Не самый плохой человек

      У Бубаигавары был всего лишь один привод — за курение в неположенном месте месяц назад, оттуда капитан его и запомнил. Ограничились тогда устным предупреждением, решили проявить снисхождение к малолетке, и теперь ищи его.       В Японии живёт больше ста миллионов людей, из них навскидку около пяти миллионов школьников. Делим на мальчиков и девочек — уже два с половиной. Сколько из них носит фамилию Бубаигавара, знает лишь Статбюро и Минздрав, но туда идти не с чем.       Цукаучи повертел в пальцах карандаш, и вывел на бумаге: «Мусутафу». Если Бубаигавара попадал в участок второй раз, то очень может быть, что он здешний. Из двух с половиной милионов подростков…       Громко зажужжал виброзвонок, Цукаучи поднёс трубку к уху.        — Я слушаю. Что? Да, привет, Хирода! Нормально, а ты как? О, поздравляю… Ага… Ясно… Блин, я и не заметил, что столько лет прошло. Ну, да, неплохо было бы… И он тоже будет? Ты что, весь курс позвал? Круто! Ага, слушаю… успеть бы ещё… ну да, знаю, возле «Марукамэ». Ладно, давай.       Цукаучи отложил телефон и подчеркнул «Мусутафу», чуть ниже написал «Фуроду». Но это ничего не значило, Бубаигавара мог приехать на поезде откуда угодно. Или не на поезде.       Телефон зажужжал снова, на этот раз прерывисто. Уведомления от рабочей почты. Цукаучи тычком кнопки разбудил компьютер. Почтовый ящик пестрел восклицательными знаками и грозными иероглифами «Срочно!» Цукаучи вспомнил вчерашний разговор и вздохнул — в этих письмах явно не было ничего хорошего.       »…данные по расходу канцелярских принадлежностей за истекший период», «суммарный пробег спецтранспорта, также сумм. проб. оргтехники». Что за ерунда? С каких пор всё это стало срочным? Так, а здесь? «Немедленно к исполнению! В связи с началом учебного года…»       Что вообще происходит? Цукаучи почесал затылок, и вспомнил — перестановки в Департаменте, значит этот поток бюрократии как минимум ещё на полгода.       Ещё сообщение. «Хирода собирает нынче вечером всю нашу группу». Спасибо, Миура, я уже знаю.       Итак, мальчишка, предположительно, из Мусутафу, стоит проверить всю возрастную группу. А тебе скажут, что парень чистый, и работать по нему нет никаких оснований — и правильно скажут!       Снова сообщение, два подряд — опять про встречу выпускников. Кобаяши и Арима.       Сузить район поисков и начать со старших школ, выявить прогульщиков. Как раз «мероприятия к началу учебного года», но опять же, оснований никаких нет.       Запищал будильник — через пять минут утренняя планёрка, и тут же пришло сообщение от Макото: «Разморозь рыбу, я забыла». Цукаучи вздохнул.

***

      Каяма долго думала, что брать с собой, и взяла в итоге бутылку йогурта на перекус и на всякий случай резиновые перчатки. Ещё она прицепила на олимпийку значок с Тамой, небесной покровительницей железных дорог* — всё-таки в депо работать идёт.       На проходной её уже ждали. Человек форме поднялся со стула ей навстречу.       — Вы Каяма? Здравствуйте. Ширакумо.       Брови у старшего Ширакумо были такие же как у сына, так что он мог и не представляться, но когда он вежливо приподнял фуражку, у Полночи чуть глаза не полезли на лоб — лысое облако она видела впервые. Тем не менее, она поклонилась, изо всех сил стараясь не улыбаться:       — Здравствуйте, Ширакумо-сан. Ребята должны скоро подойти.       — Знаю, мне сын звонил. Присядьте, отдохните пока, ещё набегаетесь.       Она села на стул, а старший Ширакумо — рядом на подоконник.       Чтобы загладить неловкость от «лысого облака», да и просто из вежливости, Каяма сказала:       — Извините, что так вышло, и вам пришлось хлопотать из-за нас. Это моя ошибка.       — Всё в порядке, — старший Ширакумо снял фуражку и положил на колено, — никто из вас не знал, вы доверились вашему наставнику, а он вас, извините, кинул. Кстати, если вам смешно, можете смеяться, я всё понимаю.       Полночь окончательно смутилась и почувствовала, как пот градом стекает по спине.       — Всё в порядке, — повторил Ширакумо, — люди всегда вспоминают о лапше с сырым яйцом, когда видят мою голову. Оборо всё это ещё предстоит, — он со стоном зевнул.       — Прошу прощения, Ширакумо-сан, я не хотела… Больше не повторится.       — Каяма-сан, бросьте, я не нахожу в этой дразнилке ровно ничего обидного.       — Дело не в этом, — Полночь встала и поклонилась, если бы можно было провалиться сквозь землю, она немедленно бы это сделала, — я нечаянно применила причуду…       — Всё хорошо, перестаньте уже кланяться, у нас здесь не посольство, — Ширакумо подошёл к девочке, и шепотом скомандовал: «Вольно!» Полночь машинально встала «вольно».       — Ширакумо, у вас всё в порядке? — охранница стояла в дверях своей будки, готовая вмешаться.       — Всё хорошо, Ода. Девочка пришла на практику, учится вместе с моим, она просто подумала про лапшу с яйцом, и теперь стыдится.       — Эту лапшу у нас каждый первый вспоминает, — засмеялась охранница, и по комнате запрыгали разноцветные блики, — не бери в голову, девочка. Может, воды?       Ещё этого только не хватало! Чего не соску сразу? Полночь набрала воздуху и выпалила:       — Я применила причуду на мирном гражданине, это серьёзное нарушение геройского кодекса.       — Так! — Ода вмиг сделалась серьёзной, и теперь напоминала не добрую училку, а боевого робота, — Какая у вас причуда?       — Я усыпляю людей запахом собственной кожи. И Ширакумо-сан только что зевнул.       — О, не волнуйтесь, — из голоса охранницы исчезла сталь, и по стенам вновь запрыгали солнечные зайчики, — Ширакумо с ночной смены, вот и зевает. А причуда у тебя хорошая, мне б такую.       — Да и у вас хорошая, — Полночь подняла глаза на Оду, и поняла, что именно с ней не так: хоть женщина стояла прямо перед ней, Каяма воспринимала её как будто периферийным зрением, всё время хотелось сфокусировать глаза. К тому же женщина дрожала и переливалась, будто Каяма смотрела на неё сквозь поток горячего воздуха. Она проморгалась, но тут же увидела как руки и волосы Оды слились со стеной, потом снова появились, но уже кислотно-голубого цвета, а а следующее мгновение у Оды раздвоился кончик носа.       — Какая красота! — выдохнула Полночь, — Это же… это как будто через скрэмблер! Побитовое шифрование. Просто слов нет, какая красивая причуда!       — Скрэмблирование и есть, — согласилась охранница, — а больше толку нет, разве что в детстве дискотекой дразнили. Никуда с такой причудой не пойдёшь.       — Это вы зря, Ода-сан. Лично я вижу несколько вариантов боевого применения, — самым очевидным было устроить мигрень кому-нибудь типа Айзавы, но Полночь не успела об этом рассказать, так как услышала на улице знакомый голос:       — И тут он, такой, hell yeah!       — Не кричи.       В дверь шагнул Айзава, увидел охранницу и тут же опустил глаза. Каяма готова была съесть собственные шнурки, если парень не побледнел.

***

      Нао негодовала. По крайней мере ей так казалось: раньше она никогда не испытывала подобного чувства, но как иначе назвать, когда внешне ты спокоен, а внутри кипишь как чайник. Ярость — это когда хочется кричать и бить посуду, гнев — примерно то же самое, но там чаще хочется бить других по лицу, и Нао определила своё состояние как негодование. С утра она уже пила успокоительное, но как только вспоминал рассказ Тенко, как негодование подступало с новой силой.       Вот кем, кем надо быть, чтобы оставить здорового ребёнка в дневном стационаре, и забрать его только вечером, как какой-то зонтик из камеры хранения! Она хотела задать Котаро вопрос, но так и не придумала, что именно спросить, когда, каким тоном, а главное — зачем. В итоге Котаро свинтил на работу, но по его поведению Нао поняла, что он знает, что она знает.       Негодование мешалось со злостью на себя. Куда её глаза смотрели семь лет назад?       Конечно же, ни в какой садик Тенко не пошёл. Они с Ханой и так были там нечастыми гостями, и ходили только потому, что Котаро считал, что детям нужна социализация, и мать с отцом поддерживали его. С утра у Тенко опять поднялась температура, и он снова стал чесаться, оставляя на коже глубокие борозды как на штукатурке. Нао в очередной раз закапала ему зиртек, но никакой видимой пользы это не принесло и сейчас Нао заваривала ромашку. После долгого спора с самой собой она пустила в отвар ещё шалфей и крапиву — по чуть-чуть.       Хана сидела рядом с ней на кухне притихшая и насупленная. Нао утром вызвала ей детское такси до садика, и дочь уже стояла в дверях обутая и одетая, как вдруг пожаловалась на тошноту и озноб. Нао потрогала губами лоб Ханы, и позвонила в детскую консультацию. «Похоже, что пробуждение причуды», — сказал ей диспетчер, и на её слова, что причуда Ханы — свечение подушечек пальцев — проявилась без проблем в прошлом году, ответил, что это в любом случае причудное, велел проводить симптоматическое лечение, и если вдруг станет хуже — вызывать скорую». Вчера Котаро начал что-то говорить о замене дверцы в её машине, но, блин, это был не лучший способ помириться. И пусть Котаро идёт в задницу, она не будет пользоваться услугами семейного врача, за которые платит он.       Мать лежала с давлением, отец после того как ударил Котаро, тоже расклеился, неудачно потянул какую-то мышцу когда бил его компрессором по голове, и теперь сидел наверху весь облепленный перцовым пластырем.       Нао ещё раз осмотрела Хану. Температуры уже не было, но девочка оставалась квёлой. Прошла и тошнота, и Нао уже было обрадовалась, что всё кончится хорошо, как Хана подёргала её за рукав:       — Мамочка, у меня ладони чешутся.       Нао отпрыгнула, пролила горячий отвар на босые ноги и охнула от боли.       — Мама, вот, на! — Хана достала из холодильника кочан мицуны**, — я тебе листик к ноге приложу.       — Не трогай меня! — завизжала Нао.

***

      Айзава знал, что пассажиры оставляют в транспорте мусор, но не знал, что в таком количестве — они набили уже несколько столитровых мешков. Какой-нибудь Ширакумо прикольнулся бы, что в поезде ехал злодей с мусорной причудой, но Айзава отлично знал, что таких причуд не зарегистрировано, он был подписан в «лайне»*** на дайджест профессора Уджико, на «спецмедбюллетень», несколько профильных американских каналов, и даже на сообщество нейрофизиологов, хоть смысл прочитанного понимал с пятого на десятое. В любом случае, настолько комплексные причуды просто не возможны, что бы там ни говорили сторонники гипотезы сингулярности.       — Ну что, Айзава-сан, перерыв. Пошли обедать!       — Пойдёмте, Номура-сан.       В напарники Айзаве достался дед Номура, хороший дед, вежливый, но до чего же болтливый! Айзава уже по второму кругу пересказал ему всё, что знал о работе геров, об обучении героев, о рейтинге — всех этих «десятках», «сотках» и прочих ярмарках тщеславия, и выслушал, в свою очередь, множество историй — от древних городских легенд (в частности, про Тэке-Тэке****), до планов пристроить внука в Юэй, «чтобы дурака не валял». У Айзавы был богатый опыт общения с Ямадой, таким же «пиздлявым ящиком», поэтому он в основном кивал и хмыкал. Возможно, деду просто не с кем было поговорить, пресловутый внук вниманием не баловал, а тут пара свежих ушей. Как только они выносили пакеты с мусором из вагона, дед Номура закуривал сигарету, от дыма которой глаза резало, потом прокашливался так, что казалось, его вот-вот снесёт отдачей, и при этом говорил, говорил, говорил. Айзава скрипел зубами, но раз герои должны всем помогать, терпел. Слушать — это тоже помощь. Но в отличие от Ямады, дедок вообще не затыкался, и в столовой решил сменить пластинку:       — А чего вы не изучаете тхиенмондао? Это же залог победы, можно любого раскидать!       — Кау-куен герои просто обязаны знать, кунг-фу, айкидо — всё это рядом не стояло!       Айзава кивал, хмыкал, и ковырял палочками в бэнто. Спорить с диванным экспертом он не собирался       — Или вот ещё — кханран! Незаменимая вещь, любого раскидать! Вот подошёл к тебе злодей, а ты шнурок из ботинка вытащил — и готов кханран. И всё, и ты всех сделал! Вот внук меня не слушает, а зря…       Айзава собрал волю в кулак, и попытался абстрагироваться от бесконечного монолога. Ведь это в какой-то мере тоже геройская тренировка. Все моменты в жизни стоит использовать во благо, из всего можно и нужно извлечь урок. Сегодня это будет урок терпения.

***

      — Мамочка, не злись, я не виновата, что чешется.       От визга Нао Хана перепугалась, и готова была заплакать, нижняя губа девочки предательски дёргалась.       — А… да… хорошо, — Нао отступала и отступала в угол, пока не упёрлась спиной.       — Руки сами чешутся, — Хана так и стояла с этой несчастной мицуной в руках, не зная, куда её девать.       С кочаном капусты в руках. С целым и невредимым кочаном. А собака тогда погибла мгновенно.       Нао опустилась на колени, и обняла дочь.       — Прости меня, Хана-чан! Всё в порядке, всё в порядке… Где чешется? Покажи.       Хана вылезла из объятий и показала руки ладонями вверх. Ладошки были красные, свечение в кончиках пальцев пульсировало, то собираясь в подушечках, то заходя за первые фаланги.       А как было у Тенко, так же? Вдруг это только начало?       Нао подалась назад. У неё самой причуда была абсолютно невинная, даже пикантная — светились пальцы ног, и всех-то бед было, что как наденешь босоножки, обязательно напорешься на фетишиста. Причуда Котаро заставляла любые предметы ненадолго прилипать друг к другу как намагниченные. Откуда могло возникнуть такое у Тенко? Причуды её родителей тоже и рядом не стояли.       С мизинца Ханы сорвалась белая шаровая молния, ударилась о холодильник, и лопнула как мыльный пузырь. Потом ещё одна, со среднего пальца, жёлтая, она безвучно лопнула в воздухе. Нао смотрела, боясь дышать, и когда фиолетовый шарик опустился ей на руку, смогла только зажмуриться. Кожу будто что-то пощекотало. «Лопнул», — поняла Нао, и открыла глаза. С пальцев Ханы слетали разноцветные шарики. Пузыри? Молнии? Красные, белые, оранжевые, изумрудные и почти тут же гасли.       — П. положи, пожалуйста, капусту обратно, — выдохнула Нао.       Мицуна осталась цела, дверца холодильника тоже. Дочь приложила ладони к прохладной поверхности, некоторое время подержала так, отняла. Свечение исчезло.       — Не чешется. Мама, вставай, что с тобой?       — Иди проведай Тенко, я… я встану. Сама встану.       Хана умчалась наверх по лестнице, Нао осторожно встала, опершись на стол, достала из минибара мужнин бурбон («обычный», «парадный» стоял в кабинете Котаро) и плеснула себе в дочерину чашку — доставать гуиноми***** было долго, неудобно, и незачем. Котаро назвал её родителей «крестьянами», значит и она «крестьянка».        — Мамочка, Тенко весь красный! — Нао едва успела залить чашку жидким мылом, — и он картинку страшную нарисовал, пойдём, покажу.       Нао свхатила ковшик с немного остывшим варевом, и побежала наверх.       Раскрасневшийся Тенко лежал среди подушек. Около кровати Нао на что-то наступила, и чудом не упала.       — Попей, милый, попей, — она приподняля Тенко голову, подоткнула подушку, ткнула ложку в губы ребёнка, и влила отвар, как только он приоткрыл рот, — Вот так, да, и ещё ложечку… Хана, потише, я потом посмотрю картинку, принеси лучше питьевую воду! Давай, Тен-чан, вот так вот, за деда, за…       Нао резка осеклась — она чуть не произнесла «бабушка», и поправилась:       — За Хану.       Нао ни разу не видела Нану Шимуру, но сейчас бы она её избила.       — Мама, ну посмотри, какая картинка страшная! — Хана тыкала ей в лицо мятым листком, и Нао уже устала от её воплей.       — Ну отцепись ты уже со своей картинкой! Вот, смотрю! — Нао скосила глаза на рисунок.       Там были люди — мятые овалы с палочками вместо рук и волос, разных цветов и размеров, какие-то столы и стулья, машины, и всё это было густо. исчёркано красным и чёрным. Тенко что-то пробормотал, и Нао отложила рисунок, и снова взялась за ложку.       Чуть позже, когда Тенко задремал, Нао облегчённо вздохнула. Ромашка не помогла, пришлось дать ребёнку азеластин, хоть детям его нельзя, но всё же лучше, чем ничего. Она совсем уже было собралась заняться обедом, но вспомнила про рисунок. То, что она приняла за машину, оказалось при ближайшем рассмотрении поездом. Тёмно-синие человечки — явно полицейские, пёстрые, скорее всего, герои, причём один из них женщина. Да, точно, там была девочка-практикантка. А вот и сам Тенко — с красными глазами и чёрными руками, единственная фигурка, у которой руки прорисованы. Человечек рядом с Тенко нарисован большим, больше всех. Методом исключения Нао догадалась, что это тот самый Бубаигавара. Блин, если бы не этот мальчик, Тенко был бы уже мёртв, его размазало бы поездом как Мон-чана разорвало причудой Тенко.       Нао сглотнула, сделала пару глубоких вдохов, чтобы заглушить рвотные позывы, и осторожно взглянула на руки сына. Пластырь на месте, к счастью, но надо будет потом поменять, чтобы эти бедные мизинцы не сопрели. Нао ещё раз вздохнула, и вернулась к рисунку. Красные и чёрные линии явно не несли никакого смысла, но они были проведены с такой силой, что бумага чуть не порвалась. Нао подняла с пола чёрный фломастер — вот, о что она споткнулась, фломастеры валялись повсюду. Ну да, стержень вдавлен и размочален, на корпусе вообще следы зубов. Бедный ребёнок!       Тенко дёрнулся, распахнул пустые от температуры глаза и уставился на Нао.       — Мама, а когда придёт Джин?

***

      — Так значит, дед Номура…       — Да-да! Конечно, он нарушил, но если бы его там не было, случилась бы катастрофа.       — Но его причуда… — Говённая причуда, сын. Дохлый пирокинез, даже сигарету не зажечь. Ну, не каждый раз. Считай, что Номуре повезло.       — Блин, это страшно! Там же ещё и опасный участок. Не каждый бы смог.       — Тем не менее. Номура его угандошил ручным огнетушителем, тот даже пикнуть не успел. А у второго оказалась какая-то причуда типа инфразвука, только не инфразвук. Номуре досталось, и несколько пассажиров в больницу увезли.       — А герои-то где были?       — Не успели они. Зато упаковали остальных террористов, там ещё а третьем вагоне пятеро ехали. В телек попали. А Номура, бляха-муха, — на ковёр.       — Да за что? — Оборо Ширакумо впечатал кулак в ладонь, — Он же людей спас!       — За то, что вопреки инструкции подсел в кабину, и за этих несчастных, которые в больничку загремели. И ещё оказалось, что какая-то блядь снимала на телефон, а это видите ли, дискредитация репутации. Хорошо, что за огнетушитель не припаяли.       — Пиздец!       — Так, сын! Ругайся, но в меру, договаривались же.       — Ок, а что потом было?       — Потом кто-то сверху цыкнул, чуть ли не из КОБ, и наши мудилы резко сменили вектор. Кто-то из пассажиров оказался очень сильно блатным, со связями чуть ли не на уровне Всемогущего. Номуре дали грамоту, отпуск вне очереди, неделю, и кажется, часы настенные. Отпуск он провёл как раз в неврологии, но ему не очень помогло, как начал с тех пор болтать не затыкаясь, так и болтает. Так что Айзава твой на дедулю гонит зря.