти в трансе она делиться собственными мыслями. — Можно? — девушка умоляюще заглядывает ему в глаза, пытаясь понять, настолько ли жесток этот мужчина, чтобы пить кофе на её глазах в одиночку.       — Кружки.       — Что?       — Поищи на стеллаже кружки, кажется, там оставалось несколько. И помой их! — Последние слова уже брошены ей в спину, пока скользящим взглядом и быстрой перестановкой содержимого Зои пытается отыскать подходящие посудины.       Она находит три: на одной сколот ободок; на второй обрубок ручки; третья покрыта сеточкой темных царапин внутри. Решив оставить право выбора за Карлом, девушка тщательно моет их все, протирая обнаруженной на стеллаже скомканной тряпкой и усиленно прополаскивая речной водой из крана. Быстро отряхнув их и позволив стечь воде, она возвращается к столу, где размещает их в ряд. Жалкий вид трех инвалидов озадачивает инженера, но не сбивает настрой. Он наполняет две крайние уже настоявшимся кофе и подает одну Зои, оставляя себе ту, что без ручки. Она принимает кусочек фарфора из его руки с видом ребёнка, получившего рождественский подарок. Сверкающие глаза и лицо, переполненное восторгом; она раскрывает губы, и Карлу кажется, что из них сейчас польется эта переполняющая её радость, а иначе девчушка захлебнется собственными эмоциями. Это веселит и согревает его изнутри лучше, чем глоток, сделанный следом.       — Мне кажется, ты только что вознесся на мой пьедестал, Карл. — Мурлыкающие нотки, разносят мурашки по его позвоночнику; лорд отдергивает кружку от губ, чтобы не поперхнуться. Он удивлённо поднимает брови, всматриваясь в Зои и забывая, что в очках. Но она читает его выражение несмотря на преграду. — Только боги способны одаривать подобной милостью. — Она с улыбкой кивает на свою чашку и делает повторный глоток. — Прекрасный кофе!       Его затапливает её улыбкой и распирающей гордостью. Хайзенберг почти смущен, но ни за что в этом не признается, и очки удачно скроют эту тайну вместе с ним. Вдвоём они смакуют напиток, опираясь по соседству о стол; оба заблудшие в обломках персональных радостей. В молчании и разнеживающем тепле они ощущают себя укрытыми от любых тревог.       Время, тягучее в своём комфорте, проходит быстро, завершаясь с последними каплями кофе. За ним приходит неловкость и отстранённость, былое тепло рассеивается в воздухе вслед за ароматом, пропитавшим комнату.       — Держи! — Карл первым ставит кружку на стол и тянется за бумажным пакетом на стеллаже, передавая его Зои. Внутри обнаруживается что-то похожее на пирожное, украшенное сверху сливочным соусом и джемом. Ещё до того, как у неё созревает вопрос, мужчина продолжает. — Герцог передал от кого-то из деревни для тебя. Это papanași* — местный десерт.       — Ох, надо же. — Девушка сильно удивлена. Конечно, она ничего не имеет против подарка, но обстоятельства её немного стесняют. «Кажется, Ирма оказалась более заботливой и одинокой, чем я думала. Жаль, что я не могу ей ничем помочь в ответ». Зои пронзает крюками сожаления и грусти: женщина проявила так много внимания случайно встреченной в кустах незнакомке, а она не способна даже уберечь её от приближающейся опасности. Аппетит пропадает напрочь, отравленный тяжелыми эмоциями и чувством отвращения к собственной беспомощности. Девушка откладывает выпечку и отправляется мыть кружки, чтобы отвлечься от собственных мыслей.       Хайзенберг не спускает глаз со своей девчушки, её действия интригуют и беспокоят. Также, как и пакет, врученный ему Герцогом.       — Это для юной леди от её знакомого в деревне. Кажется, он очень волнуется о судьбе девушки. Что скажете, лорд Хайзенберг? Могу ли я уверить его, что она в порядке и не о чем беспокоиться?       Вкрадчивый тон и омерзительная улыбка на необъятном лице, которое хотелось окрасить в ошметки плоти, не сходя с места. Вот о чём думал Карл, наблюдая за кривляньями торгаша, протянувшего ему сверток. Внутри оказалась ни в чём не повинная сладость, но уничтожить её хотелось нестерпимо. Он даже подумывал об этом. Спрятать пакет или выкинуть казалось неплохой идеей, манящей. Но мужчина забеспокоился, что вечно сующий во всё нос торгаш сдаст его при новой встрече. В итоге он дотянул до последнего, но всё же вручил его Зои. Её реакция озадачила его сильнее, чем процесс принятия решения. Девушка не показала привычной улыбки или восторга, скорее скукожилась и погрустнела. А после и вовсе отложила подарок, скрываясь в ванной. Горячее зерно проклюнулось в груди наравне с растерянностью и раздражением. Хайзенберг не хотел думать об этом, не хотел испытывать беспокойства, а желал прогнать стаю предположений, шелестящих в голове. Он даже не хотел открыто задавать вопрос.       — От кого он? Ты знаешь? — низкие напряженные нотки наполнили комнату, едва Зои появилась в проёме.       — Десерт? От женщины, которую я встретила в деревне, она очень мне помогла. Жаль, что я не могу ответить тем же… — Она потупила взгляд, напряженно выдыхая и расставляя посуду на стеллаже. Ей не хотелось говорить на эту тему, но показалось важным поделиться. Разделить хоть с кем-то свою печаль и беспомощность.       Тишина раскинулась между ними, погрузив каждого в молчание: Зои увлеченно расставляла банки и коробки на полках, формируя ровные ряды; Карл аккуратно разобрал габет и промыл его от остатков кофе. Пауза затягивалась, но никто не хотел прерывать её. Напоследок обернув хрупкое стекло материей, инженер сложил устройство на нижнюю полку и с облегчением закурил. Он устроился на диване, изучая мелькающую перед глазами девичью спину, запакованную в куртку.       — Помниться, ты говорила десятое февраля — день Х, правильно? — пытаясь привлечь её внимание, Карл осторожно поднимает вопрос о предстоящей операции.       — Мгм… Да, день Х. Но начнётся всё раньше, я уверена. Стоит ждать прибытия агентов BSAA уже завтра. — Она оставляет стеллаж и его содержимое в покое, обернувшись. Хмурая и недовольная нахохлившаяся пташка.       — Значит завтра бравые солдатики заполонят деревню со своей спасательной операцией. Интересно, к чему же это приведет? Что думаешь? — От слов веет задумчивостью и спокойствием, рождая привычные слуху Зои переливы, которые наполняют интонации Карла, когда он не рявкает, охваченный яростью.       — Не хочу об этом думать. — Девушка отводит глаза и сводит плечи. Она знает, что ничем хорошим это не закончится, если не считать успешного завершения миссии. Но и ей тогда стоит преуспеть. — Мне нужно в деревню, Карл. Встретиться с отрядом. — Она сглатывает в надежде, что ложь несильно бросается в глаза. Хайзенберг невозмутимо затягивается, пытаясь сдержать захлестнувший изнутри жар.       — Завтра. Это ведь будет завтра, Зои. Какой смысл отправляться сегодня? На дворе почти ночь. — За напускным спокойствием таится ядерный реактор, опаляющий своей мощностью. Ему кажется, что сами кости плавятся под напором хлынувших едким потоком эмоций.       — Ночь?       — Да, ты спала почти десять часов, за стенами уже закат. Что будешь делать в полнейшей темноте, стучаться в чужие хаты?       — Ты прав, нет смысла отправляться сейчас. — Легкая улыбка скользит по губам и отражается искрами в глазах. Карл улыбается в ответ, оскаливаясь в усмешке. Он рад. Рад, что сдержался. Рад, что она осталась.       Они оба, погрязшие в собственной лжи и тайнах, скрывшие истину за улыбками, вдыхают внутренне с облегчением, ожидая завтрашний бой.       Зои вдруг принимается что-то оживленно ему рассказывать, хватает свой папанаш в обертке и предлагает разделить на двоих. Мужчина с неуверенностью отламывает кусочек, пока она поедает основу, с наслаждением облизывая пальцы. Они сидят по бокам дивана и травят лёгкие байки. Зои в очередной раз вспоминает тысячечасовые тренировки по шнуровке берцев и завидует карловским ботинкам без следа шнурков. Он отвечает историей о том, как добывал себе новую обувь, пытаясь выторговать у Герцога хоть что-то приличное и боясь, что придется просить Миранду притащить хоть какой-то импорт в эту глушь. Хайзенберг жалуется на местные ограничения во всем, начиная от слухов и заканчивая товарами, обличает в очередной раз сумасшествие пернатой суки и её неприятие любых нововведений. Зои рассказывает о торговых центрах и онлайн-магазинах, испытывая почти персональную вину за всемирный консюмеризм*. Он говорит о любимых книгах и увлеченности механизмами. Она упоминает о процветающем свободном труде и самиздате. Они много смеются и восхищаются историями друг друга, прерываясь только на символический обед, который готовят из имеющейся тушенки и лапши. Есть приходится руками, обжигаясь и выхватывая куски из общего котелка. Зои долго изучает шрамы на ладонях мужчины, обнажившиеся перед едой. Ей хочется спросить, но она не готова поднимать сложные темы. Поэтому они говорят о кухне: ста блюдах из картофеля, шницеле и блинах. Зои делится, что лучше кленового сиропа только арахисовая паста, а сладкие напитки придуманы порождениями ада. Карл подтверждает, что лучше кофе только пиво, а крепкий алкоголь — скорее приятное дополнение, чем необходимость. С вкусовых предпочтений они переходят к страшным историям, и инженер по секрету сообщает, что благодаря ему последние пятьдесят лет все могилы пустуют. Зои признает, что чрезмерно чувствительна к запахам, и плесневики воняют бесконечно и невыносимо. Очередной залп смеха прерывает резко осунувшееся лицо Карла. Он напряженно замирает, словно вслушиваясь в тишину.       — Что-то случилось? — Девушка на минуту пугается внезапного преображения.       — Телефон. — Мужчина срывается в тот же момент, скрываясь в веренице коридоров и пролётов.       — Карл? — Зои следует за ним в спешке, страшась упустить в хитросплетении поворотов. Через минуту он скрывается за дверью, из-за которой доносится трель звонка.       Девушка запаздывает на пару секунд, наблюдая, как лорд поднимает трубку с допотопного рычажного устройства, покрытого слоем пыли.       — Хайзенберг. — Она слушает его странный и незнакомый ей тусклый голос. — Да, я буду. Хорошо, мать Миранда. — Трубка возвращается на рычажок, но взгляд Карла игнорирует её присутствие. Зои старается дышать как можно тише, хотя грудь ходит ходуном от волнения. — Меня вызывают. Нужно почтить своим присутствием семейное собрание. — На кончике языка ощущается горечь с легким привкусом яда. Он хватает её за плечо в привычном уже жесте, резко дергая на себя. Его глаза почти физически бороздят лицо девушки, выискивая что-то или имея другую, лишь ему понятную цель. Долго, это длится бесконечно долго. Их быстрое и поверхностное дыхание смешивается в сжавшемся пространстве.       — Дождись меня здесь. На фабрике.       — Хорошо.