60

      Та ночь полыхала огнями и, признаться, это было одно из самых захватывающих событий его жизни. Он знал, что происходящее неправильно по большей части, но запах огня, вой сирен и крики, всё это отзывалось в теле игристыми приливами безнаказанности. Это заставляло дрожать пальцы от ощущения, что он в безопасности. Впервые почувствовал себя таким сильным за свою жизнь. Он впервые не плыл по течению и не был лишь безмолвным наблюдателем событий своей жизни. Атмосфера была немного сказочная, такая грандиозная и сияющая огнями горящих покрышек. Будто отдельный Новый Год. Казалось, надел маску и весь мир у его ног - можно всё. Рядом в ужасе пробежала какая-то женщина, стуча по асфальту тонкими копытцами дорогих каблуков.       Он решил игнорировать, но тонкий вскрик задержал его на выходе из переулка. Да, некоторые воистину мастерски умеют фехтовать с судьбой собственной слабостью. Лёша оглянулся, не расцепляя пальцев, и увидел её, лежащую на земле. Должен идти дальше. Из телефона раздался писк, означающий отметку о новой жертве. Немыслимо… Потрясающе… Вместе они правда способны излечить чуму. - Стой! – Взвизгнула женщина, увидев его и его маску в руке. Тонкая нога в колготке кровоточила, у женщины на глазах растеклась тушь. Она смотрела на него как на чудовище и этот взгляд вдруг отвлёк на себя все его мысли. Дама в два, или даже больше, раза старше его. Могла бы годиться ему в матери. Смотрела на него, как он сам когда-то на того человека. - Не подходи ко мне, я закричу! – Воскликнула она и попыталась подняться.       Действительно великая сила слабости, каковую обуздать удавалось немногим. Она глядит на тебя, трепыхается, и всё в ней кричит о том, как она слаба и уязвима, а потому нечто глубоко внутри обдаёт леденящим ужасом перед мыслью о том, чтобы ей навредить. Он мог бы. Впервые ощутил в руках вес жизни. Настоящей, реальной. Этой жизни, глядящей на него мокрыми глазами... Лишь он сейчас за неё ответственен... невероятно. Кто бы знал, что маска даст такое могущество? На ногах этой леди туфли в три раза дороже, чем всё, что у него есть, но она зависит от него. Такая же богатая тварь, как ОН... Это могла бы быть она. Его кукушка. Тварь, которая его бросила. Он подходит ближе и слышит за спиной торопливые шаги. Видит группу граждан. - Свой! – Восклицает одна из масок и группа, развернувшись, бросается обратно в переулок. Он поворачивается и снова глядит в заплаканные глаза. Эта слабость слишком могущественна. Юноша бессилен перед её мощью, поэтому, чуть склонившись, протягивает ей оберег в этой священной ночи. - Наденьте. - Что? – Спрашивает кукушка, принимая маску из его рук. - Сегодня для богатых небезопасно. – Произносит тихо и отправляется прочь в темноту.       Дом этого человека оказался совсем недалеко и, удивительно, совсем без охраны. Кажется, все они разбежались, как крысы с тонущего корабля, едва запахло жареным. Это было даже слишком просто. Он перелез ворота, обогнул дом с северной стороны и локтем разбил окно на первом этаже. Там среди хлама и инструментов отыскалась старая труба заляпанная зелёной краской. Идеально по ладони. Тяжёлая и холодная, как его боль. Разобьёт череп, как фарфоровую чашку.       Он поднялся по лестнице почти бесшумно, но, тем не менее, этот человек его услышал. Он знал, что за ним придут. Знал, что придёт именно он. Он его ждал. Юноша готов был заглянуть в его глаза и казнить. Знал, что это будет тяжело, морально готовил себя к тому, чтобы убить живого человека, но стоило его увидеть - никакой жалости внутри.       Новый год для граждан всё шумел снаружи салютами и грохотал гулом справедливости. Будто сам город, наконец, ощущал каково это – дышать полной грудью, а граждане ликовали. Граждане плясали кадрили на тлеющих костях и громко воспевали этой ночи гимны. Сухие старческие руки бросились рыться в ящиках, едва Лёша на него взглянул. Вот и всё. Больше он не будет плакать. Все они крысы. Всем им уже некуда бежать. Деньги валятся из его рук, а юноша только поджимает губы. Какой-то убогий фарс. Тысячи, сотни тысяч. Новые кроссовки, новый телефон, ноутбук, возможно даже фотоаппарат. Тот самый, о котором он мечтал. С автоматической коррекцией дисторси и удалением хроматической абберации, победивший с фотографией льва в 2020. Прекрасно. Но всё это не стоит выражения отчаяния на том лице. Того мгновения, которое разум запечатлел в деталях и без оборудования. — Дедушка!.. – Слышится за спиной и на секунду что-то будто обрывается внутри. — Лиза! – Едва не выкрикивает он, обернувшись, но от нервов пропал голос. Адреналин ещё стучит в ушах, перекрывая сердцебиение. Перед ним дети. Смотрят на него в ужасе и сжимают друг друга так крепко, будто выпали из гнезда. Праздничная дымка будто подёргивается рябью и обнажает ситуацию так, как она есть. Будто протрезвел. В грохочущей ночи в дом ворвался человек в страшной маске. Что?.. они смотрят как будто я злодей. — Пощадите. – Выдыхает позади голос и пальцы сжимаются на трубе крепче. Неужели он, правда, думает, что граждане способны обидеть ребёнка? Эй, но я же не злодей...Так не честно! Почему вы смотрите так на меня? Этот человек, которого вы назвали дедушкой, он плохой!.. Почему?..       Жалок. Он просто жалок. Швыряет маску куда-то и, глотая слёзы снова ныряет в темноту. Как в капюшоне он смешон… Слабак. Ничтожество. Плечи вздрагивают от холода, он всхлипывает и бредёт куда-то, глядя перед собой. Он никогда не сможет никого защитить. Никому и ничего не сможет доказать, если будет таким слабаком. Лиза была куда сильнее его. Она была милосердна и в милосердии была её великая сила. Она обезоруживала людей. Прощала их и от того некоторым становилось стыдно за самих себя, а он не может. Не способен.       Она говорила не принимать близко к сердцу, не желать дурного, а ещё желала ему не бомбить. Обещала подарить ему брюки с карманом под огнетушитель, чтобы тушить подгорания особых мест, но он никогда так не умел - просто отпускать. — Чума близко! – Визжит кто-то и швыряет коктейль Молотова в автомобиль припаркованный рядом, а Лёша даже не обращает внимания. Он опустошён. Даже ярости не осталось. Пощадил троих. Что же дальше? Он шагает, не разбирая дороги, и никак не может перестать плакать. Может, было бы легче, если бы позволил убить Гречкина?.. Боль и несправедливость так не драли бы в груди? Фу...- и не случилось бы того неприятного момента.       До ушей вдруг доносится что-то похожее на музыку. Громко. Слишком громко чтобы быть правдой. Где-то в подворотнях гудит бас, так что он кутается в куртку плотнее и шагает вперёд. Даже не он сам, его будто ноги ведут... Кто станет сейчас танцевать? Этой песне сколько лет? Где отыскали это старьё? Только сумасшедшие станут устраивать тусовки сейчас и телу вдруг становится интересно. Непонятно откуда снова наваливается, растворившееся было, чувство особенной значимости, будто это не обычная ночь. Как если бы в Вифлеемском вертепе лежал младенец и виной тому нереальность звучания в этой ночи музыки. Он шагает следом за Tous Les Mêmes, как за белым кроликом, особенно не сознавая, что делает.       Ночной клуб. Выцветшая неоновая вывеска. Он спускается по лестнице вниз и тело до последнего нерва сразу же перетрясает вибрация. Так громко, что, кажется, сейчас все белки в организме свернутся - не удивительно, что они не в курсе того, что происходит снаружи. От дыма не видно ничего кроме лазеров, а за музыкой и басами ничего не слышно. Кто-то случайно толкает его голым плечом. — Эй, что здесь? - Спрашивает он, поймав кого-то за тощее запястье. На него смотрят два пустых сверкающих глаза и будто умиляются с его неведения. — Что? — Что за тусовка? – Кричит он, пытаясь перекричать музыку. Замечает в ухе у девушки серьгу и даже немного удивляется – настоящий бриллиант? — Убойная! – Кричит девушка в ответ и глупо улыбается. Он всё равно не услышал, что она сказала, но легко читает по губам, густо подведённым зелёной помадой. — Вы знаете, что происходит снаружи? – Снова спрашивает, наклонившись к бриллианту в её ухе ближе, но девушка просто поворачивается и целует его в губы. Он вздрагивает и даже перестаёт дышать, но она сразу же отстраняется. Мягко. Обдаёт алкогольными парами, пачкает его помадой так сильно, что у самого губы становятся зелёными, но он этого не замечает. Снова на секунду пропадает ощущение реальности происходящего, на этот раз от того насколько сильной смесью запахов его обдаёт. Какой-то параллельный мир. Мимо проходит высокий человек с рогами, и он старается не пялиться на него. Кажется, сегодня не Хэллоуин?..       В дыму и лазерах люди вьются, как странный смеющийся блестящий клубок. Он уже был здесь. Сегодня здесь гораздо меньше народу, чем в прошлый раз, но в этот раз здесь гораздо более душно, потому что люди курят. Удивительно, почему не работает пожарка и почему вообще курят, если в помещении нельзя? Он берёт со стойки какой-то тонкий бокал, оставленный без присмотра, и опрокидывает в себя. Сладко. Термоядерно сладко, но, кажется, алкоголя там не было. Бас щекочет пятки и пробирается по костям вверх. Голова кружится от нереальности и в этой душной клоаке он решает задержаться. Это так удивительно, что мысли путаются, поэтому о той реальности думать ему не хочется. Реальность снаружи из сознания будто вовсе стирается под натиском паров молочного дыма. Кажется, где-то здесь были диваны. В мелькании лазеров он нащупывает мягкую поверхность и опускается прямо в удушающе сладкое дымное облако. — Что это такое? – Произносит кто-то и смеётся, глядя на него. На столе перед человеком (?) возвышается кальян. Тонкая рука в россыпи золотых колец протягивает Лёше трубку, но он её игнорирует. Думается, от одного только нахождения здесь уже отнял себе десяток лет жизни. Сидящих из-за дыма почти не видно. — Вы знаете, что происходит снаружи? - Спрашивает он, снова перекрикивая музыку. — Всё огонь! — Нет, вы не поняли! Город захвачен. — Это убойная пати. – Отвечает ему кто-то ещё и улыбается. Леопард? Ой, нет. Леопардовый костюм. — Вы не поняли! – Он снова отказывается от трубки и невольно глотает сладкий дым с молочным вкусом. – Здесь опасно! — Поэтому мы здесь. – Говорит кто-то и его вдруг утягивают назад чьи-то леопардовые руки. Он откидывается и ложится спиной кому-то на грудь. Пиджак из леопарда. Серьёзно? Какая омерзительная безвкусица. — Город горит! - Произносит он и, глядя на галстук Versace, наконец, до него доходит. Это "отпрыски". Он оказался в клубке богачей. — Да, малыш. – Отвечают ему на ухо, заглушая музыку и снова топя его и его сознание в клубах молочного кальяна – Здесь опасно. Поэтому мы здесь.       Он оборачивается, чтобы убедиться, что человек не шутит и алкоголь из бокала и запахи дыма, кажется, его накрывают. Гадкая улыбка... Ему не станет легче дышать, если умрёт судья или Игорь. Станет легче только тогда, когда улыбка сползёт с лица этого человека... — А?!.. Ты..!! – Восклицает он и едва не подпрыгивает на месте, но с обратной стороны кто-то легко толкает его бедром, так что юноша теряет равновесие и падает обратно в мягкое кресло. — Зелёная помада? - Ухмыляется он и накрывает его губы. От сладости и духоты Лёшу начинает тошнить, но он не шевелится. Он буквально ощущает в голове собственный мозг, по сосудам которого воспалённо перекатываются искрами сигналы. «Он не может быть настоящим, ведь после суда он собирался уехать.» Он поднимает его за подбородок, откинув голову к себе на грудь и едва не душит этим поцелуем. На губах вкус молочного дыма и пива, на подбородке снова ощущается мелкая щетина. Он улетел в Монако в прошлый четверг. Утром снова дурачился с кофейным автоматом и оскорбил сумочку "Baguette" с Медузой Горгоной. Это не может быть он. - А… - Лёша отрывается, часто дыша и глядя перед собой в ужасе. Мозги то включаются, то отключаются в бесконечной разрывающей музыке. Он пытается сфокусировать взгляд и чувствует, как по телу разливается страшная слабость. «Фу, никогда бы, блять, не стал целовать Гречкина. Брр… Этот парень просто похож…» — Ты тоже гражданка? – Выдыхает тот пьяно и смотрит в глаза. Зрачки настолько расширены, что даже не видно хрусталиков. Алексей успевает посмотреть ещё несколько секунд, прежде, чем этот парень снова накрывает его губы. Нет, точно не он. Он целует настойчивее и Лёша откидывается ему на колени, так что капюшон падает с головы. Это не он. У того на щеке был шрам после встречи с Гражданином. Закатив глаза, он выдыхает и позволяет этому человеку забраться холодными руками к себе под одежду и только повторяет себе снова и снова «Это не он. Не он» — Что это за место? – Бормочет, снова отрываясь и теряя лицо этого человека из вида, потому что тот выпускает густое облако молочного дыма. — Называй нас отрядом самоубийц. – Усмехается он и улыбается, а Лёша тщетно пытается рассмотреть его зубы. Разве может он хотеть смерти? Нет, он никогда. Человек, улыбающийся так ядовито, вложивший трубу в его руку. Заставивший его сегодня выйти на улицы города в поисках мести. Разве может желать смерти тот, кто улыбается так гнусно? Всхлипнув, он выгибается под холодными пальцами. Слёзы на глазах уже совсем высохли. В голове больше ни единой мысли ни о чём на свете, кроме дыма со вкусом молока. — Ты на него похожа.       Вездесущая сладость и усыпляющий покой. Здесь опасно. Это не он! - снова повторяет, а воздуха не хватает. — Эй, как ты смотришь насчёт того, что.. – Спрашивают молочные губы, но он не дослушивает, обвивает его за шею руками и притягивает к себе, увлекая в поцелуй. Стыдно, что он совсем не умеет целоваться и что от сладких паров и музыки стал таким смелым, но кажется, задохнётся, если проведёт без него ещё хоть секунду, потому так настойчив. Снова и снова втягивает расслабляющий дым и скользит по коже этого парня кончиками пальцев, будто стараясь впитать его целиком. Такая гладкая кожа, как глянцевая. Незнакомец хитренько усмехается прямо в его губы - его это забавляет. Лёша беспомощно цепляется за него, снова отыскивая в молочной черноте его язык, и происходящее окончательно перестаёт походить на реальность. «Это не он» заглушает все на свете мысли, поэтому совсем не беспокоит что-либо ещё, кроме сладости его губ. Он скользит выше и касается серёжки в его ухе. Всю вселенную заполняет молочный дым и холодные руки под его одеждой. — Хочешь ещё кусо..? — Хочу.

***

      Лёша вынимает из кармана второй телефон, открывает видеозапись и что-то дурное от одной только его невозмутимости уже начинает бродить под тощими рёбрами его живого проклятья. Он поворачивает телефон горизонтально и опускает на уровень его глаз. — Что это?.. — Нажми. – Произносит тихо и, упершись рукой в стену над его головой, смотрит на него сверху вниз. Гречкин протягивает руку осторожно и уже чувствует, что ему ужасно не понравится то, что на этой записи, но самое отвратительное то, как смотрит и возвышается над ним этот ублюдок. Снова встал так, чтобы его ширинка была прямо на уровне глаз... Он мог бы сейчас вдарить кулаком по его яйцам. Заставить его бубенцы звенеть и тоже лишить возможности размножаться. Унижение зудит между ног и заставляет поджиматься пальцы, выступает мурашками на затылке от того как этот козёл навис над ним и смотрит. Ему обязательно придавать пошлый оттенок каждому их разговору? Хотя, ему ведь сейчас... Сколько ему?..       Я выкуплю твой ебучий приют и вышвырну оттуда всех детей. Разворошу ваше сраное гнездовище и обоссу останки. А потом открою на его месте казино. Я буду самым главным инвестором. Я поставлю себе трон и надену золотую маску, как тот чувак из «кальмара». — Ну?       А ещё у меня будет кубок в виде птичьего черепа. Я напишу на нём вашу любимую кричалку, сраные вы чумные санитары… Буду пить оттуда Калуа с твоими слезами. - Нравится тебе? Нравится отвечать за свои слова? – раздаётся из телефона и Гречкин беспомощно вздрагивает. Содрогается до последнего позвонка, передавая вибрацию в копчик и глаза наполняются горячими солёными озёрами. Не нужно даже приглядываться, чтобы понять, что это он. Идеальный ракурс. - Н-нравится... – Выдыхает в ответ перевозбуждённым хриплым голосом и беспомощно цепляется рукой за край его брюк, открыв камере свою татуировку со змеёй. Пальцы сжимаются чуть крепче и даже видно его выражение лица. Почти в деталях. Отвратительно. Это просто отвратительно. Трудно даже поверить в то, что вот так он выглядел со стороны. Мерзкая похотливая тварь на видео, задыхаясь, сглатывает и закрывает глаза. Белые брюки натянулись и едва ли не видно, как мокнет насквозь. — Ты же понимаешь, что случится с этой записью, если мне этого захочется?..       Он отстраняется и легко, как бы прогулочным шагом проходит назад. Демонстративно поворачивается к нему спиной, потому что знает, что словами пригвоздил к месту не хуже той самой цепи и, взяв стул, садится перед ним. Горячие озёра льются по щекам и подбородку. Горячие озёра топят его, как Алису и смывают в маленькую дверцу в Зазеркалье. В горячих озёрах утопает всё на свете. — Мне нужно, чтобы ты снял свои брюки. — Т-тебе нельзя ко мне!.. — Ты не расслышал? Я сказал мне нужно чтобы ты, - с нажимом произносит Алексей - расстегнул свои брюки. — Чего... — И показал мне. — Чего, блять? – Выдыхает он, стараясь изо всех сил сохранить лицо и не разрыдаться от беспомощности. Сколько ещё этот выродок наснимал?.. Он вздрагивает и касается пальцами пластыря на запястье. Не следовало. Не следовало избавляться от жучка... — Ты слышал. Хочешь поиграть в "кто сильнее" вот мы и сыграем. — Какая же ты тварь…       Невозможно не смотреть на уродское заплаканное лицо. Вот она - живая сущность всей золотой молодёжи в стране. От слёз его глаза блестят, почти сияют, нос чуть покраснел и губы распахнуты, втягивая воздух. Он смотрит, будто умоляя спасти и от вида его внутри всё ломается. — Ты богат, успешен, популярен и это то, в чём ты, несомненно, меня сильнее. Так покажи. - Лёша чуть наклоняет голову и глядит на него спокойно. Чёрт. Не может быть, чтобы всего за год тот милый мальчик так озлобился. — Я говорил не... Блять... - Он выдыхает и вздрагивают плечи. Он имел в виду не это. Парень у него на крючке. Этот ботан очарован им и готов есть с его рук, нужно только подтолкнуть. Так ведь?.. – Ты поехавший на всю голову больной психопат. – Произносит Гречкин трясущимися губами. — Ну, давай, покажи что хотел. - Произносит тихо и Кирилл снова с ужасом замечает на его губах улыбку. - Покажи власть своих привилегий. - Он вытягивает руку и роняет на пол перед собой пульт от его ошейника. Если чуть отползти вперёд, он сможет дотянуться до него пальцами ноги. — Ты же понимаешь, что я не это... – Бормочет тихо в ответ. Кажется, у этого придурка совсем поехала крыша. Лучше быть осторожнее. Он уже намекал на шантаж, но, по сути тогда компромата у него не было. И, хотя от неожиданности Кирилл здорово тогда перепугался, он мог, тем не менее притвориться, что происходящее - клоунада, чтоб заставить его потерять бдительность. Но не теперь. Этого он папá уже не сможет объяснить. На видео чётко видно насколько он возбуждён. Омерзительное существо, даже смотреть на которое противно. Одержимое его членом и жаждущее его касаний, как воздуха.       Может, если заставить его потерять бдительность, удастся напасть? У него под матрасом есть ручка, которую можно воткнуть ему в глаз. Он осторожно опускает взгляд вниз. Здесь. — Раздвинь ноги и покажи мне свою силу. Ты говорил умеешь доводить девушек до экстаза своей членокиской, а? — Сука, да заткнись! Только и умеешь, что оскорблять. — Ведь вы этого достойны... — Сам-то что? - Он поднимает на него мокрые глаза и пытается придать лицу не униженное выражение. Столько лет этому учился, но прямо сейчас сами собой начинают дрожать губы. - Это веснушки или на тебя тараканы насрали?.. — Молодец, долго придумывал? А ещё говорил, что я боюсь тебя. Не могу даже смотреть... Ну? Смотрю. - Он глядит и, улыбаясь, направляет на него телефон и от этого у Гречкина вздрагивают колени. — Ч-что ты хочешь? — Ты сказал это мой последний козырь. Ты ведь о воздержании, да? О том, что я способен сопротивляться твоему "сказочному" обаянию? Ну, вот он. Пожалуйста, сбрасываю. Покажи мне всё, что можешь. — О чём ты?.. - А ещё этот ублюдок слишком пугающе обаятельный сейчас… Страшно от того, как он сейчас самоуверен. А вдруг… Вдруг это не он у него на крючке?.. — Соблазни меня. Давай. Как ты там говоришь?.. "Ещё кусочек большому мальчику"?       Он поджимает губы и старается не смотреть на него. Мерзко. Блять. Ну, конечно он следил. Знает, какая он шлюха. Ну и как тебе, говнюк? Понравилось то, что ты увидел? Всё это время был неподалёку. Заставил думать о себе и даже не сообщил о своём присутствии. С ума сводил каждую ночь... Чёрт возьми, едва не заставил попробовать "гречку". Ту самую, которую едят ложкой. Камень, которым инкрустирована точка невозврата. — Пошёл ты, а?.. Я тебя?.. Да кто ты такой, чтобы просить меня об этом? - Тараторит Кирилл, задыхаясь. Его взгляд на коже ощущается, как луч солнца собранный лупой. Этот взгляд дробит на коже слой холода и прожигает плоть до самых сосудов. На него даже глаза не хочется поднимать, хочется провалиться под землю на этом самом месте, лишь бы не плавиться так под его взглядом. Ненавижу тебя. — Давай! Что, Буратино, только языком умеешь трепать? - Спрашивает с издёвкой и от ноток его голоса всё внутри содрогается. Если бы мог. Если бы только мог, он сейчас же разорвал на нём одежду вместе с кожей. Связал и трахал бы себя им, как резиновой игрушкой. Кончил бы на его теле на каждую уродскую веснушку. Он крепко сжимает зубы и трясущимися руками тянет вниз за молнию на своих брюках. Так беззащитен, что казался бы трогательным, если бы на эта хищная крысиность в его внешности, не позволяющая поверить ни единой его слезе. — Мне не нравится, когда людей шантажируют, но, боюсь, я действительно не могу поступить иначе. Ты сам не оставил мне выбора. — Я уже сказал. Я не боюсь тебя, ебучая сиротка. - Отвечает тихо, поджимая губы и стягивает брюки с бёдер. — Знаешь, именно те, кто говорит "не боюсь" как раз боятся больше всего. - Он чуть вытягивает ноги и ставит ботинок между его тощих коленей, всё глядя сверху вниз. Смотрит так, что за один только этот взгляд его можно было бы судить за сексуальное домогательство. Жестокий, отвратительный взгляд конченного психопата, которому не хочется ничего показывать, но тело само по себе движется ему навстречу, потому что уже сделал от себя зависимым. От этого гадкого, тревожно волнительного ощущения беспомощности перед ним, которого не испытывал ни перед кем и ничем в жизни и даже не представлял, что возможно такое испытать. Он заплатил бы все свои деньги, он бы продал имущество и драгоценности только за то, чтобы ему засунули иголку в мозг и навсегда отключили в нём способность испытывать это. Это желание слушаться его, желание снова и снова видеть как в холодном взгляде с каждым разом всё ярче тлеют угли расцветающего подросткового либидо, которое ядовитой смолой затекает меж шестерёнками мозга и заставляет образы и события тревожить теперь уже не только во сне.       Блять, этот ботинок. Специально поставил меж его ног. Заставляет, гнида, думать что приказал "К ноге". Не оставляет даже выбора "не думать" о его ботинке.       Гречкин всхлипывает, не поднимая глаз и тянет за язычок молнии на трусах. Больной ублюдок даже бельё придумал на молниях и оттого всё время кажется, будто голый. К коже итак всё время тесно прижимается металл браслета и звенит на щиколотке цепь. Всё время шею мягко сдавливает кожаный ошейник. Всё время лёгкие наполняет звук скрипки и его шагов по лестнице, резонирующий с ударами сердца, а голос его звучит в теле движениями, будто теперь всё тело это звуки его жизни.       Он тянет за молнию вниз и, спуская с себя нижнее бельё старается не поднимать глаз. Страшно. Тревожно. Что, если он сам себе всё это придумал?.. Если его взгляды и голос, его касания и мармелад лишь продукт наркотиков в крови? — Тебе доставляет такое удовольствие издеваться надо мной? — Да. - Просто отвечает он так что Гречкин аж содрогается всем позвоночником. - Спусти трусы ниже и раздвинь ноги. - Произносит спокойно, заставив всхлипнуть, как от холода, но ненавистное он сперва выполняет то, что велено, а уже затем снедает собственное сознание мыслями о том, как желает этому человеку мучительной смерти. Каждое чувствительное место на теле горит под его взглядом и внутри сжимается от жестокости, с какой он смотрит. Под этим взглядом он как никогда остро ощущает себя шлюхой. Грязной. Грязной испорченной блядью, которая умирает от желания к нему прикоснуться. Даже направленное око его камеры и перспектива быть увиденным посторонними не вызывает к собственному желанию такого отвращения, каковое пробуждает выражение на этом красивом лице. Он всё смотрит, не шелохнувшись, следит за каждым движением, как какой-то...       Он стягивает трусы ниже, весь вжимаясь в стену, будто желая пройти сквозь неё и спрятаться от этого взгляда. — Б-бля, чувак, да хватит уже. Это отвратительно... Зачем ты заставляешь меня это делать, если сам не хочешь смотреть?.. — Ты сказал, что я психопат, вот я веду себя, как психопат. — Да серьёзно... Я даже не качок. Что вообще прикольного в том, чтобы смотреть?..       Потому что ты... Как от запаха крови пробуждается аппетит, так от этих слёз пропадает агрессия и сила эта так велика, что немыслимо что либо ей противопоставить. Это сила, способная косить армии и уничтожать государства - великая мощь слабости. Уничтожает внутри всё. Ради неё сам способен стать слабым, лишь бы сохранить святость его трепетной слабости и за то же истово её ненавидишь. За то каким беспомощно слабым тебя делает его ничтожество. За то сколько стоит одно лишь выражение отчаяния на его лице. — Всё, что происходит с тобой, ты сделал с собой сам, Кирилл. - Произносит он спокойно и от его голоса Гречкин чуть не вскрикивает, резко втянув губами воздух.       Ещё. Ещё. Ещё... Назови меня по имени ещё. Произнеси это снова. Своим глубоким голосом. Возьми моё имя в рот.       Закатив глаза, он беспомощно откидывает голову к стене и позволяет липкому взгляду растечься по коже. Невозможно. Это невозможно... Он разводит колени в стороны, и глубоко вдыхая и выдыхая через рот, осторожно касается кончиками пальцев внутренней стороны бедра. Абстрагируется от реальности и старается утонуть в темноте и звуке его дыханья. Будто не осталось больше ничего. Только его дыханье и ощущение на коже. Будто не сам, а чужие руки скользят по телу. Осторожно, словно пугливо. Так, как никто никогда не касался. Как касались бы горячие ладони человека, ещё не умеющего делать приятно. Человека изучающего тебя, разгадывающего твои тайны и голодного до твоих ощущений. Человека, открывающего на твоём теле континенты. Человека, ведущего пальцами вниз по коротким волоскам на лобке прямо к тонкой и чувствительной коже межу ног. Туда, где жар его взгляда проступает так отчётливо и сочится вязкими каплями. Кирилл разводит ноги чуть шире и немного прогибается в спине, ощущая, как рука скользит вниз по гладкой коже. Настойчиво. Жадно до реакций. Ощущение связи с собственным телом растворяется в учащённом и глубоком звуке его дыханья, заполняющем его белую реальность.       Не возбуждён? Безразличен? Как бы не так. Гречкину не нужно даже открывать глаза, чтобы чувствовать это. Не нужно видеть его взгляда, чтобы ощущать сколько в нём вожделения. Достаточно ощущать биение его сердца через воздух. Достаточно улавливать кожей влагу его дыханья.       Лёша следит, как медленно на его лице пропадают какие либо эмоции. Мягко раскрываются губы, учащается пульс, мелкие волоски на коже поднимаются дыбом. Он становится самим собой. Пропадает тот страшный человек. Появляется тот, кого он сфотографировал. Снова этот красивый юноша, вдыхающий грудью. Разводит перед ним колени и надавливает кончиками пальцев на тёмное узкое отверстие внизу. Скользко погружает внутрь первую фалангу и осторожно сгибает палец, чтобы коснуться внутри себя того самого чувствительного места. Той точки, которую кроме него никто ещё не отыскал. От касания его член вздрагивает и на шее пульсирует жилка, притягивая к себе взгляд. Это больше не Гречкин. Перед ним тот красивый человек с тонкими губами и высокими скулами. Скользит по собственному телу под его взглядом. Доставляет этому изящному телу удовольствие. Выдыхает тонко, как бы осторожно, не давая сорваться голосу. Забывшийся и прекрасный. — М-мх...       Заставляет тонуть в звуках собственного голоса. Возжигает в теле пожары и выдыхает сладкие пары собственного желания. Атмосфера слишком чарующая, чтобы помнить где ты и кто. Словно всё утопает в клубах молочного дыма. Собственное я в этой ситуации истирается, как когда смотришь дивный спектакль одного актёра, остаётся только он и его ощущения, и выступает он для тебя одного. Для своего безмолвного бестелесного зрителя. Устремляющегося взглядом вслед за его пальцами в горячую темноту мягкого отверстия. Капля его желания стекает по пальцам вниз и капает на пол тёплой блестящей бусиной. Это дыханье завораживает. Хриплое и прерывистое. Осторожное дыханье звучащее сдерживаемыми стонами. Ресницы чуть поднимаются и из под них, как бы украдкой, он снова смотрит на его лицо. Как же возбуждает это ебучее лицо. Так тихо и магнетически, что будто досадно становится оставаться где-то по ту сторону этой реальности. Оставаться лишь безмолвным зрителем с другой стороны экрана. Ведь это для него он выступает. Камера записывает всё это время, но обоим известно, что эта запись принадлежит только ему. Обоим известно, что он ни за что не станет ею делиться. Каждый стон звучит лишь для него и его же каждое касание. Его руки оставляют на коже ожоги. Тело движется прежде, чем он успевает это осознать. Необходимость хоть коснуться той реальности раскаляется так, что Лёша ставит ботинок на его нижнее бельё. На тот самый кусочек мягкой ткани прижимавшийся прямо к нему между ног. Словно надавливает подошвой прямо на нежную кожу его члена, заставив вздрогнуть и снова выгнуться.       Гречкин снова откидывает голову, подставляя его взгляду шею. Выдыхает уже чуть громче, проникает в мокрое отверстие двумя пальцами и в скользкой лужице собственного желания на полу ёрзает от нетерпения. Раздвигает ноги шире, открывая своему безмолвному зрителю лучший обзор. Желание сломать между ними стену реальностей прорывается наружу. Почти становится материальным и вместе с его пальцами проникает глубоко внутрь. Желание безумное, сумасшедшее, одержимое, физическое. Ему нужно его касание. Если бы мог, начал бы сейчас тереться об этот ботинок. Подошва стоит на его белье и давит, борясь с желанием столь же сильным, и он слышит это так явственно, что отзывается звоном в каждой чувствительной точке. Оно полыхает под кожей ураганами. Внутри рушит цивилизации и оставляет лишь оглушительную жажду до его касаний. Его присутствия. Подтверждения тому, что он находится здесь. Здесь и смотрит. Что его безмолвный зритель по прежнему столь же трепетно следит за происходящим.       Meine meer. Кирилл чуть вытягивает вперёд ступню и осторожно, почти невесомо прижимается к его ботинку браслетом на собственной щиколотке. Ощущение его материальности прошивает сознание выстрелом. Касаться его одновременно с тем, как касается себя. Ощущать его, получая удовольствие. Будто нарушил тайком табу и от собственной дерзости едва не задохнулся. Как бы он разозлился, узнав, что Кирилл кончил, касаясь его. Был бы в настоящем бешенстве, если бы не смотрел так заворожённо туда, куда утверждал, что смотреть брезгует.       О, это отвращение. Это непередаваемое презрение и ненависть, питая каковые, он пал бы к нему в пучины ада так легко, если бы Кирилл осмелился лишь позвать его по имени во время оргазма. Как тебя я никого не хотел.