Поднимая проклятых

      Спутавшиеся локоны спадали ей на лицо, раздуваясь от тяжелого дыхания. Не успела Гермиона торопливо заправить их с одной стороны, как они стали выбиваться с другой, и, не выдержав внутреннего наплыва эмоций и раздражения, она стала агрессивно вырывать их из пучка. Действительно вырывать. До боли, чтобы заглушить. До слез, чтобы добить.       Тихие стоны вперемешку с резкими вскриками разлетались по накаленному воздуху, пока она пыталась освободить буйные кудри из захвата резинок. Выбросив все шпильки на пол, она села на железную кровать, слегка проваливаясь на матраце, и запустила пальцы в волосы.       Гермиона прикрыла глаза и выдохнула, успокаивая себя. Ей было стыдно перед самой собой за то, что она проявила слабость и позволила эмоциям взять верх. Такое случалось редко, но каждый раз чувство вины захлестывало ее с головой.       Ей говорили, что душа у нее сухая, как страницы книг, к которым она привязана. На то время Гермиону возмутило это нелепое суждение, основанное на постулатах псевдонауки, и она отчаянно доказывала обратное уже не только окружающим, но и самой себе.       Но с началом войны ее мнение пошатнулось и приняло новую форму.       С каждым днем она все больше жаждала раскрыть эту самую «сухую душу». Потому что не получалось прятать оторопь в глазах. Не получалось без мольбы и криков смотреть на смерти людей. Идти по тропе убитых в пустоте, но вернуться живой сквозь мглу — не получалось после этого спокойно спать и есть.       Человеческая жизнь перестала быть хрупкой. Чувство беззащитности росло со скоростью осознания своего бесстрашия, и не дай бог эти хилые параллели когда-нибудь нашли бы плоскость, где им было бы дозволено пересечься.       И больно, и тяжело было всем, Гермиона помнила об этом. И ради них, ради или из-за тех, она отбрасывала свои потрясения и страхи и жила новыми оцепенениями: кого-то спасти и уверить, кому-то сказать избитые слова или промолчать, а с кем-то и умереть, пообещав напоследок слишком много.       Приступы агрессии ее давно не преследовали, но свежий разговор с гадким Малфоем исправил эту ситуацию. Гермиона не могла поверить, что она поддалась злости. Так глупо и дико с ее стороны.       Всплеск гнева обрушился на нее, когда она заметила кольцо на пальце. Цепочка воспоминаний подкинула образ Рона, и она бессознательно выпалила свой вопрос Малфою.       Глубокий вдох и медленный выдох.       — С Роном все в порядке, — шепот сквозь шорох.       И мотание головой.       Сейчас, охладив свой разум, Гермиона поняла, что кольцо не могло быть у Рона. Оно осталось в доме, Рон хранил все подозрительные и нераскрытые артефакты в защитном куполе, чтобы никто не мог случайно их активировать.       «Может, показалось», — вздохнула Гермиона, оттягивая волосы у корней.       Вторая волна злости обрушилась на нее вместе с лавиной ненависти к Малфою, когда он не упустил возможности напомнить ей, кто есть кто.       — Тварь, — прошептала с остатками горячности Гермиона и отняла руки от лица.       Она сразу поняла, о чем он говорил. И ее задело бы это еще больше, если бы она и вправду кого-нибудь убивала.       Но нет. Не довелось.       Малфой выделил их инстинктивную и обоюдную ненависть через призму вражды Пожирателя и грязнокровки.       Априори не может быть плевать.       Гермиона опустила голову и нахмурила лицо. На правой ноге что-то блестело, и, нагнувшись ниже, она увидела двойной браслет на щиколотке. Металл плотно прилегал к коже, но не ощущался совсем. Будто слился с телом.       Прикоснувшись к холодному браслету, Гермиона вспомнила про наручники и подняла взор на них.       Она закусила щеку изнутри и забегала глазами от рук к ноге, от ноги к рукам.       «… вместе с оковами они дают максимальный эффект…»       Радость от разгадки головоломки сорвалась и уступила место кропотливой работе мозга.       Полиарговые наручники противодействуют магическому гену и не дают ему даже конфигурироваться в энергию. Гермиона вспоминала, что последний раз читала про методы антимагии. В голове было очень мало информации, касаемо полиарга. При его длительном использовании магические ресурсы волшебника переходят в спящий режим, и их разблокировка проходит в несколько этапов. Магия не покидает тело, но подвергается сильнейшей мутации, если действие браслетов затягивается больше, чем на несколько месяцев.       «Слава Годрику, об инъекциях им ничего неизвестно», — поджала губы Гермиона и встала с кровати. Если металл оказывается в крови волшебника, то ген моментально лишается защиты и постепенно разрушается.       Но чем особенны следящие оковы, как их обозначил Забини, Гермиона не могла решить сходу. Копаясь в затворках памяти и пытаясь вспомнить все фразы, которые произносили Нотт, Забини и Малфой, она не смогла составить общую картину об этих самых оковах.       «Напоминают кандалы», — подходя ближе к свету и всматриваясь в переплетение двух черных колец на ноге, Гермиона утвердила для себя некую схожесть в них с тюремными колодками, только без цепей.       Осознание функциональной расположенности оков постепенно отображалось в представлении Гермионы, но делать поспешные суждения она не рисковала.       «Уже додумала», — она закусила губу и погрузилась в новый омут раздумий.       Хотелось убить себе память.       Гермиона опустилась на пол, прячась всем телом от лунного света. Она забилась в угол, возле которого стоял Малфой, и с шумным выдохом повернула голову влево, натыкаясь взглядом на стену.       Бессилие и незнание, что делать дальше, подстрекали Гермиону. В ней не угас дух, не сломились упорство и ожесточенность. При воспоминании о Гарри или Роне не возникало ни страха, ни тревоги.       В носу щипало, а живые глаза бегали по воображаемым точкам на стене.       Легкие наполнялись кислородом свистящими вдохами, пока она думала о тех людях в серых одеждах. Вспоминала колдографию распятого Гарри с зелеными глазами. Думала о том, сколько крови потерял Рон, и представляла, как проснулась Джинни тем утром. И проснулась ли.       Карие глаза блестели в темноте осенним дождем. Призрачные капли стекали по исхудалым щекам очень медленно, чтобы можно было успеть их поймать.       Но вместо этого Гермиона сжала руку в кулак и ударила по стене. Слезы ускорили свой набег, озаряя искаженное лицо.       Удары разносились глухим эхом и мимолетной вибрацией по комнате. Маленькие кулачки били по стене с силой и желанием. Чтобы оживить себя, чтобы напомнить себе, что нельзя.       — Нельзя… — одновременный удар двумя руками.       Нельзя сдаваться.       Кулаки разжались и легли ладонями на стену. Гермиона выравнивала дыхание и поднимала голову к потолку, прикрывая глаза.       Она сглотнула и еще раз выдохнула перед тем, как отнять руки от камня и встать. Ноги держали твердо и уверенно. Она еще раз бросила взгляд на наручники и оковы, как вдруг услышала стук в дверь.       Гермиона обернулась в сторону звука и замерла.       Оглушительная тишина вернулась в комнату, смешиваясь лишь со звуками бьющегося сердца Гермионы.       Она не дышала и всматривалась в щель под дверью, чтобы разглядеть тень или же чьи-то ноги. Но полоска света была очень узкой, поэтому разглядеть что-либо было невозможно. Гермиона шагнула вперед, как снова услышала стук и хлопок.       На цыпочках она побежала в темноту, ближе к двери. Неразлучный дуэт в виде легкого страха и большого любопытства двигал Гермионой и ее не совсем обдуманными действиями.        Дверь отворилась, и в комнату вошла высокая женщина средних лет. Она с показной гордостью поднимала голову и громко стучала каблуками. Ее темные тонкие волосы были прилизаны и идеально уложены. На ней было черное платье в пол с длинными рукавами и черные короткие перчатки.       Ее образ и походку можно было бы посчитать величественными, если бы это не выглядело так вычурно и лживо.       — Выходи, трусиха, — пробасила женщина. У нее был противный грубый голос, который приводил ни то в ужас, ни в то в смех.       А Гермионе действительно хотелось рассмеяться от напыщенности женщины, которая считает либо ее трусливой, либо себя устрашающей. Из принципа и нежелания потакать чьим-то приказам Гермиона не изменила своего местоположения, а лишь тверже оперлась в стойке, скрываясь за дверью.       — Люмос, — прошептала женщина и повернула яркое острие палочки в сторону Гермионы. Она взялась за ручку двери, отодвигая ее, и насмешливо, с каким-то удовлетворением от того, что нашла жертву, посмотрела на девушку. — Вот ты где... Ужас, ну и патлы.       Отвращение читалось на лицах обеих, и точно так же ни одна не обращала на него внимания. Гермиона упрямо смотрела на женщину, даже несмотря на то, что ее глаза слезились от света.       Палочка поднялась выше, прямо к выразительному лицу Гермионы, и она невольно дернула рукой в попытке убрать ослепительную вспышку.       — А-а-а… — протянула со смехом женщина. — Теперь понятно все с тобой. Никогда бы не поверила в то, что мистера Малфоя могла заинтересовать какая-то грязная шваль с сальными паклями, — она брезгливо осмотрела Гермиону, дыхание которой потяжелело в разы. — Но… как там тебя? Гермиона Грейнджер? Подружка сопляка Поттера? — Гермиона подняла глаза и чуть двинулась вперед. — Тогда выбор хозяина очевиден.       Хлесткий звук пощечины разнесся в ночи.       Гермиона даже не пискнула. Ее тело не шелохнулось, но из-за неожиданности удара, она все же ухватилась рукой за пульсирующую левую щеку.       Боль обострилась, когда Гермиона почувствовала хватку из жестких пальцев на своем лице. Наманикюренные ногти через ткань перчаток впивались в кожу с дьявольской силой. Женщина оттягивала подбородок девушки вверх и всматривалась в нее, испытывая истинное омерзение.       — Может быть, ты и золотая шлюха, — она выплевывала слова с бешенством в глазах, — но отношение к тебе и твоей золотой пизде здесь не будет таким королевским, как ты бы того хотела.       Она резко отпустила ее, вытирая ладонь о какой-то платок, который был немедленно сожжен.       А Гермионе хотелось плюнуть ей в лицо.       Ее вывели из комнаты в освещенный коридор, где стояла, понурив голову, девушка в бледно-сиреневом длинном платье простого кроя и белом чепчике. Когда женщина вышла вместе с Гермионой, девушка у стены поклонилась.       — Следи за ней, — приказала женщина, грозно взглянув на кланящуюся девушку. — А ты, — повернулась она к Гермионе и нависнула над ней, — идешь смирно и не вытворяешь ничего, поняла?       И она зашагала вперед.       А Гермиона так и осталась стоять, смотря на удаляющуюся спину.       Прошла почти минута.       Не исчезнув полностью в темноте коридора, женская фигура остановилась, и из палочки вылетел сноп искр. Гермиона готовилась к новой порции боли, но вместо этого услышала грохот упавшего тела и подскочила.       Та девушка теперь содрогалась на полу, хватаясь за веревки, сжимающиеся у горла. Из ее рта вылетали нечленораздельные звуки, а руки оттягивали удушающие веревки.       Гермиона ринулась к девушке, в глазах которой застыла паника. Или же она отразилась от других радужек.       Уверенность в руках, что помогали разорвать шнуры на тонкой шее, ускользала с каждой секундой.       Годрик, она же убьёт её.       — Хватит! Прекратите! — что есть мочи кричала Гермиона, сидя на коленях и дрожа вместе с бьющимся телом.       Лицо девушки стало приобретать синюшный оттенок, руки ослабели, а глаза стали закатываться. Гермиона продолжала растягивать веревки, пока прорез для пальцев не исчез, затянувшись.       Отрывистые вдохи девушки стали реже, и Гермиона повернулась к щурящейся женщине.       — Остановитесь! Пожалуйста, хватит!       Истерическая, унизительная мольба в голосе.       Пугающая своим подражательным жеманством ухмылка коснулась губ женщины, и она опустила палочку.       — Энервейт, — новый взмах после отменяющего удушение заклятия.       Шумный и погибельный вдох раздался в окутанной животворящей магией полутьме. Испуганные бледно-голубые глаза открылись и уставились на гриффиндорку, которая помогала девушке встать.       Девушка же не располагала к принятию помощи и невозмутимо отстранилась от Гермионы, как только получила возможность стоять самостоятельно.       С немыми вопросами в глазах Гермиона взглянула на вновь опустившую голову девушку, которая встала в исходную позицию, как робот. И только тяжелые вздымания груди выдавали то, что буквально минуту назад она чуть не умерла.       — Идете за мной, — прогремел голос. — Обе.       Поймав блеск мышиных узких глаз женщины, Гермиона выдохнула и снова посмотрела на притихшую девушку, которая встала чуть сзади неё.       Шаги откликались свинцовой неуступчивостью. Смешивались с шорохом ткани и прикрытым сбивчивым дыханием. Гермиона шла за тенью, осторожно поглядывая за спину, откуда доносились тихие болезненные звуки.       Троица поднималась по изогнутой каменной лестнице. Женщина в дорогом платье шла, вытягивая голову и держа палочку с двух концов. Позади нее отставала Гермиона, которая постоянно оборачивалась, пытаясь заговорить с отстранившейся девушкой.       — Ты в порядке? — прошептала Гермиона и сразу же вытянулась струной, смотря вперед. Состояние пострадавшей девушки волновало Грейнджер на протяжении всего пройденного пути.       Склонив голову, она снова посмотрела назад в надежде получить хоть какой-нибудь знак или нервный кивок. Но девушка оставалась непоколебимой в своей роли скукожевшегося обелиска без эмоций.       — Ты хочешь, чтобы она получила сегодня сверх нормы?       Препротивное эхо от голоса женщины коснулось стен и пробралось под кожу, вызывая неприятное покалывание. Гермиона преодолела последнюю ступень, натыкаясь голыми ногами на шершавый деревянный пол.       — Замолкли, суки, — проревела женщина кому-то и развернулась к Грейнджер. — Подведи ее.       Гермиона шумно вдохнула, когда почувствовала, как ее крепко держат и оттаскивают внутрь комнаты, и по привычке своего внутреннего бойца, стала вырываться.       Второй удар за день пришелся в то же самое место с еще большей силой и раздражением.       У Гермионы свело лицо. Глаза распахнулись и встретились с демоном в женском платье.       — Я вижу тебя всего пять минут, но за это время ты успела меня знатно выбесить, грязнокровная мразь! — воскликнула женщина. — Живо встали!       Резким рывком Гермиону оттянули, пока она пыталась сфокусировать зрение. Щека пылала, и на ней явно остались следы не просто пальцев, а целой ладони. Но боль забылась, когда Гермиона увидела перед собой еще девушек.       Ее вклинили в ряд вместе с ними.       Что-то сковывало ее. Душило, резало. Сдавливало хрупкое тело и «сухую» душу.       Чтобы и то, и то хрустело до боли.       Она стояла серой гибелью средь сиреневых могил.       Четыре девушки в таких же платьях, как у пятой, теснились у стены перед черной фигурой. На ногах у них были неказистые башмачки на тонкой подошве. Голова каждой была прикрыта белым чепцом и слегка опущена.       Слегка поклоняясь.       И только неистовое пламя в карих глазах и вздернутый подбородок прерывали культ преклонения в ряду.       — Мхм, — недовольно взглянула на Гермиону женщина, вышагивая возле девушек. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но неожиданный хлопок прервал ее неначавшуюся тираду.       — Мисс Патт, — эльфийка в белом одеянии появилась прямо перед носом нахмуренной женщины. — Госпожа Малфой просила напомнить, что все служанки должны управиться со своими обязанностями до прибытия гостей.       — Аргх, — пробурчала Сеналда Патт и нацепила вежливую улыбку, силясь с желанием закатить глаза от раздражения. — Не стоило утруждаться, я помню про наставления госпожи.       — Если миссис Малфой попросила Нэнси напомнить мисс Патт о безукоризненном выполнении своего приказа, значит, она считает это необходимым, и Нэнси выполнит ее указания, — произнесла четко, словно выученный текст, эльфийка свою речь и вновь посмотрела на Сеналду.       — Хорошо, — выдохнула сквозь зубы Патт, незаметно встряхивая руками.       — И попрошу ставить заглушающие чары на подвалы, мисс Патт, — сказала эльфийка, немного морщась. — Хозяйка не потерпит такого шума в своем доме.       Снова хлопок, и вскипающая Сеналда уже прожигала взглядом пол, по которому ходила командирующая коротышка.       Гермиона внимательно слушала эльфийку и пару раз чуть судорожно не выдохнула во время ее речи.       Служанки должны управиться со своими обязанностями.       — Сегодня начищаете зал посвящений и тюремные комнаты до блеска, — Сеналда встала по центру, стуча палочкой по ладони, — и упаси меня Салазар, если я найду хоть одну капельку крови под своими туфлями, — она вперила взгляд в каждую опущенную голову и остановилась на одной вздернутой. — Тебя, заклеймованная сука, это тоже касается, — женщина подошла к сжимающей кулаки Гермионе. — Эванеско.       Тепло от накидки исчезло, и тело Гермионы полностью оголилось. Огненный взгляд погас, превращаясь в потерянный, а руки в провальной попытке спрятать наготу, закрывали грудь и лобок.       Фигурка гриффиндорки съежилась от холода и боролась со стыдом, который проявлялся красными пятнами на шее и щеках.       Служанки не шелохнулись.       Гермиона сглотнула, встречаясь с просматривающим взглядом Сеналды.       На лбу женщины выступили складки, олицетворяющие отвращение. Ее рот исказился в брезгливости, а сама она чуть отошла назад, будто боялась заразиться чем-то от близкого контакта с грязнокровкой.       — Какая же гадость, — протянула Патт, размахивая, или отмахиваясь, в воздухе палочкой. — Тощая, как вобла. Грязная, как свинья. Да тебя позор не то, что иметь, а просто показывать мистеру Малфою перед своими гостями.       Гермиона ощущала себя слабой и жалкой. Но не отнимала потухшего взгляда, удерживая при себе последние зерна чего-то достойного. Чего-то смелого.       — «Особо опасная и умнейшая ведьма современности», — передразнила Патт вырезку из газет, которая выпускалась, когда за голову любого участника Золотого Трио присуждали милосердие Темного Лорда. — Какой бред! Ты просто ничтожество. Где твой ум? Где твоя сила? — каждое слово было разделено и сказано с ядовитой насмешкой. — Этого ничего нет! Всегда была только твоя убогая сущность, — ее словесный поток перешел на невыносимое шипение. — Грязнокровная и убогая.       Все внутренности сжались. Сигналы мозга не поддаваться страхам, словам, любым внешним атакам не исполнялись дрожащим телом.       Это была борьба с собственным малодушием. И Гермиона упорно выстояла ее до конца.       Выстояла же?       Получив удовольствие от произведенного эффекта дрожи, Сеналда выпрямилась и направилась к старому шкафу сбоку.       — Мне некогда возиться с твоей срамотой и гнездом на голове, — она достала из шкафа сиреневое платье, башмачки и чепчик. Взмахами палочки волосы уложились в растрепанную прическу, а одежда оказалась на Гермионе, которая продолжала держать руки на позиции защиты. — Господин сжалился над вами, и разрешил приступить к работе до рассвета. Вам повезло, что он не увидит этого позора.       Поправив подол платья и разгладив пятерней волосы, Сеналда открыла дверь заклинанием.              Все девушки, кроме Гермионы повернулись, как по безмолвной команде, вправо и засеменили быстрыми и бесшумными шажками на выход из комнаты.       Гермиона стояла в конце колонны, и жесткий толчок в спину ввел ее в солдатский строй.       Гулкое биение девичьего сердца вторило ее бьющимся о черепную коробку мыслям. Они вышли из комнаты в подвале и теперь шли по первому этажу мэнора. Еще была ночь, но ноябрьские сумерки потихоньку сходили, смиряясь с приходом солнца.       Служанки незыблемо шли вперед. Как единый организм вышагивали путь до цели. От их сплоченности Гермионе стало жутковато.       Ход не сбавлялся при поворотах. Масштабы и роскошь обстановки в доме вызывали лихорадочный трепет воспоминаний.       Гермиона мотнула головой. Образ сумасшедшей Лестрейндж отгонялся доводами рассудка и плавными, тихими выдохами.       Противный голос Сеналды прозвучал за спиной, и служанки вошли гусеницей в большой зал, прижимаясь к голой стене. Как только Гермиона перешагнула через порог, воздух из ее легких выбился, коленки подкосились, и очередной толчок в спину завершился громким падением.       Свистящий удар хлыста по спине вырвал из горла Грейнджер надрывной и болезненный крик. Прутья вонзились в кожу, разрывая мышцы, но не повреждая ткань.       — Встань, — приказной тон Сеналды пробрался через порезы под кожу.       Затрудненное дыхание рисовало туман на полу. Гермиона опиралась ладонями, медленно поднимаясь. Глаза плотно зажмурены, голова не смещала опущенного положения.       Она села на колени, сцепляя зубы и сжимая руки в кулаки.       Не слушала приказа. Делала так, как повелевают лишь ее непреклонный разум и горячее сердце.       Продолжая игнорировать боль и происходящее вокруг, Гермиона открыла глаза, чтобы убедиться, что ей показалось то, что она увидела, когда вошла сюда.       — Вставай, паскуда, — гриффиндорка почувствовала на шее гибкий хлыст, обернувший ее горло. Поддаваясь силе плетки, оттягивающей кожу, Гермиона встала и ухватилась за обожженную шею. Отнять руки от красных полос она не смогла, а лишь крепче сжала пальцы, сохраняя своего рода опору для тела.       Ей не показалось.       Зал сиял во всей красе. Пестрил алым знаменем зари, купаясь в предсмертных отблесках лунного диска. Высокие витражные окна пропускали сквозь себя ночной свет, который соревновался с другими предметами освещения в комнате за первенство в игре с трупами на зеркальном полу.       Глаза заслезились от запаха смерти и крови. Сознание заволокла бездна из страха, ужаса, паники и вообще непонятно чего. Ощущение тошноты, какого-то омерзения, жалости… Не чувствовалось ничего — болело все, и наоборот.       В центре и ближе к стулу-трону у расписной стены валялись человеческие тела, поцелованные смрадом. Одно… три… пять… семь… Это лишь то количество, что видели большие глаза и воспринимал мозг.       Рвотные позывы сразу же дали о себе знать, когда Гермиона скользила ослепленным изобилием крови взглядом по полу. Она видела трупов и в большей численности, но зверски нашинкованных и изуродованных до тонких черт лица — только сейчас.       Мягко сказано — тела. Целой среди этой груды была лишь парочка мертвецов, лица которых были сожжены вплоть до глубоких глазниц. У других же отсутствовала одна или же несколько конечностей. Обрубленные ноги были разбросаны узорами, сплетаясь в кровавых рисунках с отсеченными руками.       Боже, это самый страшный кошмар.       — Посвящение прошло успешно, — хмыкнула Сеналда и кивнула сама себе. — В этот раз попались слабаки, неспособные даже на азы спланхномагии.       Тихий всхлип-вздох вырвался из горла Гермионы и ещё одной девушки.       Гермиона знала о спланхномагии, но никогда ее не изучала. Ею было разрешено пользоваться только колдомедикам, и то под контролем Министерства. Это очень сложное в исполнении и ужасное в действии колдовство. Не каждому магу под силу вырвать чей-то орган из тела или бездушно разорвать его изнутри.       «Значит, есть Пожиратели, которые неустанно разрезают людям глотки, чтоб достать их гланды и сердца», — Гермиона вспомнила недавнее убийство мужчины.       Дрожь не унималась, и ноги держали Гермиону только благодаря какому-то невообразимому волшебству.       — Чего встали? Быстро в ряд и за работу! — звук бьющегося о пол хлыста.       По очереди каждая служанка подходила к домоправительнице и подставляла спину для удара. Сеналда с нескрываемым восторгом била девушек хлыстом, облизывая губы при каждом новом вскрике. Как только прислуга получила свою дозу колотья, она отправлялась к наколдованным тряпкам и ведрам с водой.       — Ты сегодня в почете, грязнокровка, — хохотнула Сеналда и, не жалея сил, ударила Грейнджер абсолютно точно по тому самому месту по спине, формируя вместо трещины дыру.       На этот раз Гермиона издала негромкий крик-писк. Каждый нерв оголялся, а ее тело вытягивалось болью, пока она заглатывала неистовый вопль внутрь себя.       Грозно стуча каблуками по незапачканному полу, Сеналда размахивала хлыстом и била служанок, пока они ползали на коленях с тряпками, вымывая кровь, остатки кожи и других омертвевших тканей с мраморных плиток.       Они пробирались через трупы, чтобы достать до пятен и стереть их. Тошнота подкатывала к глотке, добиралась прямиком до ротовой полости, и Гермиона не могла ничего поделать с собой.       Она удивлялась, как девушки так быстро мыли и не воротили свои клюющие в пол носы. Насколько часто им приходилось делать подобное? Неужели их психика была настолько… затасканной?       Гермиона елозила ветошью по полу, создавая вид работы. У нее кружилась голова, а рвота не отступала.       Дыхание было тяжелым, увесистым. Выдохи были длиннее вдохов, реальность была сильнее Гермионы.       Желудок опустошился при виде оторванной головы женщины с синими глазами. Гермиона давно не ела, поэтому ее вырвало однородной массой и водой.       Эти глаза ей будут сниться каждую ночь.       Новые удары прошли по позвоночнику, вызывая разрыв голосовых связок.       — Поганая сука, — хлестала прутьями Сеналда. — Ты сейчас будешь вылизывать свою блевотину, грязнокровка!       Гермиона не понимала, где находится. Она сгибалась в три погибели. Слышала лишь собственный крик, чувствовала мучительную боль. Связь с действительностью оборвалась в первые секунды агонии, в которой она утопала душой и телом.       — Мисс Патт, — пропищал голосок.       Нашествие боли прекратилось, марш священных мук остался.        — Что?! — рявкнула женщина.       — Э-эльф-фы выполнили свои указания, мадам, — начал, заикаясь, высокий голос. — И еще… мистер Малфой приказал закончить с подготовкой зала как можно быстрее.       — Мистер Малфой сам не знает, чего он хочет, — пробурчала Сеналда, впиваясь пальцами в рукоять плетки.       — Может быть тогда ты знаешь, чего я хочу?       Смесь голосов долетала до слуха Гермионы, и только один из них выделялся своей холодной надменностью.       Оставаясь в унизительном положении, перепачканная в крови, в слезах, Гермиона повернула голову в сторону мужского голоса.       Малфой стоял у ближайшего к двери окна, слегка наклонив голову. От него шла мощная и уверенная энергетика. Ему не нужно было притворяться или разыгрывать спектакль одного актера, кичась своим превосходством. Природное самообладание делало его вид и без того высокородным.       Радужки серых глаз покрывались отстраненным интересом. Он внимательно осматривал свой черный плащ, никак не реагируя на лепетания съежившейся домоправительницы.       — Мистер… мистер Малфой, — мямлила Патт, сглаживая складки на одежде. — Я говорила не о Вас, а о Вашем отце…       — То есть ты считаешь, что мой отец не способен здраво мыслить и отдавать распоряжения своей прислуге? — жесткий голос, и мягко поднятая бровь. Он все еще не смотрел ни на одно живое существо в зале.       — Что?.. Нет-нет-нет, мистер Малфой, — заволновалась женщина, подходя ближе к юноше и параллельно кланяясь. — Ваш отец великий…       — Закрой свой рот, — тихо и властно. Он плавно откинул мантию назад, следя за ее колыханием.       — Но, мистер…       — Я сказал закрыть тебе рот, — опасливый взгляд оторвался от одежды.       Малфой приподнял голову, приказывая замолчать Патт одним лишь выражением лица. Внешне он был невероятно спокоен, и Гермиона, находясь вдалеке от блондина, вздрогнула от силы его беспристрастной жестокости.       Боковым зрением Гермиона увидела… пустоту.       Трупов нет.       Остались грязь и кровь, а все человеческие останки исчезли.       Девушки на носочках, быстро и без единого шелеста передвигались по комнате и продолжали начищать пол. Их руки были по локоть в чужой крови, платья замараны, а подошвы ботинок прилипали к полу, и они снимали их и ходили босиком.       Гермиона же полусидела и мирилась со жгучей болью, наблюдая за разговором Малфоя и Патт.        Пожиратель смерти не сводил ледяного взгляда с кланяющейся прислуги. Как только она едва качалась и предпринимала попытки открыть рот или же просто поднять голову, Малфой делал размеренные шаги и вращал палочкой над ней. Сорокалетняя женщина тряслась от малейшего движения восемнадцатилетнего мальчишки.       — Никому, — шаг и всесилие, — повторяю еще раз: никому, кроме Темного Лорда, не позволено высовывать язык и что-либо говорить в адрес моего отца за его спиной. Ни плохое, ни хорошее. Это касается каждого Малфоя, — он опустил палочку, но уцепился в нее еще крепче.       — Простите, сэр… — жалобный скулеж.       — Кто тебе разрешил говорить? — взмах рукой, не палочкой, а рукой, и тело Сеналды вытянулось до хруста.       Гермиона зажмурилась и напряглась. С протяжным выдохом она открыла глаза, боясь наткнуться на что-нибудь ужасное. Она не знала, чего ожидать от Малфоя, одна окраска его голоса сводила с ума.       Но ничего не произошло. Две фигуры стояли друг напротив друга. Одна прожигала, другая сгорала.       — Через тридцать минут зал должен быть готов, — он вновь наклонил голову и посмотрел на пробирающиеся сквозь тьму желтоватые лучи солнца. — Служанок приготовить к вечеру, отец сам придет за ними. Если тебе дорога твоя жизнь, ты будешь выполнять приказы своих хозяев без пререканий, ясно тебе?       Нервный кивок головой.       — И привей это качество всем прислужницам, — повелел Малфой, скользя взглядом по сжавшейся Гермионе, которая, в отличие от остальных работающих служанок, сидела в лужах крови и рвоты и безостановочно моргала.       Из каких-то мазохистских предубеждений Гермиона не отвела глаз от невозмутимого Малфоя, когда он чуть повернулся к ней.       Но он не смотрел на нее. Бездушный взгляд был направлен сквозь прикрытое грязной одеждой тело. Отвращение не читалось на его безэмоциональном лице, но ясно отражалось в стальных глазах.       Не задерживаясь ни на секунду в обществе прислуги, Малфой развернулся и оставил после себя гнетущую тишину, прерывающуюся шорохами одежды и звоном ведер.       Из непонятного транса Гермиону вывел противный женский голос:       — Тряпку в зубы и вперед, скотина, — удар хлыстом о пол.       Голос был слегка хрипловатым и опустошенным после разговора с младшим хозяином поместья. Но эта женщина быстро привела себя в форму и с былой пылкостью продолжила командовать.       Пока Гермиона чистила гладкую поверхность и ползала на коленях, ее сознание как всегда охватывала бесконечная череда вопросов.       Как исчезли трупы? Если это был приказ эльфов, то почему он не был исполнен до того, как они сюда пришли? Чтобы внушить ужас, опозорить и обесчестить? По этой же логике она и другие заложницы намывают полы вручную? Даже магия домовых эльфов не рассматривается для этого дела?       «Потому что мы ниже, чем эльфы. Грязнее и бесполезнее, унизить нас — верх достоинства», — горестно думала Гермиона, убирая последние остатки грязи.       И девушек загоняли в эту комнату постоянно только ради беспубличного унижения?       Картинка до сих пор не укладывалась в голове Гермионы. Чувство незавершенности пазла оставалось с ней и назойливо трубило.       После истеченного времени зал был удивительно чистым, а девушки полностью замызганные. Гермиона сделала вывод, что сноровка у каждой из них была изрядной, раз без магии им удалось привести помещение в надлежащий вид.       Солнце плавно поднималось и его первые лучи осветили зал именно в тот момент, когда Сеналда вышвырнула служанок в коридор. Гермионе показалось, что она услышала заглушенный хлопок трансгрессии, но обдумать свое наблюдение она не успела, так как их поспешно повели предыдущим маршрутом обратно в подвалы.       Терпкий запах смерти провожал Гермиону весь путь, обвивая ее тонкой ниточкой. Перед глазами всплывали последние кровавые картинки, и безудержное моргание не спасало от подбрасываемых памятью образов. Ей казалось, что ее собственные глаза изменили свой цвет, становясь лазурными, как у той женщины.       Ее душа забилась, становясь безжизненной, как те глаза.       Спина ужасно ныла, ноги волоклись и заплетались. В следующий миг на них пришелся ожог, и Гермиона зашипела.       — Я оторву твои ходули, если будешь и дальше идти, как стадо слонов на убой, — заворчала Патт, шагая сзади.       Гермиона выдохнула от раздражения и как можно тише пошла вперед.       Она думала, что они вернутся в комнату, потому что служанки покорно направлялись в сторону подземелий, но в последний момент, перед дверью в их «захудалую опочивальню», они совершили поворот в другое место.       В сторону темниц.       Еще около полутора часов они чистили пустые тюремные камеры и получали добрые удары хлыстом. Гермиону преследовала тошнота, которую она агрессивно проглатывала; покачиваясь, она снова поднималась и опускалась на пол. Закрывала лицо выпавшими прядями и вновь погружалась в думы, чтобы отключить пробирающиеся к мозгу чувства.       Наблюдая за беготней уставших девушек, Гермиона заметила, что у них тоже были полиарговые наручники, но ни у кого не оплетались оковы на ногах. Нет, только наручники.       Гермиона вспомнила о маггловских тюрьмах, и идея о предназначении оков в качестве особой слежки вклинилась в ее нить размышлений, но факт того, что они были лишь на ней, приводил к небольшому разрыву в установке логических связей. И кроме как довода о том, что она — «особо охраняемый объект», ничего не помогало заполнить брешь в несостыковке того, что она увидела и услышала.       В таком круговороте постоянных раздумий Гермиона пребывала все время, пока пальцы на ее руках срастались с тряпкой, волочащейся по каменному полу. Здесь не было блестящих разливов крови и каких-либо человеческих останков. По крайней мере, не в таком количестве, как ей довелось увидеть до этого.       — Пошевеливайтесь, клуши! — хлестанула не то голосом, не то кнутом Сеналда. — Если продолжите ползать в таком темпе, я вас оставлю сгнивать прямо здесь!       Живости в работе служанок подобное заявление будто и не увеличило. Для каждой из них возможность остаться в холодной и пустой темнице казалась сущим раем или таким же тупиковым решением, как и их возвращение в мрачные спальни.       Гермиона находилась в самой дальней темнице, укрываясь в ее углу. Ее не отпускали вопросы о том, что ей делать дальше. Безоговорочно, нужно бежать и как можно скорее. Нужно найти хоть самую мелочную зацепку о лазейках, о системе охраняемости пленников и скрытности поместья. И в этот раз черпать горстями информацию не получится, благослови Мерлин, чтобы хоть крупицы остались.        Заходя за решетку, Гермиона бросала пристальные взгляды на всю площадь подземелья. Перепроверяла конструкцию стен, сканировала каждую деталь на полу, а самое главное — искала «следы» узников. Высматривала признаки того, кто мог находиться в этой камере, кого еще из ее знакомых Пожиратели взяли в плен. Любой знак стал бы настоящим кладом для тщетных мыслительных усилий Гермионы.       Но ни одного повода для развития спасительной во всех смыслах идеи Грейнджер не смогла найти. Камеры были полностью очищены даже от лоскутов одежды грязнокровок и предателей крови, но это не избавляло тюремные помещения от засоренности, дабы не лишить прислугу ее законной работы.       К стоящей в темнице на коленях Гермионе беззвучно вошла девушка. Грейнджер не сразу заметила, что кто-то зашел, и вздрогнула, когда услышала тихий голос:       — Быстрее.       Гермиона обернулась через плечо в сторону шепота и увидела, как одна из служанок стала протирать ее темницу. Такой жест вызвал непонятные чувства в Гермионе, потому что все девушки работали по одной, не помогая друг другу, не пересекаясь взглядами, не сталкиваясь даже случайно. Будто в каждую был встроен микрочип, оповещающий о том, что в радиусе пяти метров находится еще служанка, которую необходимо обойти стороной.       Девушка не смотрела на Гермиону, а только вымывала грязь с пола. Быстро перебирала руками и ногами, продвигаясь на замаранных и исцарапанных коленях. Развидеть ее лицо было невозможно из-за того, что она поворачивалась к Гермионе только спиной, слегка выглядывая в профиль, спрятанный чепчиком.       Стук каблуков вывел Гермиону из точки двигательного омертвения с активным мышлением, и через секунду ее действия отзеркаливались действиям служанки напротив.       — Встали.       Одна девичья фигура бесшумно и покорно выпрямилась. Другая — застыла спиной к домоправительнице в противящейся позе.       И снова она слышит свой крик.       Единственное, что она чувствовала — это то, что ее позвоночник больше не был покрыт слоем кожи, а свободно выпирал в ткань пропитавшегося кровью платья.       Ослушиваясь борющейся голос внутри себя, Гермиона медленно встала. Она качнулась и шумно выдохнула, а потом также медленно развернулась лицом к надутой женщине.       Быстро пробежав взглядом по каменной кладке, Сеналда пригладила черные волосы и грозно приказала:       — Вышли.       Оставаясь в проходе, женщина с азиатской внешностью и недовольным выражением лица следила за исполнением своего приказа. Первой вышла помогавшая Гермионе девушка, а после нее и сама гриффиндорка, чуть задерживаясь и успевая незаметно опалить Сеналду взглядом.       Привычным строем, словно каторжники, служанки вернулись в ту комнату, где их собирали до рассвета.       Это была среднего размера комната. Кроме двери, через которую они вошли, в помещении были еще две чуть перекошенные двери и одна маленькая, плотно закрытая временем своего существования форточка, которая служила элементом декора и на самом деле не была окном.       «Но в той комнате было окно», — вспомнила Гермиона о лунном свете, который падал на волосы Малфоя. А это значит, что они находятся далеко не в подвальной зоне, что тоже является немаловажным и (как же нет!) странным сведением.       Между двумя кривоватыми дверьми в углу стоял высокий, местами прогнивший шкаф, из которого Патт доставала Гермионе одежду. С другой стороны, слева от входа, был растянут стол, соответствующий параметрам застарелости и изношенности. И лишь наличие тарелок с едой на столе выбилоь из череды аспектов, служащих для создания облупившегося убранства конурки.        — Жрите, у вас есть десять минут.       Ее сознание бесконечно блуждало от реальности к эфемерным мыслям о побеге, к простому и любимому занятию думать. Это отвлекало, немного напрягало. Потом успокаивало, воодушевляло, и на пике мечтательной задумчивости оставляло пугающую тишину, похожую на капкан, который специально не захлопывался, чтобы помучить.       Плавным командным ходом девушки разместились за столом, синхронно усаживаясь без единого шороха. Пустующее место с краю осталось для иссякнутой гордости Гермионы, и, не провоцируя судьбу, она с отличительной многошумностью поникнула на шатающейся лавке, задевая своими ногами чужие.       Кусок еды не лез в горло. И не только ей. Служанки будто давились пищей, так любезно им предоставленной. Они ее даже не прожевывали, а суетливо заглатывали, пропуская боль от неприятных, давящих комков. Набухшие зерна овсянки слипались в тошнотворную на вид массу, которая еще была и съедобной. А Гермиона до сих пор помнила сладковатый вкус и восхитительный запах каши в Хогвартсе, которую готовили эльфы на завтрак.       Но сейчас она не желала отведывать никаких угощений. Алюминиевая ложка осталась не тронутой на столе, как и содержимое тарелки.       Это был бойкот самой себе. Нельзя проявлять слабость, нельзя жить исключительно потребностями, особенно сейчас, когда ни о каких «хочу» не может быть и речи. А силы для свершения своего плана она извлечет из других ресурсов. Точно.       За спиной послышался хмык, и Гермиона напрягла каждую клетку своего тела до упора, даже задерживая дыхание.       — Наша Золотая девочка предпочитает изыски в еде? — слегка пропищала окончание вопроса Сеналда. — Я бы даже сказала — деликатесы самих аристократов, — Гермиона прикрыла глаза на отвратном смехе. — Что ж, тогда тебе понравится сегодняшний вечер… Встали!       Легкий звон посуды ударил по ушам Гермионы, и она открыла глаза. Некоторые тарелки остались полупустыми, а служанки спешно заглатывали последние забросанные в рот комки каши. Гермиона заметила, как одна девушка пошатывалась и откашливалась с закрытым ртом, чтобы окончательно не подавиться.       — Ах, да, — улыбнулась Сеналда, смотря на единственную сидящую Гермиону.       Знакомый болезненный удар по спине прошелся с стадом мурашек по телу и слился со звуком короткого крика. Рефлекторно Гермиона встала, даже подскочила с места.       — Постоянно забываю о том, что тебе нужно особое приглашение, — саркастично сказала женщина, вспыхивая удовольствием в глазах. — Но мне определенно нравится такой подход, давненько у меня не было подобных… авантюристок.       Струи воздуха быстро проносились через ноздри, сменяя свои направления, грудь высоко вздымалась, поднимая подолы грязного платья. Гермиона смотрела в точку перед собой и сжимала боль в кулаки. Перед ней, у другой половины стола, стояла девушка с темно-карими глазами, но взор гриффиндорки был направлен в несуществующее пятнышко в пространстве.       — Ждете домовиков в своих комнатах, вас подготовят и заберут, понятно?       Хором сказанный ответ «да, мисс Патт» усилил сердцебиение гриффиндорки.       Сеналда проводила каждую служанку до своей спальни. Комнаты располагались с двух сторон от коридора, в котором домоправительница душила одну из прислуг. Каждую дверь она запирала заклинанием, а когда Гермиона подошла к, видимо, своей комнате, Сеналда грубо впихнула ее внутрь и показательно хлопнула дверью. Она простояла возле входа еще несколько минут и под собственный смех ушла, звонко стуча каблуками.       Тишина и свет встретили Гермиону, как только она осталась одна. Хотя это было невозможно. Она точно не была одна. Только лишь на какое-то мгновение ощущение духовного одиночества застало девушку в этой комнате, но потом оно испарилось. Смесь запрятанных чувств и бьющихся на волю мыслей завладела Гермионой.       Она стояла в той же позе, в какой ее и затолкнули, и не сдвинулась ни на сантиметр. Было необходимо успокоить дыхание, перетерпеть боль и освежить голову.       Она не знала, что ей лучше сделать: запихать внутрь себя все норовящиеся выплеснуться слезы и постараться подчинить контролю разрастающийся пожар эмоций или же сломать границы недозволенного — пускай льются слезы — пускай тушат пожар.       Боль, кровь, трупы, еще раз боль, снова запах крови — все смешалось. И она специально не закрывала глаза, потому что в противном случае картинка приобретет больше красок и вклинится в ее сознание.       Думать или чувствовать? Сломать или сломаться?       Голова разболелась от потока мыслей о том, какие эмоции ей нужно сейчас испытывать. Страх потери времени впустую усиливал гнет переживаний и вплетался в жуткую действительность.       Думать или чувствовать?       Гермиона не спеша поползла к кровати. Переживая боль от пыток, она плюхнулась на кровать и сморщилась от ломоты в теле. Она повернула голову, чтобы взглянуть на спину, от которой наверняка осталось лишь одно название.       Фиолетовая ткань приобрела бордовый оттенок, неприятно покрывая тело. Гермиона чуть оттянула ее от кожи и как можно тише пискнула от боли. Ткань прилипла к ране на спине, вплетаясь своими текстильными волокнами в мышечные в теле.       Недолго думая, Гермиона дернула подол со всей силы. Слои кожи явно вырвались вместе с платьем, но ее это не волновало: целостность ее организма и так находится под большим сомнением, а обработать рану вряд ли предоставится возможность.              Отдышавшись, Гермиона сняла с себя чепец, зарываясь пальцами в кудри и массируя голову. И в этот самый неподходящий момент на подкорке сознания влезли воспоминания из детства, когда мама гладила ее по волосам, восхищаясь их объему и природной красоте.       «Мама с папой, а папа с мамой, вместе и в безопасности», — машинально прокрутила заученное высказывание Гермиона. При проскальзывании любой, даже мимолетной мысли о родителях она сразу же говорила самой себе эту фразу, опережая свои накатывающиеся беспокойства.       С мая по ноябрь несколько раз в месяц при всякой возможности Гермиона выкрадывала из газет и радио информацию о положении Австралии при военной ситуации в Магической Британии. Редкие, но, хвала Мерлину, только хорошие новости доходили до Гермионы. На материке, как и в стране, спокойно протекала жизнь, и многие из магического населения даже не знали о существовании темного волшебника и его армии.       Переживания за родителей были стихийными и нечастыми в повседневности Гермионы. Если и приходили, то с каждым новым услышанным «Австралия бьет рекорды по жаре и визитам туристов» спадали на нет и после достаточно долго не проявлялись. Гермиона сама пыталась не думать о родителях, ни хорошее — навевало на грусть и новые тревожные ночи; ни плохое, оно и понятно, почему.       Вернуть память своей семье Гермионе вряд ли удастся. Еще летом она была решительно настроена на осуществление своей цели, она так скучала по родителям, что безудержное желание встретиться с ними только обостряло ее стремление победить Волдеморта и покончить с бесконечными распрями в волшебном мире.       И сейчас это желание не исчезло, не угасло, не изменило своего напора. Обстоятельства изменились, но цель же осталась.       Загнав новый вал душевных терзаний в дальний ящик своего склада чувств, Гермиона резко выдохнула и выпрямилась на кровати, свыкаясь с болью.       — Думай, Гермиона… просто думай, — еще один выдох.       Никакой магической атрибутики и артефактов у нее нет. Магия в прямом смысле заперта в ее теле, и освободить магический потенциал можно только сняв или разломав наручники.       Прошерстив уголки комнаты, Гермиона поняла, что выбраться из спальни пока что не получится. Окно без ручки, представлено простым стеклом, которое можно было бы попытаться разбить, но удары кулаками и безуспешные броски камушками по стеклу ожидаемо привели Гермиону к выводу о волшебной запечатке окна. Подручных взламывающих материалов также нет, но можно попробовать смастерить из мебели.       В мышление включался бесстыдный креатив. Она решила сначала сопоставить все факторы, неважно, располагающие или нет к ее побегу, а уже потом разбираться в тонкостях плана.       Отковыряв от оконного откоса острую щепку, Гермиона села на пол в зону падающих солнечных лучей. Концом соорудированного карандаша она стала выцарапывать на стене прямо под окном различные черточки. Она привыкла переписывать все свои мысли и догадки на бумагу, чтобы не упустить ни одной детали, чтобы в заключении прийти к чему-нибудь стоящему.              Около часа или больше Гермиона сидела на полу с вытянутым в руке «карандашом». Она разговаривала сама с собой, чертила какие-то схемы на удобной для рисования стороне стены. Спустя какое-то время первая деревяшка источилась, и Гермиона сделала другую, а потом взяла «мелки» в виде тех самых боеприпасных камушек, отвалившихся от стены, и стала рисовать новые чертежи.       Все умозаключения после каждого десятиминутного просмотра графиков натыкались к одному и тому же суждению — сбежать можно, находясь за пределами крыла прислуги. Безусловно, система слежения и защиты Малфой Мэнора высока и даже совершенна, но есть одно «но»…       — Зачем охранять пленника там, где его нет… — прошептала Гермиона, внимательно смотря на понятную только ей самой схему и делая очередные пометки.       Весь механизм наблюдения и охраны заключенных сосредоточен на самих заключенных и зоне их пребывания в поместье. Намного проще скрыться в необерегаемом месте, потому что там никто не додумается тебя искать в силу того, что весь караул сконцентрирован в точке потенциальной возможности побега.       Если опираться на слова Патт, сегодня у нее будет шанс выйти отсюда и забрести в другие места. Нужно расследовать как можно большую площадь особняка, найти как можно больше источников информации.       — Служанка номер шесть отправляется на сборы.       Над правым ухом Гермионы прошелестел голосок, который мог принадлежать только эльфу. Странно, что она не услышала даже хлопка трансгрессии.       Гермиона смотрела на домовиху снизу вверх, сидя со скрещенными ногами на полу. Маленькая фигурка нависала над девушкой и не внушала испуга, но вызывала весьма скверные ощущения.       Старая эльфийка хмурила свое морщинистое личико и нетерпеливо дергала ножкой. Ее наволочка была до безупречности чистой и выглаженной, что в контрасте с внешним видом Гермионы бесспорно выигрывало.       Большие глазки недовольно осмотрели каракули на стене и опасливо сверкнули, возвращаясь к сидящей девушке.       Гермиона наблюдала за тем, как угрюмая домовиха молча пронзала своим суровым взглядом то ее, то стену. Было заметно, что она хотела что-то пропищать, но, напоследок презрительно оглядев девушку, взяла ее за руку и аппарировала в ванную комнату.       Гермиона нервно закачала головой, понимая, что ее снова ждет сеанс провального утопления в воде, но гарантированного потопления в своей безвольности.              Первым делом эльфийка вылечила Гермионе нарывы на спине и все полученные раны и ушибы. Процесс излечения проходил крайне болезненно, и избавлялись только внешние признаки повреждения, своеобразные «улики». Внутренние же органы продолжали находиться в патологическом состоянии даже после принятия целого флакона якобы экстракта бадьяна. Познания в зельеварении позволили усомниться Гермионе в том, что эльфийка подавала ей настоящие лечащие зелья. Вкус бадьяна не такой горький, какой должен быть, а цвет жидкости еле доходит до шкалы оценивания зеленых оттенков.              Приняв лекарства, чтобы избавиться от боли, Гермиона окунулась в новую трясину мучений.       Ей вырвали абсолютно все волосы на теле, оставляя в покое лишь шевелюру на голове. И эльфийка не пыталась посодействовать девушке и снизить ее болевые ощущения, наоборот — она с удовольствием использовала магию при стадии непосредственного удаления корней волос и даже слегка улыбалась, пока Гермиона повизгивала.       Вымыв обессиленную Гермиону до блеска кожи, домовиха в течение нескольких минут рассматривала ее. Она была очень худой и выглядела бы болезненно даже в своем самом лучшем состоянии. Тело было красивым, но не таким, каким оно было до голодных месяцев, когда единственное, что было изъяном в ее внешности — это несмываемые чернила на пальцах и два-три синяка, полученных во время походов с папой.       Эльфийка посадила Гермиону на стул и снова молча уставилась на нее. Только уже на лицо. Грейнджер заметила, как домовиха что-то напряженно ищет, высматривает на ее лице.       Веснушки.       Да, у нее были когда-то веснушки. Еле заметные, что она сама про них порой забывала. В последний год они словно затухли и вообще испарились с ее лица, иногда она замечала их мелкие скопления, но также быстро их теряла из виду уже на следующий день.       Пока эльфийка боролась с буйными кудрями Гермионы, ее ворчания ненароком слетали из уст, но Грейнджер так и не удалось расслышать ни одно из ее бурчаний. В конечном итоге волосы уложились в высокую прическу — слегка небрежный пучок с выпадающими прядями, которые эльфийка упорно закалывала назад.       — Хозяин терпеть не может распущенные волосы, — вырвалось у дововихи недовольство, когда она развернулась за новыми флаконами для укладки, — особенно такие кудри, брр…       Чего Гермиона точно не ожидала, так это то, что ей сделают макияж. В ванной не было зеркала, и она не могла понять, что может сотворить с ее лицом эльф, который с первой секунды демонстрирует к ней свое раздражение. Хоть как-то успокаивал лишь тот факт, что времени на косметическую процедуру было потрачено не больше десяти минут.       «Только бы сбежать. Потерпи, чтобы потом сбежать», — прокручивала в голове Гермиона.       И нить терпения была уже на грани разрыва, когда на нее нацепили красное платье без бретелей, которое больше напоминало половую тряпку по длине, и черные туфли с высотой каблука, на которой Гермиона ни то что не ходила — не видела такой в жизни никогда. Она с открытым ртом осматривала свой внешний вид, и ей хотелось провалиться под землю.       И тут в ней проснулся воитель и упрямый приверженец личностных принципов. Дверь ванной открылась, и эльфийка повела ее на выход, на что Гермиона оказывала нерезкое сопротивление. Поведение прислуги домовихе сразу же не понравилось, и она простым щелчком пальцев вытянула ее из ванны, и Гермиона оказалась в общей для служанок комнате, которую она узнала по столу и муляжной форточке. В помещении было темновато, и чувства Гермионы обострились до предела.       Она продолжала давать бессмысленный, несколько обнадеживающий отпор заклинанию эльфийки, мыча и скрипя зубами. И лишь заискивающий тембр знакомого голоса остановил противоборство гриффиндорского духа.       Гермиона резко развернулась в сторону звука и сухо сглотнула.       — Добрый вечер, мисс Грейнджер.