60

      Сегодня было бы двадцать пять лет с тех пор, как они познакомились. Было так смешно от того и вспоминать больно. Вечер. Лучший в его жизни. Тополиный пух собирается в сугробы, которые малышня поджигает. Какой-то праздник, поэтому все гуляют, а престарелые стиляги дуют на саксе. На нём папин берет - это даёт ему право не надевать опрятной рубахи. Друзья привели его на вечеринку возле дома культуры. Все веселились, но ему было скучно, поэтому он тупо стоял в стороне и глядел, как эти идиоты позорятся перед девушками. — Ви не имеет права! – Услышал громкий недовольный голос и оглянулся. – Ви в каком веке живёте?!       Там была девушка с длинными косами и в белых брюках. Он о таком слышал, но сам пока ещё не видел. Странно выглядит - девушка в брюках. — Давай. Давай, умница. Возвращайся, как оденешься, как нормальная баба. — А ты когда, как нормальный мужик оденешься? – Спросила она ядовито и щёлкнула его по галстуку бабочке.       Как же она вскружила голову. Такая сумасшедшая, в белых брюках и с длинными серьгами. Говорящая с акцентом гадюка в люпинах. Серая, но красная, как магма. Он к ней подошёл, надвинув берет на глаза и постарался придать некрасивому лицу самое обворожительное выражение, а потом протянул ей то, что против девушек работает безотказно. — Это пластинка? — Жвачка. - Горделиво говорит Сев и поправляет подтяжки. - Из Берлина. — Берлин. Я тош-ше из Берлина. - Улыбается она в ответ.       Пацан похож на Эрику, как две капли воды и это и должно было заставить любить его сильнее, но от чего-то нет. Он как сейчас помнит – у него начали выпадать молочные зубы (молочные были ровными и красивыми, как у мамы) и он прибежал к отцу. Увидел привязанного к стулу должника, но его будто бы не заметил и широко улыбнулся папе, чтобы показать дыру вместо передних зубов. Тогда он и заметил, как сильно Кирилл похож на неё, но от того же почему-то испытал боль. Вот оно – доказательство её любви, он должен быть счастлив, но внутри что-то будто оборвалось. Колесо Сансары дало оборот. Однажды они умрут, а вместо них будет этот мальчик. Они поклялись быть вместе, пока смерть не разлучит и так явственно вдруг ощутилось приближение этой разлуки. Но это случилось даже слишком быстро, а мальчик никак не мог заполнить эту пустоту.       Особенно стало с ним рядом некомфортно, когда подтвердились опасения, что от Эриковой родни ему что-то досталось. Такие гены не пропадают. Эта жестокость выжидает веками. Та, с которой его дед убивал пшеков, а бабка доносила на беглецов. Злые жалкие людишки, взошедшие по лестнице из черепов. А теперь мальчик их немецкими глазами с таким безразличием смотрит на чужую смерть. Сева сам долго не мог отойти, когда впервые увидел смерть, а Кириллу, кажется, вообще плевать. Он уже трижды видел в их доме, как людей убивают, но ни разу не задался вопросом о том правильно ли это, ни разу не проявил сострадания, ни разу даже не испугался, будто тело человека пугает не сильнее, чем тушка курицы в морозилке. Боялся, что мальчика смерть заинтересует и однажды он сам попробует убить, но этого, слава богу, не случилось.       Нужно проводить с ним больше времени. Может, удастся полюбить? Он открывает дверь в его комнату и цепенеет, стоя на пороге. — Пап. Что ты? – Восклицает он и от ужаса его зрачки расширяются. Он успевает только натянуть простынь и вскочить с кровати, на которой только что какой-то мальчишка совал в него пальцы. — Что за хуйня? – Спрашивает Всеволод, глядя на него уничтожающе. Охуенная годовщина свадьбы, милая... Смотришь на нас? Отвернись. Второй успевает прошмыгнуть за его спиной, но его тут же хватают под руки на выходе. — Нет! Отпустите его! – Снова вскрикивает Кирилл и делает шаг в сторону двери, но Всеволод толкает его в грудь, заставив потерять равновесие. — Отвечай на вопрос! — Я н-не… это…       Он его не слушает и схватив за ухо подтаскивает к себе. — Я не буду отцом пидора! — Д-да… — Выдыхает мальчишка истерически, получив пощёчину и на его глазах выступают слёзы. – Да ты и не был! — Чего? Этому рот заткни. - Бросает он через плечо своему охраннику, удерживающему вырывающегося ублюдка. — Не был! Ты не был никогда моим отцом! Ты только и делаешь, что бумажки свои в кабинете копаешь! ОТПУСТИТЕ его! — Благодаря этим бумажкам, блять, ты жрёшь, спишь в кровати и носишь тряпки свои дорогие! Сука. - Выдыхает и снова заряжает пощёчину. — Он ни в чём не виноват! Это я... - Кричит и пытается вырваться из рук отца, который хватает за плечо и сжимает с такой силой, что сломал бы если б не пожалел. — Я в твоём возрасте за отцом донашивал рубашки, а тебе чего? Гнида, я покупаю тебе всё это дерьмо и вот это твоя благодарность? Подставляешь жопу, как петушара? — Моя благодарность в том, что учусь хорошо, а не бухаю, как ты! – Выкрикивает, но тут же снова получает удар, уже не ладонью. Всеволод сразу себя одёргивает, потому что обращает внимание на то, что из-за его тяжёлого перстня у пацана осталась царапина. Надо быть осторожнее, но рассуждать здраво уже не получается. Перед глазами всё стоит это зрелище, будто Эрика снова с другим. — Ещё один ебучий раз я узнаю, что ты торгуешь своей дыркой, как какая-то шваль, я тебя нахуй выкину из дома! — Давай! Ну, давай, блять, попытайся! – Он поднимается и чуть отходит, чтобы снова не прилетело, а по щеке из раны под глазом струится кровь, но он будто не замечает. Его лицо сейчас спокойно и от того на мать он похож ещё сильнее. Какая-то ледяная нацистская маска, которая досталась от деда. Пиздец, фрица растит. Надеялся, что на мать он похож не будет, но вот, пожалуйста. – Рискни и... — И что будет?! — Я сделаю тест. И выложу в соц сети. Ооо! Это будет охуенная новость, бать! – Он усмехается и только сейчас, почувствовав вкус крови замечает рану, но, молча утерев лицо простынёй продолжает. – Сделаю тест и узнаем Гречкин я или ещё какой, а? Вот круто будет! Если мама меня реально принесла! А? Ха-ха-ха, бля, – Он сощуривается и начинает сухо хохотать, глядя на перекошенное лицо Всеволода. – Вот прикол, блять. Этот же парень может оказаться моим кровным братом, а? Или охранник твой. Ля, видел бы ты сейчас свою рожу, я под столом! Это же, получается кто угодно может оказаться моим родственником.

***

      Только отдышавшись от судороги, удалось открыть глаза и посмотреть на него и один лишь его взгляд на влажную, разнеженную кожу снизошёл ледяным циклоном. — Ах-ха.. – Выдыхает Кирилл, глядя на него, и к тревоге своей замечает, что на его лице не дрогнул ни мускул. Он ведь видел. Точно видел, что происходит с мальчишкой, а сейчас снова это презрительное безразличие. Он молча поднимается со стула, суёт телефон в карман и проходит наверх. Всё ещё крупно сотрясаясь от спазмов, Кирилл провожает взглядом и пытается понять какого чёрта он даже ничего не сказал. Даже не решил снова поиздеваться над ним или унизить, не позлорадствовал тому, что он-то в отличие от самого Кирилла не потерял головы и лица, не сдвинулся с места. Почему? Почему? Почему? Почему даже не заговорил со мной? Даже не оскорбил? Так противно было смотреть?       Он обессиленно протягивает руку и поднимает с пола маленький пластмассовый пульт с кнопкой. Это хорошо. Просто прекрасно. Он должен радоваться – без этого пульта у засранца станет меньше рычагов давления. Он легко рассыпается на куски от нескольких ударов цепью, намотанной на кулак, но почему-то никакого облегчения не ощущается. Почему он с ним даже не заговорил?.. Маленькое устройство превращённое в труху: какие-то провода, схемы и пружина. Горстка деталей навсегда лишённая своего могущества. Лучше умереть, чем жить так. Осознавать себя сломанным.       Это место, кажется, становится необходимостью. Этот человек. Он об этом читал. Он здесь, как ребёнок в утробе - постоянно получает гормоны доверия. Это и есть гипноз. Кирилл верил, что только с ним такого не случится, но обстоятельства сложились не в его пользу. В гипноз попадают, когда верят в преимущество и превосходство человека над тобой. Ты становишься его и больше тебе не страшно. Стираются все на свете цвета и звуки, остаётся только голос и разницы между ним и голосом собственного разума, кажется, больше нет. Говорит "Голос": подаёшь голос, говорит "Сидеть" – сидишь, говорит "Умри" и ты умираешь, потому что кажется это не кто-то тебе говорит — это ты сам себе говоришь.       Он помнит. Он знает. Записал сегодня сторис и снова ощутил это – жизнь кипит за этими стенами. Там его ждут. Там его хотят видеть. Ему там перемыли все кости. Его возвращение станет оглушительнейшим событием, но всё, чего ему хочется теперь, это касаний этого девственника.       При виде человека, который нравится вырабатываются те же химические вещества, что после принятия кокаина: дофамин, адреналин, окситоцин, вазопрессин. Человек перестаёт думать о своём я и думает только о другом человеке. Это похоже на одержимость и каким больным нужно быть, чтоб назвать эти чувства "нежными"?       Нет, это, конечно, не про Кирилла, но какие-то нездоровые реакции в механизмах собственного тела он уже замечает. И кто-то вот с таким годами живёт? И папá так жил? Нет уж. Пора что-то с этим делать. Например, расковырять в душе чувства к его самой первой любви.       Он спускается около девяти часов утра и сразу включает компьютер. Вынимает из рюкзака Юрину тетрадь с конспектами. Свою где-то потерял и теперь пытается расшифровать его «курица лапой» почерк. Конец июня. Скоро экзамены, нужно как следует готовиться, но, в целом, он в себе уверен. Скользит по строчкам взглядом медленно и с трудом, но в целом всё понятно. Отражение белых лучей и их взаимодействие с цветом кожи. Здесь учиться в разы спокойнее, чем дома не потому, что здесь не галдят, просто здесь он кажется себе сильнее. Значимее. Это место позволяет ощутить спокойствие. Раньше он ощущал это, когда приходил в храм.       С запуском компьютера открывается программа с изображением с камер, а так же снова начинает играть музыка, но, кроме неё, он слышит его дыханье. Он дышит громче обычного, но теперь Лёша этого, правда, не замечает - нужно готовиться. Он самый младший на курсе и от поступления его отговаривали – будет супер убого, если он провалит первые же экзамены. — Х-хых…       Удивительно, какой этот человек озабоченный, раз занимается этим так часто. Неважно, сейчас важнее физика. Неровный гусиный почерк Юрика. Хороший он человек. Добрый. Дружелюбный, ласковый, как кот. Он ни за что не почувствовал бы влечение, если бы знал, какой скелет прячется в Лёшином шкафу. — Ох…       Он слышал, как издалека заходит зло. Какими окольными путями преследует души. Сперва маленькой назойливой мыслью и печалью, дальше злостью и навязчивыми идеями. Некоторые сходят с ума в попытке убежать от тьмы в собственном сердце. Он уверен, что не окончательно ещё пропал, ещё не продал душу дьяволу, но иногда это кажется так сложно. Сложно не позволять себе мечтать, потому что однажды может не сдержаться и воплотит мечту в реальность. Юноша знает - дьявол принял для него обличье красивого юноши и пришёл в этот мир, чтобы искусить его на убийство, позволить распуститься бутонам тьмы в его сердце. Дьявол убил его любовь, а он теперь к нему приходит, как на утреннее служение. Теперь, когда нервничает, он сжимает не крест, а ключик на груди, но, в любом случае хуже Гречкина он не станет. Не станет.       Даже если прямо сейчас спустится и вскроет ему горло. Отвратительно от того, как приятно об этом думать. Как реально ощущение близости этой перспективы. Он положит тетрадь на стол и спустится на первый этаж, закрыв за собой люк. Подойдёт к нему близко сзади и схватит за волосы, откидывая голову назад, а потом второй рукой резко прочертит ровную полосу по его шее. На самом деле, это не так легко, как кажется со стороны, потому что глотка гораздо плотнее тонкой кожи шеи. К тому же Гречкин будет вырываться, но его уже ничто не остановит. Раз два три: схватил, откинул, хлясь. Он уже ощущает кончиками пальцев как это происходит. Слышит собственные шаги по лестнице и его дыханье. Чувствует между пальцев волосы и гладкую ручку опасной бритвы в руке. Шлёп. Такой же звук, как если раскрыть коробочку физалиса. Силы оставят его тело не в ту же секунду, поэтому кровь успеет затечь внутрь и в попытке вдохнуть он начнёт захлёбываться. Слабость вспыхнет в ступнях тёплой волной и, взорвавшись гейзером адреналина снизу вверх, заставит его упасть на бок. От растерянности он попытается вырваться, но Лёша крепко обхватит его за талию обеими руками и прижмёт к себе, чтобы собственным телом ощущать, как он задыхается, бьётся в его руках, как пойманная рыба. Ему останется несколько минут, если задеть сонную артерию. Глаза его будут открыты, но того, что видит понимать он не будет, потому что мысли захватит ощущение давления в голове от кислородного голодания, оно же перекроет ощущение боли в шее. Мысли захватит эта густая влажность в глотке и металлический вкус во рту и носу. Жизнь перед глазами не пронесётся, он даже подумать ни о чём не успеет, потому как быстро и неожиданно это произойдёт. Всё, о чём он сможет думать – это громкий гул пульса в ушах, вроде кровавых океанических приливов и отливов в собственной голове, и тупая давящая боль. Вездесущая. Особенно острая и неумолимая, как стихия. А потом он потеряет сознание. Это ещё не смерть, но спасти его уже будет нельзя. Куда гуманнее и быстрее было бы, наоборот, наклонить его голову вперёд и вскрыть обе сонные артерии сразу. Тогда он не сможет впитать собственным телом его предсмертную агонию, но это ведь самое сладкое. Ощущать, как его тонкая оболочка медленно перестаёт сопротивляться твоей темноте и сплёвывает его грязную душу в ад.       Глубоко вдохнув, Алексей, названный, Романович кладёт тетрадь на стол перед собой и поднимается со стула. Вынимает из под рубашки маленький ключ и снимает через голову. Тихо поворачивает его в замке до щелчка и поднимает крышку за ручку. Спускается тихо и мягко опускает люк обратно. Как приятна одна только мысль о том, что сейчас он умрёт и того страшного человека в его жизни больше никогда не появится. Останется только тёплый и спокойный юноша с закрытыми глазами. Стоит Алексею Романовичу лишь захотеть. Одно лишь желание и этот кошмар прекратится. Заклятие рассеется и он сам и вся его жизнь перестанут быть одной лишь идеей. Он сможет стать настоящим человеком, со своими делами и мыслями. Сейчас он убьёт его и будет ещё час обнимать его остывающее тело, оплакивая, а потом отправится в монастырь и там исповедуется. После навестит сестру и возложит к её ногам серьгу с бриллиантом из его уха. А уже завтра предложит Юрику встречаться и всё станет хорошо. Достаточно только взять бритву из ванной комнаты и прекрасный принц навсегда уснёт. Но это было бы слишком просто... — Заткнись, старик!..       Что-то отвлекает от мыслей. Какой-то звук, заглушающий скрипку. Он глядит в его сторону и тут же забывает о чём только что думал, потому что видит Гречкина. Смотрит и пытается понять как это, но понять не успевает, потому что тот мягко опускается на пол и выставив руки вперёд, опускает голову вниз. Перед ним телефон со включенным аниме, а он, тем временем... Его спина изгибается изящной дугой, а где-то на позвоночнике выступает пот. Над резинкой его трусов виднеются выпирающие кости и мелкие серебристые волоски на светлой коже почти незаметные, но немного поблёскивающие в свете ярких ламп. Продолжает стоять, восстанавливая дыханье и чуть приподнимает голову, чтобы поглядеть в телефон. По одним только звукам понятно что за аниме и какая конкретно сцена, но сейчас битва с Орочимару мало волнует - его больше волнует, как на выдохе Гречкин сгибает руки и, не отрывая пяток, и змеино прогибаясь в спине, опускается на локти. — Что?.. – Выдыхает Лёша. Лучше бы он его прикончил... — Ёб твою! – Вскрикивает Гречкин и падает на бок – Какого хуя? — Что это было?.. — Долбоёб, повесь колокольчик на шею! – Выдыхает он, а вдохнуть уже не получается. Глядит на пацана глазами кажущимися испуганными. Это прикол?.. Он издевается? Специально устроил это порно-шоу? Даже майку снял. — Я, это.. Обещали ночью похолодание. Могу принести.. — Бритву себе принеси. – Бормочет Гречкин и старается не спалить своей реакции на то, что у пацана отросла щетина на подбородке. Ему никогда не нравилась растительность на лице, особенно бороды, но у этого малолетки сегодня какая-то мелкая дрянная поросль на которую невозможно перестать пялиться. – Выглядишь, как придурочный.       Смотрит на него в ужасе со сбитым от тренировки дыханьем и обнаруживает, что в ответ малолетка смотрит на него так же, а где-то на периферии призывают бога обезьян. — А ты сам-то? Зачем стоять на руках, если есть ноги? — Это поза скорпиона. – Он отводит взгляд и кажется всё тело потеет от того, как быстро соображает мозг. — Больше похоже на позу долбоёба. — Знаю. Вы, педики, только раком умеете стоять. — Я ещё могу. как Рок Ли... — Ино-краш. - Усмехается и выключает серию. - Ты смотрел? — Дважды. Я хотел стать Кадзекаге. — А стал дерьмокаге. - Он развалился и мягко потирает ступни, и щиколотки. — Мама твоя дерьмокаге, а я бы овладел тайджуцу. — Ха, дебик! - Самая беспонтовая техника. — Думаешь нин круче? — Не-а. Моё генджуцу тебя бы даже близко не подпустило. - Он вдруг вздрагивает и убирает руку от правой щиколотки и переводит взгляд обратно ему в глаза, чтобы убедиться, что он не заметил. - Я бы учился у Итачи. — Ха. Угости Рока Ли саке и он твоих фокусов даже не заметит. — Педикам слова не давали. — Сказал пансексуал. — Не считается. Захотеть можно кого угодно. Это не от мозгов. Ебутся телом. — Мне тебя жаль, если так ты считаешь. — Да-да. Копай. Копай себя малолетка. — Что за бред ты снова несёшь? — Девушки не тупые – они чувствуют больного психопата и то, что с ним не стоит связываться. — Это абсолютно… — Поэтому дай угадаю – до того, как ты вырос девочки тебя только дразнили, да? Маленький конопатый извращенец вступил в голубой клуб, потому что в другой не взяли?.. — То, что ты говоришь полная хуйня. — Да что ты? Давай, расскажи мне, кто до меня и не целовался никогда?! Ха—ха—хах — Урод, блять. Опять ты нарываешься. - Отвечает, а внутри что-то гнусно сжимается от воспоминания о том поцелуе. Мерзость... — Ой, ты сам-то вчера аж дышать забывал. Понравилось? — Да рвоту сдерживал.       Гречкин в ответ причмокивает губами, будто подзывает собаку. Лёша опускает глаза и пытается отыскать на полу пульт, который забыл здесь вчера. Он должен был быть где-то здесь… прямо на этом месте. — Это ищешь. Хм? - Гречкин с улыбкой Чеширского кота двигает к нему обломки и старается не дрожать от того, как сексуальна его проклятая щетина. – Я твою технику электричества на хую вертел, дерьмокаге. — По ебалу я ещё смогу тебе съездить и чакра для этого не нужна. — Поздравляю. Аниме на страже девственности, а? — Потому что у меня были дела поважнее, чем… — Сестрёнка твоя. Да? – Усмехается он, а Лёша замирает на месте. Кажется, он закипает. Снова возвращается это отвратительное обжигающе унизительное ощущение беспомощности. Будто и не существует того человека, что так кротко всхлипывал и дрожал под его взглядом. Будто и не было той ночи. Не было и нет этого всего – есть только его жестокая улыбка и взгляд, который сияет, как алмазы в зубах и пронзает твою личность насквозь. Видит простака без внешности и связей, которым ты всегда был и будешь. — О чём ты?.. — Хорошенькая она была, а? Я видел фотку. — В каком смысле? — Потому ты на меня так обозлился? – Спрашивает он и, склонив голову глухо хрустит шеей. – Малышка знала, что у тебя на неё стоит?       Сколько бы ни вспоминал происходящее позднее – Лёша понимал – это не был он. Будто болтун Гречкин сковырнул внутри какой-то замок, за которым скрывалось что-то другое с его лицом и голосом, но думающее только собственной яростью. Тот мстительный дух, который остаётся бродить по земле после смерти носителя. То чудовище, тревожащее кошмарами днями и ночами. Зло с лицом Алексея, одержимое желанием растерзать этого человека. Оставить от него лишь кровавое пятно.       Всё началось с того, что он закрыл глаза, будто абстрагируясь от происходящего снаружи его внутреннего мира и постарался обуздать первую вспышку гнева расцветшую от его слов. Раз, два, хлясь... Вскрыть его шею? Или проломить череп? Утопить? Вслушался в звук, с которым поезд сознания сходит с рельс здравого смысла. Звук, с которым зуб заходит за зуб и из мягкой кости вылетает бриллиант. Звук. С которым кулак врезается в подбородок. Нет. Хочу унизить. Уничтожить. Увидеть его слёзы. Слёзы, слёзы, слёзы.       Маленький камушек яркой вспышкой падает на пол, а на губах ублюдка медленно выступает кровь. Невероятно красиво, но Алексей не медлит ни секунды на любование, потому что злоба оглушает и требует выхода прямо сейчас. Злоба делает ужасное с его телом и мыслями. Злоба заставляет желать всё большего и большего. Были бы клыки и когти, заживо содрал бы с него кожу, но бессильный он сумел лишь содрать с тощего тела одежду и, схватив пальцами за шею, вдавить его в пол. Он раздвигает его колени так грубо, что едва не ломает бедренную кость, чтобы оказаться ближе и кажется от жестокости становится немного легче. Легче, когда чувствуешь его уязвимость. Легче, когда ему больно и страшно. Легче, когда он такой твой. Лёша сдавливает его кадык зубами и продолжает давить, наслаждаясь звуками того, как задыхается эта тварь. Пахнет его мятным потом и ужасом. Жаль, что не хватит сил вовсе перегрызть его горло, но он, тем не менее, отчаянно старается и в жестокости этой прижимается к нему между ног, желая чувствовать его слабость ещё ближе. Желая его беспомощной слабости вкусить каждую крупицу, стать его ужасом. Ощутить, наконец, что эта мразь в его безраздельной власти, а потому будет здесь и сейчас для него самым покорным ничтожеством. — Уничтожу тебя.       Кирилл зажмуривается и кусает губу. Лишь бы не пришёл в себя. Лишь бы он не осознал что творит и от вида такой уязвимой жертвы позабыл все свои сраные малолетские принципы. Чтоб изнасиловал до реанимации. Чтоб сделал своим. Чтобы слабости его подарил всю свою ярость, а потом уничтожил. Стать сосудом его гнева.       Недостаточно. Ему нужно больше... Дрожащими руками чудовище вынимает из заднего кармана мелкий пакетик и, как показывали, срывает зубами уголок. Вынимает и старается натянуть, но кажется пальцы перестали слушаться. В голове ни единой мысли, только чернота первобытной ярости, питающая клетки и голод. Голод сводящий болью все органы, но не такой, как обычно. Колечко выскальзывает от смазки и в срывающемся дыханье ему совсем не хватает кислорода. Гречкин продолжает тихо всхлипывать, отвернувшись в сторону и сжимая разбитую губу зубами. Это к лучшему. Так гораздо спокойнее, когда не видишь его надменной улыбки, но пальцы не прекращают дрожать, так что, чертыхнувшись сквозь зубы, он отбрасывает резинку куда-то в сторону и, чуть поведя бёдрами прижимается к проходу. — Ёбаная мразь.       Беспомощно Кирилл успевает только выдавить что-то на немецком, прежде, чем его оглушает. Этот малолетка только надавливает самую малость на упругую кожу его прохода, как его сразу накрывает. Вес его тела, горячее дыханье на коже, его безумие и грубость, ощущение того, что над собственным разумом этот человек потерял контроль и осознание того, что он собирается сделать одним лишь мгновением настигают ощущением пугающе сладкой беспомощности, которая вырывается из тела болезненным удовольствием, так что не остаётся сил чтобы попытаться его задержать. Даже на дыханье не остаётся сил, будто распустилась в венах истерика и нервы сдавило ознобом. Кирилл только слабо упирается ладонями в его грудь, но становится лишь хуже от ощущения под пальцами твёрдости его мышц. Будто какой-то ебучий железный человек.       От одного только присутствия рядом его тела кажется внизу все расширяется, превращается в зудящее огнём и истекающее лавой кольцо болезненного желания поскорее принять его. Впитать кожей ощущение каждого сантиметра. Хоть бы не пришёл в себя. Хоть бы — Komm nicht zur... Аа-х komm nicht zur Besinnung.       Лёша не успевает заметить, как это случилось. Как оказался без одежды, как высунул язык, так далеко, что оцарапался уздечкой о зубы и заструился по этой тонкой шее влажным жестоким огнём и в укусе вцепился зубами в кожу, но уже не чтобы перегрызть, и полностью отключилось управление руками. До боли вжался в нежную кожу пальцами и кратко оцарапав от нетерпения, едва огнём не задышал от всепоглощающего аромата его волос, когда слепо приник носом. Закатив глаза; грубо, почти больно, раздвинул в стороны тощие колени и вошёл одним толчком, едва не кончив сразу. А он всё продолжает что-то слабо бормотать полушёпотом, не давая очнуться. От каждого движения он так тесно и мокро сжимается вокруг и так от сладких стонов под губами вибрирует его кадык и мягко царапает губы крохотная щетина. В Кирилла превращается весь мир и он сам в этом мире перестаёт существовать, а потому в безграничной и безраздельной власти его касаний и слепых, случайных, мокрых поцелуев и укусов в себя прийти не удаётся. Когда от возбуждения уже кажется, что сейчас глаза начнут вытекать из черепа, Лёша пытается чуть оторваться, чтоб глотнуть воздуха, но шею горячо обвивают руки и заставляют прижаться к нему снова. Снова прижаться к плоской твёрдой груди и снова войти внутрь и вбиваться, ранясь губами о его зубы, на бёдрах его оставляя синяки. Он выгибается до хруста всем позвоночником под острыми касаниями и только сильнее опаляющими длинными царапинами, взрезающими кожу до самой души. И самому от желания его слабо царапать кончиками пальцев. Трахать его уже до боли и как музыку слушать крики. Надавливать низом живота на его мягкие яички и буквально кожей ощущать, как по тонким канальцам в член сочится горячая жидкость и её подушечками пальцев на выходе подхватывать и в безумии своём мокро слизывать от желания вкусить эту тварь целиком и пожрать без остатка.       Кто он, где он и почему значения уже не имеет, потому что всё что важно сейчас это то, что мразь наконец в его руках. Выгибается и слабо хрипит на ухо что-то по немецки, глядя в бреду на то, как он слизывает с пальцев эту мерзость.       Ему даже больно не успевает стать от того, как вспышкой осознания оглушает желание и в нём утопает и боль и удовольствие, остаётся только возбуждение такое сильное, что хватает одного только толчка, чтоб жар из собственного горла мгновенно заполнил в теле каждую артерию, разорвавшись вспышкой. Но этот человек продолжил двигаться, даже не заметив его оргазма, а Кирилл скорее откусил бы себе язык, чем попросил бы его задержаться. Он внутри. Без резинки. Он это сделал. Он...       Блять, дышать, дышать... не могу вдохнуть. Прямо без резинки... Скользко. Хочу умереть прямо сейчас. С ним внутри. Так скоро и остро, что стон до боли выжимает лёгкие и первые мгновения кажется исчезло всё. Осталась только чернота полыхающая этим жаром. Будто по венам разлилось жидкое железо и, мгновенно остыв, превратилось внутри в несгибаемую сталь, так что даже вдохнуть сперва не получается. Ощущение точно такое же, как когда игла изнутри оцарапала вену, когда забыл шприц и согнул руку. Он хватает воздух в ужасе, от собственного ощущения чуть не задохнувшись. Там где-то в этом огне растворились все ощущения и осталась только мысль. Как будто кончил сознанием. — Поцелуй меня… ммх. Пожалуйста. Я заплачу́… — Бормочет он и беспомощно хватается ослабевшими руками за его плечи, а затем его речь переходит на немецкий и это просто сводит с ума. — Ты так и не понял? Мне никогда не будут нужны твои жалкие бабки. – Выдыхает не-Лёша и накрывает его губы так, что едва не заставляет задохнуться. Как к источнику припадает к распахнутым губам и как кислород глотает его стоны. Горячие мягкие малолетские губы и его острая щетина, которые стали вдруг воздухом и снова железо внутри раскалилось докрасна. В теле сжалась каждая клетка, от напряжения даже кости завибрировали. Кирилл беспомощно вцепился пальцами и так крепко, что побелели костяшки. Чтоб вдохнуть нужно оторваться от поцелуя. Нет. Лучше сдохнуть.       Мягкая волна жара под кожей заполняет изнутри и в ней утопает всё, что осталось от его личности. Всё погребает под собой цунами густой теплоты. — Я тебя ненавижу.       Затекая внутрь его голос начинает жечь изнутри клетки кожи. Будто всю воду в твоём организме он превращает в свой жестокий голос и от того в мармелад превращаются кости. Так хорошо, что даже больно. — Б-блять, ты, что?.. Ах-х..Внутрь?.. О, чёрт... А потом эта густая теплота начинает затекать изнутри заливается в каждую впадинку между ног, впитывается в поры, насквозь мочит нижнее бельё и снова заставляет тонуть в жаре его тела. В мыслях о том, что ты первый, кого он заполнил изнутри этим скользким жаром. Первый, кто в жаре этом тает, как в кипящем чае безголовый кусок мармелада. Кажется внутри от его присутствия все органы переворачиваются, меняются местами, всё внутри обхватывает его как можно крепче, чтобы не отпустить. Так мокро и тепло внутри. Спасибо, что не умеешь надевать гондоны... — Т-тоже.. я-ах.. я тебя тоже, ммх, ненавижу. - Стонет Гречкин в его губы чувствуя, как сознание окончательно отключается. Дышать больно и колотит крупной дрожью от ощущения его кожа к коже и ощущения на шее его дыханья, тяжести его тела. "Не уходи, прошу тебя, не уходи, не оставляй меня".       Это стало кислородом для его тела. С самого первого ебучего раза, когда он коснулся. Когда забрал из того переулка. Это необходимость острая и сладостная, без которой он теперь не продержится на одних только наркотиках и алкоголе и от того так страшно отстраняться, даже когда всё заканчивается. Остаётся только продолжать прижимать его к себе, дышать им, и снова и снова ощущать его пульс звучащий уже в собственном теле и бояться расцепить руки, лишь бы не ушёл. Лишь бы не очнулся и не вспомнил кто он и почему здесь. Лишь бы. Теперь Кирилл понимает... Был бы девушкой, он бы сам себя зашил, чтоб внутрь впиталось его семя. Чтобы залететь и не позволить больше уйти. Истечь кровью или сдохнуть от токсикации, что угодно лишь бы... Пиздец, что с головой?..       Но уйти Алексей бы и не смог. Его руки вцепились намертво. Всё потеряло смысл. Всё сгинуло. Остался только его демон.