И рдели ланиты пред взором твоим

Атаман несколько мгновений наблюдал за тем, как чудом освободившийся опричник исчезает вдали. Он стоял заворожённый, и два прищурых карих глаза никак не выходили у него из головы. Как только всадник совсем исчез во тьме ночи, Волк постепенно начал приходить в себя. "Слабость навёл он на меня. Никогда ещё не было такого, чтоб сыскал я пощады для душегубцев проклятых", — огорчённо думал Волк, подходя к лагерю ни с чем и встречая озадаченные взоры станичников. — Вырвался, стервец! — проворчал Митька, понимающие посмотрев на атамана. — Как он в костёр-то прыгнул! — Будто чёрт какой вселился, — виновато говорили те двое, что вели его, ещё связанного, к месту расправы. — Ничего, братцы, видимо и правда силу нечистую на подмогу он призвал, вот и вырвался, окаянный, — устало заключил Волк и направился к своей палатке. — Хоть коня продадим его, — заметил Митька. — Попадись мне опричник треклятый в другой раз, так я его на месте прибью! — с задором разражался Ванька. Волк вошёл в палатку. Из головы всё никак не выходил прекрасный образ молодого приспешника царского. Атаман был утомлён событиями этой неспокойной ночи и потому вскоре погасил лучину, озарявшую палатку, повалился на шкуры медвежьи и погрузился в глубокий сон. …он брёл по пустынному лесу — потерянный и как будто напуганный. Казалось, он уже очень давно идёт: одолевали голод и озноб. Земля отдавала неприятной, болотной влагой, а горизонт был скован холодным утренним туманом. Волк не понимал, где он, и от этого ему делалось жутко, ведь он знал местные леса как свои пять пальцев, но, видимо, места, в которые он забрёл, были далеки от тех, где ему обыкновенно приходилось орудовать. Ледяной туман подкрадывался ближе и зажимал бесцельно шагающего атамана в кольцо. Как Волк ни пытался щурить ослеплённые глаза, лишь молочная поволока высокой изгородью стыла пред ним. Он было потянулся к своему дорожному пояску за светочем, чтобы зажечь его и озарить себе дорогу, но вдруг понял, что никакого пояска нет на нём. Ни пояска, ни кафтана, ни рубахи. Оказавшись совершенно нагим в этом густом тумане, он всё никак не мог смекнуть, где и когда растерял одеяние своё. Бесстрашный главарь грозной шайки стоял обессиленный и уже готов был поддаться позорному страху. Вдруг вдали зарябил яркий огонёк. Он горел так приметно, что стал единственным светом, способным пробиться сквозь нависшую над лесом густую мглу. Волк тут же пошёл на свет этого огонька, завороженный его пылающим свечением. По мере того, как атаман убыстрял свой босой шаг, огонёк становился всё больше, и вот в белёсом мраке уже виднелся целый костёр. Языки пламени рьяно разлетались в стороны, и атаман поспешил приблизиться к жаркому ослепительному зареву, чтобы отогреть озябшие члены. Пока он приближался к свету, огонь начал затухать, открывая, подобно вертепной завесе, фигуру сидящего чуть поодаль человека. По ярким, почти червлёным волосам Волк сразу узнал этого "хранителя огня". То был молодой опричник, пленённый его удалой вольницей, не имевший для атамана ни роду, ни имени. Однако ж довольно было того, что от сего приспешника царского и взгляда нельзя было отвести, ведь до того он дивным был, что хоть зазнобой зови. Опричник выпрямился, и приглянулся Волку алый кафтан его, да сапожки сафьяновые. Глядя на одеяния чудесные, атаман вдруг вспомнил, что сам он стоял в наготе постыдной, и впал в страшное смущение. Безымянный опричник поманил его к себе жестом, настолько волнующим кровь, что враз он позабыл и о смущении и о том, что не девица вовсе манила его за собой, а молодец красный. Будто ворожбой какой ведомый, Волк пошёл за удаляющимся от него опричником, и с каждым шагом туман всё больше рассеивался, точно по чародейскому наказу. Он тянул вперёд свои могучие руки, желая коснуться дивной красы — хотя б за подол кафтана ухватиться, а может и сам лик ангельский в перста свои заключить. Вдруг красавец молодой остановился, и атаман встал как вкопанный, вторя ему. Опричник начал стягивать с себя алое одеяние, глядя на Волка своим хитрым, полным сладкого бесстыдства прищуром в цвет тёмного золота. От взгляда этого в атамане закипела кровь, и он бы так и остался стоять неподвижно, пребывая в ступоре от сильного, но совершенно незнакомого чувства. Однако ж то, что опричник продолжал медленное избавление от одежд, со страшной силой воздействовало на Волка. Красавец открыл свои молочные плечи, распахивая рубаху, и снедаемый грешной страстью атаман сделал несколько шагов, вплотную подойдя к опричнику. Мгновение он колебался дотронуться до его неприкрытого стана, но влечение было столь велико, что противиться ему теперь не было силы. Атаман провёл ладонью по шелковым волосам мóлодца и жадно вдохнул их пряный запах, который окончательно свёл Волка с ума. Избавив опричника от оставшихся одежд, атаман, ведомый слепым плотским желанием, повалил мóлодца на землю и стал с жаром целовать его медовые уста. Приспешник царский не сопротивлялся — его сильное непокорное тело исполнилось любовной неги, став мягким и податливым, точно ярый воск. Волк любовал и шею, и перси красавца, скользя устами по бархату его безупречно белой кожи. От атаманьих лобзаний опричник весь пылал и томными вздохами давал понять, что не желает останавливать происходящего. Раззадоривали эти вздохи Волка, и напирал он сильней и сильней на красавца, покоряя его крепкими толчками, которые всё учащались по мере того, как атаман близился к пику своего блаженства... Вдруг ухо Волка заприметило топот коней, который быстро сменился людскими криками. Вновь он очутился в своей палатке, а ланиты его спросонья чуть алели от постыдной грёзы, что привиделась ему. Не имея достаточно времени на то, чтобы прийти в себя как следует, он впопыхах покинул палатку, наскоро нацепив на себя опашень. Крики те исходили с окраины их лагеря — видно понабежали недруги на них, чуть утро занялось. — Перебили караульных, черти! — Седлай коней! По суете и неразберихе Волк быстро смекнул, что к чему. Подняв оставшихся спящих, он поторопился к коновязным столбам, чтобы успеть скрыться с вольницей своей с глаз понабежавших неприятелей. Атаман был уверен, что то были немногочисленные татаре, дошедшие уж до сих лесов, хотя это и казалось странным, ведь южная граница была неблизко. — А ну, Митька, издалека разглядел ты, кто шуму на нас навёл? – справлялся Волк, второпях седлая своего коня вместе с другими станичниками. — Нет, атаман, видел только около дюжины вершников, да вон они уж подступают! Быстро скакали всадники, пытаясь догнать вовремя спохватившихся разбойников. Вскоре стало ясно, что напал на станичный лагерь тот самый отряд опричников под началом Разумовского. Должно быть, ведомый яростью своей и дикой жаждой мести за постыдное пленение и кражу коня, коварный опричник по прибытии в Слободу успел и царю сообщить о произошедшем, и отряд собрать, чтобы настигнуть разбойников. Удивительной удачей оберегаемый, не заплутал он в лесах окрестных, да еще и запомнил место казачьего лагеря.