60

      Голубые глаза устремляются на экран и палец вдавливает тачпад в корпус. Видео начинается с того, что чья-то ладонь отдаляется от камеры и человек говорит "Пусть тут стоит, так лучше будет слышно". — Аха. - Отвечают ему откуда-то из-за кадра.       Вчера Серёжа позвонил лично и велел посмотреть это видео от чего даже неловко стало - один из участников списка Forbes обеспокоился тем, что какая-то жалкая крыса чуть не издохла. Лёша, конечно, послушался и, наверное, на всю жизнь вперёд запомнил их разговор. — В твоём возрасте опасно быть таким бестолковым, мон шери. — В каком смысле? — Вроде медалист, а глупый, как двоечник. — Что вы... ты, имеешь ввиду? — Некоторые чувства, как гравитация - неважно, веришь ли ты в их существование - они останутся. Вот только если долго их игнорировать можно заработать сдвиг по фазе и со своими тормозами попрощаться навсегда. — Какой такой сдвиг? ~ Поубивать толпу народа и захотеть стать мэром города. — Заткнись. - Бурчит Серёжа, пихнув его в бок, и снова смотрит на Лёшу через камеру. - Если подавлять свои чувства, они могут начать подавлять тебя.       Хорошо, раз уж сам Сергей обратил на это внимание, значит действительно следует прекратить подавлять в себе чувства. Вот только о каких чувствах речь?.. Человек в правой части экрана насыпает на стол перед собой что-то и, вынув кредитку, осторожно разделяет порошок на две ровные дорожки, после чего передаёт пакетик человеку сидящему напротив, а Лёша снова вздрагивает как бы от холода. Паскудное ощущение - как перед тем, как нырнуть в прорубь на крещение. Он помнит этот день. Воспоминание опаляет ужасом желудок. Если бы можно было просто стереть это из памяти, но те события опухолью въелись в мозг. Случившееся теперь составляющая его личности и плакать хочется от понимания того, что этот кошмар - часть него самого. То, от чего он никогда не избавится. То, с чем ему суждено теперь жить - с припорошенным событиями, эмоциями и впечатлениями, ощущением смерти. Гноящимся и смрадным воспоминанием о том дне.       Тонкая рука берёт пакетик и тоже насыпает, но факт употребления не пугает так сильно, как факт того, какой на этой руке пиджак. На руке набита гадюка, так что перепутать эту руку с чужой очень трудно. Когда он видел это воочию несколько месяцев назад, было слишком темно да и значения расцветка его одежды никакого не имела, а теперь что-то мутит в мозгах, будто серое вещество превращается в сладкий дым с молочным запахом и как специально звучит французское старьё. Человек в левой части экрана наклоняется, чтобы втянуть носом дорожку бог знает чего и попадает в слабый луч света, осветивший на нём леопардовый пиджак.

***

      Эти мысли сверлили голову дрелью до самого утра и стоило только закрыть глаза, как снова накатывало ледяное и гнусное состояние обиды. Захотелось воскликнуть "Ты хоть знаешь кто я такой", несмотря на то, что ему прекрасно известно. Просто за столько лет неуязвимости начало казаться, что он тефлоновый. Ни одно оскорбление, ни одна колкость в его адрес, ни один скандал, не могли задеть его, но появилась эта хуйня. Ебучая тварь из самых страшных ночных кошмаров. Вроде тех хуйлуш из школы, которые говорили абсолютно тупую чушь, но ничего ответить или возразить не давало чувство обиды и ступор. Это клокочущее внутри унижение, когда находишься с обидчиком один на один и уже не волнует тот факт, что никакого серьёзного вреда этот человек тебе не причинит. Всё как бы пропадает - люди вокруг, радость, воспоминания, бурлящая жизнь; остаётся только человек, глядящий на тебя с усмешкой и твоя перед ним беспомощность.       Что-то похожее он ощутил впервые, оказавшись в той ванной комнате и проследив глазами за танцующей красной лентой. Это было столько лет назад... Он сформировался, как личность с этим событием отпечатанным на хрусталиках глаз, потому получил к внешнему миру иммунитет. Благодаря тем ублюдкам он стал самым отвратительным вирусом - потому, наверное, ни разу не схватил венеру или тяжёлую болезнь. Питался рандомными таблетками для сердца по критерию вкусности, употреблял вещества сомнительные даже для бомонда и хакнул мозг, так что отключил в себе боль. Людей ни во что не ставил, приучился думать только о себе и том, что для него было бы хорошо. Серьёзно, жизнь же одна - потратишь её на других, а самому потом останется только старость. Вот он и жил для себя и на чувства разорялся только для себя. Никто и ничто уже не могло сделать больно. И, хотя тело реагировало, мозг опасности не чувствовал. Вроде как находиться в состоянии шока всю свою жизнь и понимать, что должно быть больно, должно быть обидно, должно быть досадно, но не было.       Папа так боялся, что Кирилл станет убийцей как дед, тревожился, что он смерти не боится, а он вместо этого решил поиграть с ней "в сифу". Если бы не пересаживали кожу, не латали лазером, не делали коррекции - руки, ноги, бёдра, вообще всё, до чего он мог дотянуться сейчас выглядело бы, как ебучий набор лего от доктора Фракенштейна, но больно ему уже сто лет не делали. А потом пришёл объёбыш с потными ладошками и выебал прямо в душу. Протиснулся кончиком аккурат между воспоминаниями о матери и о мудаках из школы. Забрал у Кирилла остальной мир, но стал для него целой новой вселенной. А потом просто посмеялся. Как бы ни издевались остальные и как он сам бы ни издевался - это был его рекорд. Так с Кириллом ещё никогда не поступали.       Это не давало ни спать, ни есть - не хотелось ничего вообще. Особенно после того, как швырнул ему таблетки, и, даже не проконтролировав примет ли он их, скрылся в проёме. Так просто и сухо, что его снова стошнило. Это безразличие больнее всего.       Скукожившись на полу своей белой раковины, он изводил себя снова и снова, пока не заболела голова и язычком по черепушке не застучали мысли: Может, он устал от него? Наигрался? Получил то, чего хотел и дело с концом? Кирилл сам виноват. Не нужно было вести себя, как похотливая блядь и лезть к нему в штаны с самой первой встречи. Ведь мальчик, сразу видно - из тех, кто любит, когда всё мило и целомудренно. Знал же, что он уйдёт рано или поздно, но если бы вёл себя правильно, смог бы провести с ним больше времени.       А теперь... Что теперь делать. Если он никогда больше не даст его целовать? Если Кирилл фотографий его больше не увидит? Невозможно было не просто функционировать, это не давало даже нормально дышать. Ужас, тревога, паника, надежда за каждым случайным шорохом услышать звуки приближения его, решившего спуститься среди ночи. Вдруг поймёт, как сильно обидел и решит пожалеть? Эта сраная необходимость снова его увидеть, потрогать, поговорить и чтобы он с ним говорил, чтобы он на него смотрел. Отвратительно. Как люди могут называть это чувство прекрасным, если настолько страшно ему не понравиться? Его лишиться. Если его такого отнимут? Если он снова скажет о нём плохо? Начал ловить себя на желании снова, как много лет назад - дольше нужного торчать у зеркала, чтобы сделать свой внешний вид чуть менее отталкивающим. А ведь до сих пор именно к тому и стремился - стать живым розжигом для пуканов. Так стыдно и унизительно быть таким, что хочется самого себя отпиздить. Это глупость сродни тому, как если бы алкоголик после пересадки печени снова начал пить. Как же так? Столько лет прожил и до сих пор не понял, что "быть самим собой" ему противопоказано. Что его природа - оставаться одному.       Он переводит взгляд на разбитую лампочку, валяющуюся неподалёку и в голову приходит гениальная идея.       Видео в проигрывателе заканчивается и превращается в серый экран со значком повтора, а Алексей Романович продолжает молча сидеть и смотреть на сотни крохотных пикселей пустым взглядом. Оно длилось примерно пару часов и за такой короткий промежуток времени в голове окончательно всё смешалось. До сих пор чувствовал себя грязным от того, какие чувства вызывал этот человек и так стыдно было перед самим собой и вселенной в целом, что плакать хотелось.       Как бы ни убеждал себя в обратном - это было мерзким. Порочным. Это желание и отношение к нему. Сколько бы раз ни старался вымыться, сколько раз ни переводил бабушек через дорогу, сколько бы ни помогал младшим и сколько бы ни сделал добрых дел - всё равно чувствовал себя грязным и испорченным от того, в какую горячую и гнилую вакханалию превращаются мысли, когда этот человек рядом. Но сейчас что-то не так. Сейчас вдруг показалось, что испытывать к нему симпатию не так уж противоестественно. Будто Гречкин как и он сам - живой человек. Существо с чувствами и страхами. Какое-то мерзотно-тоскливое ощущение под рёбрами, будто сочувствие к нему воспалилось внутри вирусом после его слов.       Запись началась с того, что чья-то ладонь поставила телефон, прислонив к пепельнице, якобы чтобы лучше слышно было звучащую из него музыку, но смотрящему со стороны сразу стало ясно, что колонка находится вообще в другом месте, а телефон поставлен чтобы исподтишка записывать происходящее. Гречкина развели, как лоха - установили скрытую камеру прямо на виду. Хороший ракурс - удачный, будто сидишь третьим за столом и сам в атмосферу невольно погружаешься. Справа человек в сером костюме с неузнаваемым и каким-то пустым лицом, которое забудешь, как только перестанешь на него смотреть, а слева человек, один лишь силуэт которого у некоторых вызывает неконтролируемую злость. Он откидывает голову, прижимает к губам бокал и, прокатив под кожей кадык, глотает золотистую жидкость. Должно быть, один глоток этого пойла дороже, чем всё Лёшино имущество вместе взятое.       Из колонки звучит что-то, что он никогда не стал бы слушать, если бы мог. Что-то из того, что нравится братьям. Воздух в тёмном помещении кажется голубоватым от дыма льющегося из сигареты, зажатой в пальцах прямо рядом с экраном телефона. Можно даже рассмотреть его маникюр - он, оказывается, из тех парней, что красит иногда ногти чёрным. Так изящно смотрится сигарета меж этих пальцев. Кажется, сейчас он ткнёт тебе в глаз угольком, если обидится, и ты сможешь ощутить запах дыма, если потянешь носом сильнее. Их голоса разбавленные мотивами доносятся отчётливо, но так тягуче и по-вечернему спокойно, что невольно сам ощущаешься в этой сумрачной атмосфере. Особенно вкупе с тем, как красиво на заднем плане мерцает пузырьками аквариум с медузами, кружащимися внутри, как какие-то невесты. Он бы сфотографировал - эта картина с дымом и музыкой, человеком в сером и Гречкиным, медузами и голосом, говорящем странные вещи, всё это действует гипнотически-успокаивающе на сердце, до сих пор тяжело колотящееся после прошедших летних экзаменов и после перспективы потерять эту тварь.       Они общаются на темы высших материй. Вроде той парочки, что на пьянке остаются последними и самыми датыми, и от того вдруг связует такое единение, что не стыдно делиться секретами и обсуждать опасные темы, потому что общий язык на спиртовых парах находится так легко. Некто, представившийся Масей, дожидается, пока Гречкин наклонится, чтобы втянуть носом дорожку порошка, и быстро натягивает на голову парик, а глупый нарк этого даже не замечает. Такой влиятельный и такой уязвимый. Даже тяжело становится на душе от того, как просто его обмануть - как у ребёнка отнять конфету. Он поднимает глаза и смотрит на собеседника. От наркоты подрагивающий и слабый, рассматривает, пытаясь понять что изменилось в человеке напротив. Растерянный от непонимания ситуации, так что тревожит в груди то гадостное чувство жалости. Рассказывает что-то, поверить во что слишком трудно, если для себя его психологический портрет уже сложил. Разве может быть так слаб тот, кто катается на "розовом телёнке", ест ортолан без салфетки и в казино проигрывает свою прислугу ради забавы? Даже в то, что когда-то он был маленьким верится с трудом. Такие, как он, рождаются сразу взрослыми и не с серебряной ложкой, а с телохранителем и счётом в банке.       Лёша помнит тот день, но вспоминает как можно реже, как бы для того, чтобы в памяти осталось меньше деталей. От него кажется даже голова начинает гудеть. Неприятное и тревожное воспоминание, будто чужой кошмар наяву. Самая грязная тайна, которой он не поделится, даже оставшись с кем-то последним на тусовке. Может об этих сокрытых чувствах предупреждал Сергей?       Прохладный осенний вечер. Лёша в очередной раз, как мышь, спрятался в тени и, встав на носочки, поглядел в окно Гречкина особняка. Он здесь уже столько раз был, что даже знает где какая плитка разбита и где у охраны слепые пятна. Всё случилось так быстро. Слишком быстро, чтобы он успел принять взвешенное и здравое решение - пришлось импровизировать. Этот человек задавал вопросы. Кажется, они общались уже давно и Лёша пришёл только под конец беседы. Застал только, как тот человек прощается и уходит, а Гречкин уже полулёжа на диване играет с зажигалкой, поднося пламя к ладони. «Щёлк» и маленький огонёк расцветает в его руках. По нему было видно, что он вмазался под завязку. Глядел отсутствующим взглядом на огонь, свет которого тьму почти не разгонял, лишь освещал его лицо, кажущееся сейчас маской покойника, натянутой на череп. Запавшие глаза и бледная кожа. Смерь его бы так украсила... «Щёлк». Он глядел, подносил к огню пальцы и так держал. Долго. Даже слишком долго. В голове мелькнуло желание ворваться и отдёрнуть от огня его руку, но это абсолютно нормальная для человека эмпатия. Почему этот Мася оставил его в таком состоянии и даже не обратил внимания на то, что он без сознания, хоть и не спит?       Нескольких минут Лёше хватило, чтобы понять что происходит. Торжествующая улыбка уходящего человека и этот мерзкий ублюдок, валяющийся на диване и глядящий на огонь глазами, полными слёз. Кажущийся таким опустошённым и слабым. «Щёлк». Золотистая обёртка от конфеты, носящая фамилию Гречкин - сияющая бумажка, которую раздавит даже сквозняком. Особенно не думая, что делает, Алексей отправился следом за тем человеком, чтобы понять, что всё-таки только что случилось в той комнате, и неясное это желание казалось гораздо важнее, чем смутное предчувствие того, что эта ночь станет одной из самых знаковых и страшных в его жизни.       А потом этот человек так беспечно заговорил по телефону. Чётким поставленным голосом, каким говорят дикторы в новостях или сотрудники государственных колл-центров. Та самая поганая интонация, заставляющая ненавидеть за слова "Благодарю за ожидание". Улыбка звучащая в его голосе, воспоминание о том растерянном и печальном выражении на ненавистном лице, «Щёлк», и всё это сливается в голове в гремучую смесь. Ядовитый сгусток абсолютного зла. — Я сделал. Детка, он мне всё рассказал. Ты хочешь убить его? Хочешь уничтожить Гречкина?... - Думает он, сверля взглядом из под капюшона затылок над воротом дорого пальто и вспоминает взгляд бессмысленного фантика. - Моё.       Мягко ступая по асфальту, он ныряет в темноту переулка следом за человеком в сером и, быстро выхватив из кармана молоток опускает на его голову. Коротко и просто. Никаких терзаний и сомнений и это страшно. Страшно, как легко оказалось пасть ради мести. Ради того человека. Они с его жертвой не знакомы и не видели друг друга ни разу в жизни. Он даже не может быть уверен в том, что человек в сером заслужил того, что с ним сейчас случилось, но «Щёлк»...       Лёша сейчас готовится к поступлению в универ, поэтому никак не может находиться здесь, и, уж тем более, не может быть причастным к убийству того, кто хотел навредить Гречкину. Не издав ни звука, этот человек обрушивается лицом вперёд. Телефон из его рук падает рядом, прямо в лужу, а Лёша его подбирает и, как сокровище суёт в карман. Отыскивает в сером пальто кошелёк и ключи от машины - теперь решат, что его убили, чтобы ограбить, но самое главное - он получил запись их разговора с Кириллом. Сделать это оказалось очень легко, а вот жить с этим... но, будь у него второй шанс прожить тот день, он поступил бы точно так же снова. И снова. И столько раз, сколько потребуется.       Он не сразу придумал что делать, так что решил на всякий случай отнести телефон братьям и не смотреть пока того, о чём они говорили. Что бы там ни было - ему нужно было узнать этого человека самостоятельно. Самостоятельно отыскать в этом чудовище хоть что-то хорошее, а если не получится, казнить, но, уже, кажется, поздно. Оно уже вызвало привыкание.       Зря он посмотрел это видео. Всё теперь ощущается как-то через жопу. Он сам себе начинает казаться злодеем, когда спускается по лестнице. Разве может быть, чтобы это из-за него у золотого паскудника заболело сердце?.. Было проще когда он казался абсолютным неогранённым злом, но даже если он сожалеет о смерти его сестры, зачем тогда дразнился? Зачем доводил каждый раз? Не стыкуется.       Он просыпается от грохота едва ли не с криком и глядит перед собой расширившимися зрачками, как едва спасшийся утопающий. Он ещё ощущает этот сон. Не реалистичный, но столь захватывающий, что сознание в его атмосферу впиталось едва не с жадностью. Боже, ничего сексуальнее ему ещё не снилось... говорят во сне боли не чувствуешь, но он ощутил в происходящем каждую безумную тонику . Снаружи, мешаясь со скрипкой, доносится монотонный шум дождя. О, как бы он хотел такого в реальности - чтобы этот ботан однажды пришёл и выпотрошил Кирилла, как рыбу... Об этом потом бы сняли стрёмный репортаж, который загремел бы так громко, что привлёк психопатов со всей страны. Чёрт, история о том, как один псих вырезал другого. Он назвал бы это современным Щелкунчиком и крутил под новый год в закрытых кинотеатрах для богатого и сумасшедшего сброда. Он даже знает кого бы хотел позвать на роль себя самого.       После пробуждения мысли его не оставили, потому так страшно и мучительно было ожидать его появления, метаясь по собственной голове в ужасе от мыслей, что он снова решит вообще не приходить. Эта кошмарная агония в ощущении ещё не сошедших укусов и постоянной тошноты от страха перед этими чувствами. Такими жуткими и новыми. Неизведанными. Примерно так он себя ощущал перед, тем как впервые попробовать с парнем. Примерно так же ощущалось состояние, когда ему собирались проколоть пупок и тот шприц который ему впервые предложили. Этот человек, как жидкость в том уколе - пугает, отвращает перспективой его принять, и заставляет мучиться от ожидания того, что с твоим телом и душой будет происходить, когда позволишь этому случиться. Теперь он знает. Мог бы - вернулся бы в прошлое и сделал так, чтобы с ним никогда не встречаться, не позволить ему по кирпичику разобрать в сознании последние баррикады. Вот только теперь, кажется, уже поздно. Он уже вызвал привыкание.       От того такой первобытной яростью вспыхивает в теле кровь, когда он видит этого блядёныша снова, спускающимся по лестнице. Он мокрый от ливня и с него стекает ароматная вода с пыльцой и запахами листвы. Лёша не успевает опустить ногу на последнюю ступеньку, как Гречкин хватает его за сырой шиворот и резко стаскивает на пол. Что-то хтоническое пробуждается в костях от этой стальной хватки. Он снова тревожит воспоминания о том человеке и происходящем с ним. Как он его точно так же легко хватал и оставлял только надеяться на то, что не прикончит в этот раз. Лёша даже забывает о том, что он Гречкина сильнее и в данный момент влиятельнее, потому что на несколько секунд мозг захватывает страх и неизвестность перед ощущением того, как этот наркоман неожиданно сильным ударом заряжает коленом ему по подбородку. Прямо как он сам в тот раз и сохраняет при этом такое странное, нечитаемо-ледяное выражение на лице, что уже правда видится перспектива того, как он прикончит. - Какого хуя?! - Рычит Алексей Романович так звучно, что вибрация передаётся прямо в кости, но Гречкин лишь больно хватает за волосы. Небо рвётся на части за стенами. Лёша успевает сдавить тощее запястье и попытаться вывернуть в другую сторону, но ослеплённая своей обидой крыса успевает затолкать в приоткрытый от растерянности рот цепь. Он не успевает ничего сделать даже не успевает ничего осознать. Застывает перед внезапно трезвым и пугающим взглядом, как какой-то ребёнок и принимает ещё один удар. Тяжёлый, как наковальня удар по подбородку, заставивший зубы сжаться на цепи. Прямо в этот момент, как в кино про злодеев где-то разряжается молния, но гром оглушительной злости куда сильнее. ХРУСТЬ       Растерянно и испуганно Лёша застывает, глядя пред собой. Больно. Он уже ощущает что случилось что-то плохое, но что именно ещё не понял. Тепло. Мокро. Цепь падает на колени, а рот наполняется кровью. Он поднимает глаза на Гречкина и в ступоре не может ни пошевелиться, ни, тем более, его ударить, когда с этим ещё звучащим в ушах хрустом накатывает осознание и боль. — Тупая сука! - Выдыхает Гречкин, не дав времени опомниться, но сколь скоро охватывает чувство ярости от одного только взгляда на его сраное красивое лицо, столь же скоро растворяется, стоит увидеть его напуганным и в крови. Понятно теперь почему мальчишке так легко было стать столь жестоким - это так приятно. Игнорируя попытки вырваться, Кирилл забирается верхом на его бёдра и обхватывает миленькое, покрасневшее от злости личико ладонями. Он пытается столкнуть, брыкается и выворачивается, как леопард, если обнимать его слишком долго, но в какой-то момент просто устаёт. Смиряется. Пользуясь передышкой, Кирилл накрывает его губы. Как всю сраную ночь этого хотел. Ливень снаружи шумит бесконечным прохладным прибоем, остужая весь мир и прогоняя под крыши тех, кому до него есть дело, но как минимум двоим будет сейчас плевать, даже если цветочная вода их здесь затопит.       Поцелуй выходит мокрым и болезненным, со вкусом крови и слёз. Тёплый, солоноватый и мокрый от кровавой слюны. Приятно. На вкус, как меск. Мальчик снова трепыхается и изворачивается, но в какой-то момент вдруг понимает, что больше у него не осталось моральных сил. Эта тварь сидит костлявой задницей на его коленях и, крепко сжимая лицо, исследует его рот языком, глотает капли крови из выбитого зуба и делает ещё больнее. Буквально насилует его рот, перекрывая воздух, и делает так больно, что вновь всё на свете перестаёт иметь смысл. Так больно, что становится приятно. Оставляют силы и злость, оставляют мысли и в какой-то момент даже давящая боль ослабевает под напором ощущений. Кажется, с ним каждый поцелуй травмоопасен. Снова не остаётся желания как либо оправдывать происходящее, чтобы оправдаться потом перед самим собой. Надоело. Он его ненавидит и этого достаточно, всё остальное лишь побочные действия. Гречкин впитался в его жизнь неумолимо, как дым впитывается в одежду и заполняя лёгкие, пока спишь, становится всем твоим миром. Становится не до того. Становится не до чего. Становится только до него. Тощей мятной гадины, цепляющейся за него с таким отчаянием. Наверное, всё дело в шуме летнего дождя снаружи, барабанящего по пыльной листве и металлическим крышам гаражей. Трудно найти хоть одного человека, который бы не любил дождь. Трудно найти кого-то, кого его шум бы не успокаивал.       Он слышал о таком - когда заключаешь человека в объятья и держишь так, пока он вырывается и сопротивляется до тех пор, пока не наступит то чувство. Такой баг человеческого сознания, когда сначала вырываешься, потом злишься, потом беспомощность, а следом ощущение, будто этот человек вдруг стал родным. Близким.       Гречкин успокивается только через полчаса, будто восполнив в организме необходимую дозу его присутствия тем, как налетел на него ледяным ураганом и едва не задушил. Не говорил, не обижал, не насмехался, просто молча вцепился и не отпускал, пока не пройдёт первая паника. Внутри этого человека будто что-то сломалось, но только сейчас Лёша сумел это заметить. Ещё около десяти минут сидят в молчании, слушая, как снаружи льёт и грохочет. Временное перемирие. Только пока идёт дождь. — Я посмотрел видео. - Выдыхает Лёша, стараясь говорить осторожнее, чтоб не задевать зуб. Боль его уже даже не расстраивает. Наоборот, кажется Кириллу это было нужно потому не может сейчас злиться. Эта боль на его агрессию действует терапевтически. Алексей не смог бы ничего сказать, если бы не сдавили так крепко острые колени и он не прижался так тесно, что не сбежать, даже не пошевелиться. Только чувствовать собственной кожей, как от дыханья вздымается его грудь и как колотится под рёбрами сердце. — Какое видео? - Произносит так тихо, будто накануне истерикой сорвало голос. — Тот человек... Вы говорили с ним о "Славе". — А, это... Стоп, что?... Но он же... В смысле? - Гречкин вдруг отстраняется, но теперь уже его самого нужно успокоить. Его лицо искажается ужасом, и от чего-то хочется пожалеть, так что Лёша как бы наклоняется вперёд и прижимается крепче. Трудно соображать в такой ситуации. Ощущение его тела действует почти так же отупляюще, как ощущение внутри него, а сверху продолжает шуметь дождь. Накатывает на мир пульсациями холодной атмосферы. — Всё нормально. — Нет!       Просто невероятное зрелище - расширившиеся зрачки, приоткрытый рот и на губах его собственная подсыхающая кровь. — Он же!.. — Всё нормально. - Произносит Лёша как бы успокаивающе и невольно прижимается ещё крепче. Неврастения как-то отступает от ощущения его запаха. И жар его тела после прохлады на улице такой плавящий. — Он был ненастоящий. — Успокойся. — Эй, нет! Он же был... — Тихо. Я разобрался. Он не сможет тебе навредить. — Блять... - Дрожь прокатывается по телу с головы до пят и обратно, курсируя по телу ледяными циклонами и отдаётся Лёше вибрациями в желудок, но всё же от его слов как будто бы становится легче. То ли от уверенности в его голосе, то ли просто от накатившего желания доверять ему. Интересно, этот малолетка убьёт его, если поймёт, что сейчас происходит? — Что ты сделал? - Спрашивает Гречкин почти шёпотом, упираясь в его плечо подбородком, от чего серьга в его ухе холодно касается щеки. Странное состояние. Боль пульсирует в голове, перекрывая жестокость и звенит на языке металлическим вкусом, а в нос всё струится запах перечной мяты. Наверное это от того, как много и часто он ест всякие сладости и лекарства с мятными вкусами. — Убил. - отвечает Лёша теряясь в ощущении веса его тела. — Зачем?       Молния бьёт неподалёку, заставив сработать где-то сигналку у машины, а в маленькой белой скорлупе со слабым треском на несколько секунд пропадает электричество, но, вернувшись с белым холодным светом забывает снова запустить мелодию скрипки. Она сейчас не нужна. Застывший, сейчас весь мир слушает музыку воды. — Сам не знаю... — Ты когда-нибудь убивал до этого? — Когда мне было три. - Он зажмуривается и весь сжимается от озноба, но ощущение его тела и тепла рядом будто не даёт очнуться и осознаться в реальности, поэтому он продолжает. Будто с дождём попали в параллельный мир и здесь сейчас всё иначе. Здесь можно рассказать что угодно. Где-то там снаружи начинает заливаться какая-то птица, а насекомые звенят, пилотируя между капель. Дождь остужает шифер на крышах оплавившийся от солнца. Дождь заливает пыльные тропы и удушающе-сладкую перезрелую жимолость. Гудящий пчёлами шиповник и ветви, гнущиеся от кислых, неспелых плодов.       Лёша сглатывает кровь со слюной и с ощущением его присутствия как бы переносится в ту зиму. С ним на коленях почему-то не страшно это вспоминать. — Кажется, какая-то женщина была моей матерью, но я про неё ничего не помню. — Совсем ничего? — Она была с веснушками. Красивая, вроде... Она нас бросила. Меня воспитывал папа или.. Может, какой-то родственник. Постоянно злился... Хз на что. Наверное моча в голове плескалась. — Стандартная ситуация. - Говорит и от голоса его грудь приятно вибрирует. — Однажды от злости ему прихватило сердце. Мы тогда жили в посёлке. Была зима и я вроде нашёл каких-то соседей. — Думаешь это ты виноват? — Я виноват, что мать ушла и от того он так бесился. — Ебано, что люди иногда без других из себя ничего не представляют. - Произносит глядя в сторону, от звука воды и тепла его тела рядом он и сам уже плохо соображает. - Ты так её и не искал? — Не было нужно. Я обиделся. — Даже не хочешь поговорить с ней? Рассказать, какой ты сейчас взрослый чмошник. — Знаю, у неё могли быть причины, но я так на неё обижен, что даже видеть не хочу. А она... то, что я её не ищу ей итак обо всём скажет. - Лёша закрывает глаза и греет щёку на его груди. — Моя со мной говорила на немецком. На русском она говорила со смешным акцентом. - Говорит и чуть вздрагивает от того, что пацан случайно касается и его каждое касание этих ручонок жжёт, как святая вода. - С буквой "ш" неё были проблемы - усмехается - говорила "Чьтобы" вместо "Штобы". — Что с ней случилось? - Спрашивает тихо от того, как под шум этого дождя становится сонно и совсем не страшно когда грохочет гром, хотя и может ударить в крышу прямо над их головами. Ничего. Сейчас дождь пройдёт и всё станет, как прежде. Они зачмырят друг друга и подерутся, но сейчас перемирие. Заседание по вопросу "Гречкин - пидорас или мудак?" прервано для дальнейших разбирательств. — Не знаю... - Змеино шелестит Кирилл на ухо и сам смешивается с этим дождём. - Наверное ей стало просто тесно в этом мире.. Хуй знает. Она просто нас бросила. Я хорошо её помню. - Он наклоняется как-то незаметно и глубоко потягивает носом. Башка плохо соображает от его присутствия и особенно от того, что впервые пацан так близко и не пытается обидеть, потому можно даже почувствовать как от него пахнет и какой он наощупь неприятный. Такой весь крепкий и бугристый, будто в бронежилете. От того, что мокрый пахнет сильнее. — Она себя убила. — Я бы тоже вскрылся, если бы с тобой жил. - Лёша сидит недвижимо и делает вид что не замечает. Сейчас просто не та атмосфера, чтоб не позволять ему что либо. Над головой шумит ливень и аромат озона заполнят маленькое белое пространство запахами трав и деревьев. Отгоревших вчерашних костров и запёкшейся на солнце еловой смолы. Приторно сладких цветущих пионов и переливающегося в лужах разноцветного бензина. Тонкий и угловатый Гречкин неосторожно ёрзает на коленях и кажется, что слышно даже как кровь перетекает в его венах. Такой хрупкий дьявол во плоти. От нового раската грома освещение моргает. Удивительно. На поверку нервная система этих электрических проводов такая уязвимая. Казалось бы, современные технологии и столько денег, но стоит случиться такой мелочи, как всё искрит, выходит из строя. Перебивается, барахлит и надрывается истошным гудением в трансформаторных станциях. — Я нашёл её, когда она уже спала. Знаю, что не убивал, но всё думал - чего я не сделал, что мог, чтобы всё было не так? — Встань, нужно снять швы. - Бормочет Лёша, чтобы как-то отвлечь его мысли от мамы. Очевидно - для него его мать гораздо важнее, чем для Лёши его кукушка. — Бля, а я только жопку нагрел.       Кирилл поднимается и даже чувствуется некоторая досада. Теперь мальчишка вряд-ли разрешит снова сесть с ним вот так. Даже несмотря на грозу и на то, что именно сегодня и сейчас ему так сильно не хочется оставаться одному. Он кладёт тонкую руку на его колени и исподтишка пялится на его сосредоточенное лицо. — До чего ж уёбищные у тебя веснушки. — А у тебя зубы. Это тебе от мамы?.. Ой. Извини. - Он осекается и разрезает тонкую ниточку мелкими ножницами. Подхватывает край пинцетом и начинает медленно тянуть на себя, а пациенту не больно. Хотя ранка уже зажила, всё равно от чего-то так нервно. — Не думай, меня это больше не грустит. Времени-то прошло... — Ты ведь читал по психологии издания. Можешь даже не знать о том, что на самом деле тревожит. - Отвечает Лёша и вытягивает тонкую нитку из под кожи, а Гречкин, как бы игнорируя его слова наклоняется ближе и касается его волос кончиком носа. Этого комнатный хирург правда даже не замечает, но если бы и заметил, не посмел бы сейчас возразить. Рыдающее снаружи небо успокаивает. Словно затекает под одежду им обоим прохладными слезами. Ноющая боль во рту и выражение его лица, когда он выбил ему зуб. Словно прямо сейчас Алексей собственноручно подвёл человека к той самой пропасти за которой начинает необратимо ломаться личность и деформироваться система ценностей. Он смазывает ранку прохладным кремом и заклеивает сверху пластырем с троллями (в аптеке оказались только такие). — Ебать, какой фэшн. — Тебе в самый раз. - Говорит он и, чуть, отодвинувшись, снимает с плеч рюкзак, который до сих пор так и висел на спине. — Потому что я тролль? - Он поднимает глаза и улыбается так, что мелкая искорка злости снова тлеет изнутри и это и успокаивает. Тот самый крысиный оскал. Он не улыбался бы так гадко, если бы перестал быть собой. Рад. Лёша рад, что не потерял его. — Слушай. Почему тебе никогда не больно? Это не норма. - Подавив в себе желание ему врезать он вынимает из рюкзака бумажную упаковку. — Эт чё? — Это тебе за страдания. Не могу гарантировать, что не подмешал слабительное. - Он суёт в руки Гречкину большой пакет разноцветных палочек, подушечек, колечек и какой-то ещё гадости, от которой Лиза бы сразу расцвела диатезным маком. - Из дома Зингера. Мы там были с моим... С... моим Юрой. — Хах! Ну ты и ебантяй. - Вздрогнув от его слов говорит Гречкин, и с азартом пятилетнего суёт в рот первую попавшуюся красную штуковину. - Ходил на свидание с парнем, а сам вместо этого выбирал для меня вкусняши.       Где-то на гудящей ЛЭП снова что-то замыкется в себе на несколько секунд и снова погружает в темноту белый мир неловких мыслей. — Я не выбирал - я знал что покупать. — М? - Мычит, засовывая в рот ещё одну пастилку и внутренне жалеет, что снова появился свет и сейчас его с идиотски удовлетворённым лицом освещает. — Я знаю, что ты любишь. — Мхм? - Пастилка выпадает у Гречкина из пальцев и вздрагивают плечи. Может, сквозняк? — Не ржи, так получилось. - Он смущённо вынимает из его пакета наугад какую-то штуку и отламывает от неё кусочек. На вкус, как ванильная кола. — Ха! — Мои братья - экспертное бюро твоих вкусов. Я даже знаю какой твой любимый супергерой.       Где-то снаружи снова грохочет гром и какая-то машина разражается краткой истерикой сигнализации. - Ну, жнаешь... - Говорит Гречкин с набитым ротом, стараясь скрыть смущение. Сглатывает и снова набивает рот сладостями. На этот раз супер термоядерно кислые голубые шарики. - Ты шамый... Чокнутый иж моих шталкеров. — Ты не сказал, что у тебя с болевым порогом? — Ша. - Бормочет он и, опустив голову, полминуты старается разжевать сладкого монстра во рту. - От таблеток и в-в ЦНС пошла по пизде. Потом я ещё прикололся окурки об себя тушить. Плюс в школе закалили. Отец ещё с этими своими братками... - Рассказывает и старается перетечь из положения "сидя на полу" в положение "приклеившись к Лёше" так, чтоб он не заметил. - Мамина смерть ещё. После неё он перестал стесняться будущие трупы домой приводить. Ещё эти сталкеры... - Он как-то умудряется снова оказаться к нему очень близко, не без помощи терапевтического воздействия шума дождя, как на Лёшу так и на освещение. - Не знаю почему это всё, я же не врач. Просто не больно.       Вещества, страх, обида и огромная куча ненавистников, которых он заслужил. Замечательное средство и теперь ему ничто не делает больно. Только вот этот добрый маленький сиротка сделал так, что показалось от боли в груди он даже дышать не может. Он рассказывает с какой-то долей стеснения, а Алексей словно видит воочию ещё одну драгоценность сломанную собственноручно и от этого конечности слабеют, но он не позволит себе сейчас произнести хоть слово, потому что понимает, что если даст прорваться сейчас с голосом этому чувству, оно снесёт его бушующим штормом. И утопит их обоих. Он вспомнит всё. Как притворялся, что не хочет услышать от братьев подробности его жизни. Как не мог спать от желания снова отправиться за ним следом, спуститься за ним в его гадкую сверкающую клубную жизнь, вдохнуть его всего, как порошок. «Щёлк»