Поднимая проклятых

      Холод беззастенчиво подбирался к неприлично оголенным участкам кожи. А тонкая атласная ткань платья не спасала прикрытые места даже от мелких частиц витающего в воздухе напряжения. Казалось, что даже время остановилось для того, чтобы орава вечерних призраков успела с ног до головы окутать застывшую Гермиону.              Эту издевательскую вежливость, застрявшую в вяжущей темноте, она хотела раскромсать на тысячи пылинок. Разломать зубами колкое приветствие чистокровного сноба и выплюнуть прямо перед ним остатки прощания вместе с кровью, просочившейся в полости из-за острых краев букв.       Каждый в полутемной комнате чувствовал настроенную против него враждебность. Странным и, скорее всего, безумным был факт присутствия в жилах Гермионы привычного для нее воинственного азарта. Жажды борьбы, какой-то нездоровой обязанности сражаться с закономерным врагом. И неважно, в каком состоянии ей приходилось бы вступать в схватку, главное — принять бой.       Люциус Малфой же будто только и ждал залпов орудий гриффиндорской отваги, или, как правильно стоило бы сказать, — слабоумия. Он стоял, нет, он вынужденно опирался на расшатанных ступеньках, что привели его в лачугу прислуги. Его статный вид ни в какую не вписывался в картину эпохи челядского упадка: богато, но не форсисто украшенная серебристыми узорами черная мантия едва ли прикасалась к полу, оставаясь висеть на расправленных плечах мужчины в невидимых миллиметрах от сгнившей местами поверхности ступеней; однотонные с одеянием туфли поблескивали своими носками, избавляясь от участи быть прижатыми к плоскости, по которой ходили служанки.       Взгляд, небрежно просматривающий Гермиону, на секунду заставил ее вздрогнуть. Потому что он был точно таким же, как и несколько лет назад, когда перед семейством Малфоев стояла важная задача упоминать об ее происхождении чуть ли не при каждой встрече, — холодный, оценивающий и брезгливый. Малфой-старший ни капли не изменился и точно так же не внушал Гермионе никакого страха.       Обходительная улыбка рисовалась на лице аристократа, пытаясь перекрыть своей наигранной доброжелательностью завесу пока что контролируемой агрессии в глазах.       К чему весь этот маскарад?       Гермиона открыто приняла тихое нападение, поднимая подбородок на надлежащий для разговора уровень. Руки непроизвольно стремились прикрыть почти оголенное тело, но мыслительные грейнджеровские центры как всегда приказывали не поддаваться слабости и принять оборонительную позицию. Она была напряжена, это точно. Ноги держали неуверенно из-за высоких каблуков, и скрип от туфель прошелестел сквозь тишину, когда она попыталась придать решительности своей стойке.       Язвительная усмешка от Малфоя не заставила себя долго ждать, пробегая глухим эхом по комнате. Люциус не сдвинулся с места, но каким-то образом его лицо оказалось немного ближе к девушке, которая… нет, не попятилась, а лишь сильнее вытянулась телом и духом навстречу глазам, похожим на те, что она уже успела возненавидеть за этот день.       — Вас не учили, мисс Грейнджер, что молчать в ответ на приветствие, как минимум, некультурно?       Снова этот тон. Такой елейный, крадущийся и злой. Определенно злость была единственным непритворным, выплескивающимся из-за всех сил оттенком, замешанном в звучных красках.       Поджатые в тонкую линию накрашенные красной помадой губы и сжатые в кулаки ладони послужили ответом для произнесенного вопроса.       А еще эти действия заставили самого хозяина поместья спуститься в самую глубину отвратительной для посещения любого уважающего себя титулованного волшебника комнаты. Своей походкой, сопровождаемой скрипом, шорохом и стуком кончика трости, которую Гермиона заметила не сразу, Малфой не уступал бы и царю, он так и показывал свое недовольство и отвращение к обстановке вокруг, к тому, что какая-то грязнокровка заставила его сойти к ней ничтожной.       Будто он совершал мученический подвиг, позволяя ей насладиться его обществом в угодных ей условиях.       По мере того, как он приближался, уверенность в силах Гермионы спадала с каждым тугим шагом, оставляя после себя мокрые ладошки и учащенное сердцебиение. Если бы не одежда, что своей мизерностью сковывала ее движения, она бы только и делала, что ждала бы приближения Пожирателя, чтобы снабдить его ударом в челюсть.       Подойдя почти вплотную к Грейнджер, Люциус развернулся и стал вышагивать вокруг нее. Он размеренно двигался по окружности и бесцеремонно рассматривал изгибы тела девушки с ног до головы. Гермиона, не выдержав того, как прожигают взглядом ее внешний вид, резко повернула голову к Малфою, который почти закончил свой «обход» и, не обращая внимания на яростный взгляд, направленный на него, слегка наклонился к эльфийке, что продолжала стоять в комнате с начала безынициативного со стороны несносной девчонки диалога.       Малфой не удостоил взглядом старую домовиху больше, чем на секунду, и снова повернулся к молчаливому объекту своего визита. Гермиона, смотря на бледнолицего Люциуса и сгорая от противного стыда и нетерпения, выпалила на одном дыхании:       — А Вас не учили, мистер Малфой, что пялиться на человека, как минимум, некультурно?       Задрав подбородок, Люциус усмехнулся и слегка прищурился.       Откуда в ней столько дерзости?       Будь ей лет тринадцать, или пятнадцать, она бы ни за что в жизни не сказала бы такое взрослому человеку. Даже если он ей ненавистен. Старшие для нее всегда были неоспоримыми владельцами богатого опыта и житейской мудрости. Нет, она не стремилась потакать влиятельным людям и быть для них девочкой на побегушках. Но Гермиона старалась уважать мнение каждого человека, особенно имеющего за спиной огромный багаж знаний, которым чаще обладали взрослые волшебники.       Сейчас же ей было не до прописанных в книжках по этикету правил поведения в разговоре со старшими. Подрастая, Гермиона стала осознавать, что идеологические соображения человека нужно не сколько принимать как должное, а сколько примерять для своей жизни, чтобы выбрать самый верный, естественный путь развития.       Левая рука ухватилась за край платья, медленно оттягивая его вниз, глаза Гермионы заискрились и забегали.       — Верно, мисс Грейнджер, — он ухватился за отполированную трость сильнее и шагнул, замыкая воображаемо очерченный круг. — Но я не вижу причин, по которым ваше замечание было бы уместным.       Гермиона сдержала порыв охнуть от возмущения, ведь Малфой только этого и ждет. Хочет вывести ее на эмоции, унизить, втоптать в грязь по самое не могу.       — Или вы… — будто удивился Люциус и приложил руку к груди, — вы имели в виду себя? — он продолжал изумляться, потерянно осматривая ее. — Прошу меня простить, мисс Грейнджер, — широкий шаг к старающейся дышать спокойно Гермионе. Он стал разговаривать сквозь деланный смех, — но как можно считать за человека грязнокровный сброд? — Люциуса действительно забавляла эта ситуация, и он продолжал улыбаться. — Если бы мы признавали каждое существо человечным, нас бы настигла война и неимоверная смерть.       — Что… — Гермиона неосознанно выдохнула, не понимая, о чем говорит представитель Малфоев.       «Это у них семейное, что ли, — пудрить мозги?»        Ее одолевало желание раскипятиться и взорваться окончательно, когда она услышала позицию Малфоя о нечеловечности таких, как она. И странно было такое слышать от Пожирателя, для которого нет ничего зазорного в том, чтобы убить без сожаления человека, особенно, если на то была воля его господина.       — Вы немного опоздали со своими идеями, мистер Малфой, — собралась с силами Гермиона и четко произнесла, — война уже идет, а смерть только и поджидает всякого из нас.       — Ну, а я о чем говорю, мисс Грейнджер?       Это так… ненормально. Они играли в какую-то игру, где у каждого были свои правила, но победителем мог выйти только один. Гермиона ощущала себя бестолковой фигурой на этой доске, пытающейся выйти в дамки, но король на каждый ход делал новый шах. Играл ли он грязно? Безусловно. Было ли это честно? Трудно сказать, что нет. Так, как быстро будет поставлен мат?       Сложно было уловить нить, по которой она бы вскарабкалась к здравому началу их разговора. Гермиона выдохнула и вытерла ладони о ткань, не совсем понимая, что ей делать дальше.       — Ринни, — пробасил Малфой, свысока смотря на эльфийку.       — Да, сэр, — поклонилась поспешно домовиха, навострив свои ушки.       — В гостевой зал ее, — сказал Люциус, смотря на Гермиону. — Наши гости уже заждались.       — Да, сэр, — несмотря на свою старосортность, маленькая эльфийка быстро оказалась возле хозяина, чтобы исполнить его приказ.       Наконец-то!       Гермиона автоматически направилась за домовихой, жаждая как можно быстрее выбраться из этого душного пространства, чтобы воплотить в жизнь свой план и выудить все возможности побега.       — Неужели вам даже неинтересно, что вас сегодня ждет?       Черт. Слишком рьяно она отправилась на встречу к свету. Стремление осуществить свою хитрую задумку затмило ее разум, и Гермиона бранилась на саму себя, поражаясь тому, как импульсивность опередила ее рациональность в действиях.       В тоне Малфоя даже не было запрятано любопытство. Гермиона действительно сплоховала, и нужно было исправлять ситуацию.       — А вы бы мне так и ответили честно, верно? — без запинки и замедления, с небольшим хрипом произнесла Гермиона, продолжая стоять к собеседнику спиной.       Сегодня ей было не суждено соблюсти правила хороших манер, и, казалось, что Малфоя это не так уж и волновало, раз на ее ответ он лишь хмыкнул.       — Гостевой зал, Ринни, — повторил приказ Люциус и, перехватив трость покрепче, пошел за прислугой.              

***

             «Восемьдесят три… восемьдесят четыре… восемьдесят пять… или восемьдесят шесть?» — задумалась Луна, подсчитывая количество мерцающих звезд на ночном небе, распростертым над ее окном.       Один из маленьких кристаллов она заметила только сейчас, хоть подсчет был произведен уже в третий раз. Она была готова поклясться, что этой звездочки не было и минуты назад, она возродилась из мглы и неумело, очень тускло светила с другими своими сестрами. Луна еще немного посмотрела на крохотную искру и кивнула, улыбнувшись.       «Восемьдесят шесть», — из-за действия заклятия она все еще не могла говорить, поэтому вела монолог в своей голове.       Девушка сидела на полу, поджав ноги. В таком положении она находилась около последнего часа, умиротворенно всматриваясь в усыпанное серебром небо, и не было ни одного намека на то, что совсем недавно она переживала и чуть не впала во внутреннюю истерику.       Луна не была уверена, правильно ли она поступила, «рассказав» Забини о том, что Гермиона бродила возле его дома. Решение было принято мгновенно, и почему-то его быстрое возникновение и послужило толчком к действию.       Для Луны в слизеринце не было опасности. Небольшое ощущение страха, какого-то предзнаменования бедствия — это все имело место быть, когда она услышала, к кому отправляется на расправу. Забини был явно не из терпеливых и снисходительных, но он казался беззлобным. Луна не боялась ему рассказать о Гермионе, она была уверена в том, что он не причинит ей вреда. Из окна она наблюдала за тем, как он вместе с Ноттом что-то обсуждал, а потом зашел в дом вместе с левитирующей Гермионой.       Они не виделись так много месяцев. Возможно, именно Грейнджер была последним призом в покере, и Луна была рада, что храбрая девушка жива, но ее возникновение возле поместья покоробило когтевранку, особенно врезалось в сознание состояние Гермионы. Она бы не прошла и десяток метров, поэтому Луна среагировала так, как посчитала нужным.       Доставая шпильки из красивого пучка, Луна обдумывала логичность своего поступка и уже ставила ее под сомнение. Она вспомнила о Гарри и Роне, которые исчезли, и доводить до конца мысль об их конечном местоположении ей не хотелось. И снова почему-то она была уверена, что они находятся рядом, точно так же, как и Люпин, Невилл, Симус, Тонкс, даже профессор Снейп. Что-то ей доказывало, подсказывало, что все они рядом, протяни лишь руку.       Об отце она не вспоминала. А просто представляла его здесь, с собой. Он точно находился в этой комнате, так было легче представить. Легче думать, что ли.       И вот такую, открытую перед полотном поблескивающей темени, сидящую на полу и поджавшую кончики пальцев на ногах, Блейз Забини увидел безмятежную Лавгуд. Его взору были представлены лишь гладкие и светлые, как пшеница, волосы, которые волочились концами по полу, когда она наклоняла голову.       Как же его бесила эта девчонка! Еще в школе он начал насмехаться над ней и ее сумасбродностью. Ее ужасно нелепая одежда: эти цветастые колготки, по-детски пышные юбки, ужасные огромные очки, сережки из ненужного хлама, — все это служило поводом для обсуждения и издевок для него и других слизеринцев. Лавгуд никогда не обращала внимания на колкости окружающих, и потом Забини стало просто скучно ее доставать, но в кругу приятелей пересмешки не прекращались, и иногда ученики сами ждали каждый день новых нарядов Полоумной, чтобы привычно осмеять когтевранку.       Уже на седьмом курсе, когда в школу пришли Пожиратели, и ученикам факультету Салазара Слизерина присвоилась возможность унижать и пытать других детей, Забини, как и его друзьям, было не до веселья. Конечно, были и те, кто испытывал от страдания учеников непривычное, пугающее, но такое заманивающее удовольствие, что Блейза порой ужасал тот блеск, что он видел в глазах Дэвис, Грэхэма Причарда и даже отходчивого Гойла. Сам Забини в тот год не пытал ни одного человека, лишь словом мог кого-то приструнить и отправить на отработку за нелестные слова, сказанные в его адрес. Но на этом все его измывательства и прекращались, а все по воле матери.       Миссис Забини отплачивалась баснословными суммами перед Волдемортом, братом и сестрой Кэрроу, чтобы избавить сына от участи хоть на шаг приблизиться к любой склонности к убийству, как это было с Малфоем. Метки у мулата тоже не было, и получил он ее одним из самых последних спустя несколько недель после финальной битвы за Хогвартс.       И Блейз был бы благодарен своей матери за ее помощь и заботу, если бы не ощущал себя таким бездарным в клане Темной армии. Он был неженкой на фоне остальных Пожирателей, его однокурсников в частности. Малфой-младший, получив метку самым первым, и, несмотря на провал в выполнении своего задания по уничтожению Дамблдора, стал одним из самых ценных Пожирателей в первую очередь для самого Темного Лорда. За какие-то считанные месяцы он превратился из капризного ребенка, хватающегося при любой обиде за мамину юбку и разглашающего направо и налево о многомиллионном состоянии своего отца, в повзрослевшего под ношей ответственности, что возложил на него Волдеморт за ошибки семьи, юношу с каменным, не поддающимся эмоциям сердцем, заледеневшим в настоящее время окончательно, дабы на каждый последующий день можно было без зазрений совести убить на десяток человек больше, чем это было в предыдущий.       Теодор Нотт не отставал от Малфоя и отличался безукоризненным владением своего острого ума. Ему не так часто удавалось проявлять себя в качестве дуэлянта на войне, хоть он и прекрасно владел палочкой, но зато его пространственное, как он выразился однажды, «инженерное» (после он объяснял друзьям, что вычитал это из какой-то маггловской книжки) мышление выступало хорошим оружием для свершения великих дел для их великого предводителя. Наручники и следящие оковы Теодор придумывал и изготавливал сам. Системы защиты тюрем и поместий также исправно работали благодаря поправкам юного гения технического прогресса (тоже какая-то маггловская фраза). Теодора действительно привлекали всякие схемы, механизмы и особенности работы различных неволшебных устройств, и об этой увлеченности знали только самые близкие друзья, и никогда бы он не пожелал, чтобы данное «хобби» стало известным для его отца.       А Нотт-старший по-настоящему закалял своего сына и не давал ему ни минуты отдыха. На каждом собрании он вставлял свое слово, чтобы на новое задание отправлялся его сын. Теодор поначалу никак не реагировал на участие отца в его личном карьерном росте Пожирателя. Ему было приятно, что Тибериус Нотт помогает ему пробиваться в рядах любимчиков Темного Лорда, хоть сам Теодор и не горел подобным желанием.       Метку Нотт получил чуть ли не сразу после посвящения Драко Малфоя, на этом также настоял отец. По словам Теодора, убийство мальчика-маггла до сих пор остается для него самым тяжелым преступлением. Да, он считал, что совершил преступление, которое не было сравнимо с другими его грехами, содеянными уже после принятия метки.       Но Блейз видел, как теперь была обременительна для Нотта выгодная опека отца. Забини задавался вопросом: «Для кого Тибериус хотел лучшего — для сына или себя?». Теодор, раздражая Блейза своим упрямством, будто и не видел, что отец делал из него дрессированную собачку. Он жаждал, чтобы его сын был кровожадным, хладнокровным, безжалостным головорезом грязнокровок и предателей крови.       Теодор наивно следовал и следует прихотям отца. Но он не может стать тем идеалом, которого пытается слепить Нотт-старший. Их отношения ухудшались с каждым днем, превращаясь не в теплые и незаменимые, а в рутинные и формальные.       В контрасте достижений своих лучших друзей, Блейз стал белой вороной. В то время, пока они расправлялись с новыми жертвами, принося в копилку убитых уже трехзначные цифры, Блейз просто… сидел. В прямом смысле сидел в своей комнате, словно наказанный за непослушание ребенок. И все снова благодаря матери. Ее излишнее попечение вышло боком для Забини, психика которого, много времени ограждённая от ярких кровавых событий, не была готова к резкому испытанию на прочность, когда во время посвящения ему нужно было убить не одного, как обычно требовал Темный Лорд, а троих магглов.       Любящая, он был уверен, семья была убита рукой неопытного, только учащегося убивать Пожирателя смерти.       Блейз потер лицо, возвращаясь в реальность. Стыдно было признавать, но сколько раз он вспоминал этот день, столько же раз слезы, не более двух, он контролировал, скатывались по его щекам.       Открыв глаза, он вновь наткнулся на чуть сгорбленную, прикрытую волосами девичью спину, и возбранил себя за потерю самоконтроля. И перед кем? Перед чудачкой-Лавгуд!       — Встань, — получилось устало. Блейз действительно устал за этот день. Сначала его «удачный» поход в Клэйтрап, затем каким-то образом оказавшаяся возле его дома Грейнджер, а сейчас ему еще нужно было терпеть компанию своего серебряного приза. Когда Нотт говорил ему о том, что среди пленных много интересных личностей, а в особенности девушек, которые были отправлены в самый уникальный банк, Блейз, уверенный в своих умениях, без промедления отправился вместе с другом на покер. Он мастерски играл в карточные игры, будучи обученным лучшими представителями итальянских волшебных мафий, поэтому был уверен в своей победе. Забирать главный лот ему не хотелось из-за того, что с ним бы оказалось сложно управляться, в чем он и убедился несколькими часами позднее. Именно поэтому все его силы были направлены на предпоследнюю игру, в которой он, как и ожидаемо, оказался победителем. Он ждал кого угодно — рыжую Уизли, красотку с Когтеврана Чанг, да даже эту приставучую Вейн, — но чтобы это была неуклюжая и умалишенная Лавгуд! Теодор ему должен новую поставку огневиски в размере грузового вагона!       И вся эта ее раздражающая абсолютная безучастность к происходящему вокруг. Как же его бесили эти удивляющиеся всему, что движется или стоит, глаза! Ей что, десять лет? Она хоть понимает, где находится и что, предполагаемо, с ней должны здесь делать?       Аккуратно выглянув из-за плеча, Луна посмотрела на высокого молодого человека. В комнате было темно, но его уставший вид выделялся даже в отсутствии света. Она услышала его… просьбу и медленно, без резких движений, поднялась на ноги, продолжая поджимать пальцы. Привычка.       Ростом Луна была не обделена, но рядом с широкоплечим Забини ее худая фигура могла бы затмиться одной лишь тенью, поменявшись бы они местами.       — Сядь на кровать, — указал Блейз, закатывая глаза от раздражения.       Луна стояла, как вкопанная на месте добрых десять секунд. Ей было… пытливо?       — Лавгуд, — повысил голос Забини, цокнув, — у меня нет желания без надобности прикасаться к тебе, и думаю, ты тоже не особо хочешь получать синяки на своем дохлом теле, — это было похоже на угрозу. — Поэтому сядь на кровать, и закончим, как можно скорее.       Продолжая держать на лице маску отрешенности, Луна направилась к кровати, вызывая легким топотом скрип половиц. Как только она приземлилась пушинкой на край одеяла, ее большие, какие-то белесые глаза неожиданно для Забини поднялись на него.       «Это что? Невиданная смелость?» — хмыкнул про себя Блейз, направляясь к удосужившейся сесть Лавгуд.       А Луна смотрела на него, чтобы не бояться. Чтобы понять, что он хочет сделать. Она чувствовала, что он не собирается ее насиловать или пытать, но одно «чувствую» бессильно в схватке с «вижу и знаю».       Она бы удивилась, но почему-то не захотела, когда он опустился перед ней на колени, обхватывая рукой ее правую ногу. Прикосновение пальцев было едва надавливаемым, и Луна смогла ощутить их мягкость и тепло. Кольцо из горячего покалывания на коже вмиг заменилось холодным, прилегающим к такому же холодному телу металлом.       Забини не видел, но чувствовал на себе взгляд девчонки. Ее ноги были до жути холодными, и амплитуда температур их тел заставила его вздрогнуть. Нацепив оковы на щиколотку, Забини уколол палец и капнул несколько капель своей крови в прорез между серебряными полуокружностями, чтобы заполнить до краев сосуд между связывающимися магией верхней и нижней оковами. Красная жидкая ткань растеклась по полым металлическим прутьям, которые защелкнулись через несколько секунд.       Повертев ногу и осмотрев еще раз оковы, Забини отпустил, чуть ли не выбросил бледную конечность девушки, и быстро встал. Затем небрежно взмахнул палочкой и заправил ее обратно в ремень брюк.       — Завтра утром придет Локки, принесет тебе еду, — произнес Блейз, отшагивая от Лавгуд. — Потом пойдешь с ним на кухню или в сад, он сам тебе скажет.       — Похож на анклет, — прошептала Луна. Голосовые связки так долго отдыхали, что первая прозвучавшая фраза получилась сжеванной.       — Что? — сощурился Блейз и уставился на Лавгуд, разглядывающую заключенную в оковы ногу.       — Анклет, — повторила Луна более громко. Она подняла голову и теперь снова смотрела прямо в глаза Забини. — Это такой браслет, который носят на ноге. Я бы добавила жемчуг или сапфир, но боюсь, что они лишь отяжелят серебро.       Весь этот бред она говорила в привычном для нее убаюкивающем тоне, слегка наклонив голову. И не отнимала взгляда от слегка рассерженного Забини, который вообще ничего не понял.       — Салазар, не дай мне сойти с ума… — выдохнул Блейз, поднимая голову вверх и ища ответы на потолке.       — Я думаю, что эти мозгошмыги ненадолго поселились в твоей голове, — продолжала что-то говорить чокнутая, — только тебе нужно самому от них избавиться.       — Хватит! — разозлился Блейз, встречаясь взглядом с затуманенными глазами. Он не кричал, еще нет. — Лавгуд, я не знаю, за какие заслуги ты мне досталась, где я посмел просчитаться настолько, что меня проклял сам дьявол, — сдерживался, но перешел на шипение: — Но уверяю тебя, с этого дня жизнь тебе медом точно не покажется. Ты до дрожи раздражаешь меня, и своей… гребаной ахинеей делаешь себе только хуже, — Забини поджал губы и снова посмотрел на внимательно слушащую его девушку. — Мне плевать, как долго ты протянешь здесь, надеюсь, не больше того, чем ты заслуживаешь, потому что чем чаще я буду видеть твою физиономию, тем больше у меня возникнет причин свернуть тебе шею, что носит твою больную голову.       Не дав себе отдышаться как следует после обжигающей угрозами и обещаниями речи, он развернулся и отправился на выход.       Как только он уже почти перешагнул через порог, готовясь хлопнуть дверью, его слуховые анализаторы уловили тонкий голос:       — Гермиона тоже сейчас видит эти звезды? — всматривалась в окно Лавгуд, ища что-то и странно улыбаясь. — Или она на лунной стороне?       Блейз не думал, что вопрос был адресован ему, поэтому, взглянув последний раз краем глаза на Лавгуд, он вздохнул, распаляя воздух остатками скопившегося раздражения, и громко запер дверь.              

***

             — Люциус! Ну почему так долго? Твое пойло хоть и стоит, как чешуя карибской сирены, но даже такую цену я не готов платить за ожидание!       Малфой усмехнулся с порога гостевого зала, как обозвал с недавних пор он это помещение. Он оперся на трость и развернулся боком к огромной полированной двери.       — Прошу меня извинить за опоздание, господа. Я был занят подготовкой сюрприза для вас.       Шум в комнате никак не снизился. Казалось, что среди десятка уже значительно опьяневших Пожирателей только один заметил появление хозяина поместья. Округлый, словно надутый шар, среднего роста мужчина попытался встать, и лишь с третьей попытки ему удалось поднять свое непослушное тело.       — Тот самый, про который ты трепался утром? — Пожиратель шатался, крепко держась за бутылку, как за спасательный круг. Он подошел к Малфою, неверяще глядя на него расширявшимися глазами. — Ну и где он?       — Ринни!       Ее завели в зал, как какое-то цирковое животное. Не хватало лишь ошейника с острыми шипами на поводке и плетки. Простая принудительная магия обделяла зрелищностью вынужденный выход Гермиону на «арену», но от этого само представление скупым на зрителей не становилось.       Весь проделанный путь до зала Гермиона вышагивала в гробовой тишине Мэнора, прерываемой лишь стуком высоких каблуков. Она шла, обнимая себя за плечи в попытке согреться, хоть холод и не чувствовался. Стены будто были пропитаны запахами и криками смерти, замурованными в толще благородного камня. Это было нелепо, но Гермионе казалось, что она находится в совсем другом доме. Все, что ее сейчас окружало, несравненно, придавало атмосфере поместья Малфоев знакомую мрачность сегодняшнего утра. Но в то же время этот упокоенный эфир вызывал на рецепторах кожи иной, такой же устрашающий, но уже другой вид раздражения. Те же ощущения преследовали Гермиону, но в новой форме.       И подобное суждение казалось неоспоримой ересью.       Следуя своему замыслу, Гермиона осматривала чуть ли не каждый предмет интерьера, вплоть до мелких узоров на полу. Ее вели по другим коридорам, и Грейнджер старалась запомнить каждую деталь, рисуя в голове отдаленный план строения дома.       План побега.       И новая волна магии, толкнувшая ее в пропитанную развратом и алкоголем темную комнату, пресекла возможность построения спасительных надежд. Испуганный вдох вырвался из маленького рта, а ноги слегка задрожали. Точно из-за каблуков.       — Это… — смешно вытянулся оторопелый собеседник Люциуса, — да это же грязнокровка Поттера!       В вечерней темноте слабо играл свет от роскошной люстры и тяжелых канделябров. Но его мерцание уступало в силе и опасности горящим глазам голодных Пожирателей. Все головы, словно по команде, развернулись на протяжной возглас своего товарища, и начались перешептывания.       Изнеможденное тело покрылось мурашками, дыхание предательски сорвалось. Гермиона попятилась, ее руки задрожали, и она хотела вытянуть их вперед в защитном жесте, но сдержала трусливый порыв. Из-за плеча Малфоя она заметила что-то блестящее, похожее на пайетки, сшитые в форму платья.       Один из Пожирателей как раз таки прижимал тело, заключенное в этой обтягивающей ткани. Он также нехотя оторвался от лобызания обездвиженной девушки, охваченной кольцом его нахально блуждающих вдоль девичьих изгибов рук, и вытянул голову в сторону всеобщего сборища.       Эйвери чуть ли не отбросил в другой угол комнаты девушку, которую он секунду назад готов был раздавить своим телом. Гермиона увидела, как его глаза широко уставились на нее, и отвернулась от него.       — Мерлиновы яйца! — чуть ли не завизжал Роули, крадучись подходя к Гермионе. — Как этой суке удалось выжить? Я думал, что она сгнила вместе с тем рыжим отбросом.       По голове словно ударили железным молотком.              Нет, Рон не мог погибнуть.       Нижняя губа дернулась, и Гермиона прихватила ее зубами.       Не верь им, Гермиона.              Послышались смешки и свист. Один лишь воздух в этой комнате давил на Гермиону, а что уж говорить об этих зверских взглядах?              Но она держала подбородок выше всех их взятых. Ей хотелось одновременно и спрятаться от этих похотливых взглядов, и поймать их своим пламенем, испепелить к чертям.       — Уизли умер через сутки или меньше после того, как его поймали, мы даже не успели толком повеселиться, — сказал Люциус. Облизнул губы. — А грязнокровка оказалась, на радость нам, живучей.       Подбородок дернулся, руки сжались. Ее грудь высоко вздымалась, она хотела, но не могла контролировать дыхание.       Гермиона не хотела слушать правду. Это было странно, ведь несколько часов назад она готова была к ней, а сейчас решимость надломилась. В ее голове метались сотни возражений, разбиваясь о собственную слабину.       «Это чистой воды провокация, они же все лживые и двуличные», — она старалась озвучивать мысли четко, но, если бы она говорила вслух, дрожь бы не унималась.       — Чего мы ждем, Малфой? — этого Пожирателя она не знала, но его внешность была знакомой. — Десерт пришел, пора нам его и отведать.       Что за идиотские аллегории?       Казалось, что Люциус тоже не оценил юмора нетерпеливого друга. Он незаметно, как и подобает аристократу, закатил глаза и с улыбкой развернулся.       — За все нужно платить, Гойл, — он обращался явно не к одному человеку, — поэтому для начала обсудим цену, а потом уже перейдем к… десерту.       На последней фразе Люциус скорчился. Жестами, а некоторых — не совсем любезными словами, он подозвал Пожирателей за стол. Они ползлись, не сводя глаз с ног Грейнджер и не стесняясь обмениваться друг с другом мнениями.       «… эта задница на вес золота…»       «… объедки Поттера подбирать…»       «… блять, я уже представляю, в скольких местах ее можно отыметь…»       «… а ножки-то ничего…»       «… Люциус задерет на нее высокую планку, мы в жизни не расплатимся…»       Голова кружилась, ноги держали только тело. Духом Гермиона еще не упала, но опора для него медленно испарялась.       Зал был небольшим. По сравнению с мерками того же самого пыточного помещения, это место было еще маленьким. Хотя Гермиона была уверена в том, что размер пыток, проводимых здесь, от этого никак не уменьшался.       Ринни толкнула Гермиону к столу, который находился в центре зала. Домовиха не уходила все это время, видимо, ожидая прямого приказа хозяина.       Скрежещущий звук стучащих каблуков выделялся на фоне других шумов, царящих в сжатом от напряжения пространстве. Гермиону насторожило то, что стук туфель был слишком громким, и он точно не мог принадлежать лишь одной ее паре.       Пожиратели уселись за стол, расслабленно откидываясь на спинки кресел. Во главе стола, конечно же, восседал Люциус Малфой, который не терял чувства собственного достоинства ни на миг, и поэтому держал осанку ровно, но не напряженно. И по правую, и по левую сторону от него стояли служанки, одетые в такие же короткие платья, как у Гермионы.       Девушки были красивыми. Гермиона не видела их лиц утром, потому что голова каждой была прикрыта чепцом с широкими жесткими полями.       Они все были разными. С разным цветом глаз, волос, кожи. Даже их платья отличались оттенком и фасоном. Под теми сливающимися фиолетовыми мантиями было невозможно разглядеть разницу в росте девушек, которая сейчас отчетливо показывалась, хотя, возможно, это была заслуга туфель.       Они все были молодыми. У одной были какие-то детские, круглые черты лица. А глаза напуганные, невинные.       Да, они были красивыми. Гермионе почему-то хотелось так думать.       Как сторожевые собачки они стояли, окружив сидящего Малфоя. Он мельком пробежался взглядом по каждой из них и остановил взор на красном платье Гермионы.       Грейнджер безуспешно сопротивлялась магии домовика. Она не понимала, зачем продолжает вырываться, что за этим последует? Как бороться дальше?       — Мисс Грейнджер, не обделяйте нас своим обществом, — ласково заговорил Люциус Малфой. Кого должно затошнить больше от этой слащавости?— Ринни!       Гермиону насильно вклинили в прорезь в сложенном из прислуги круге. Волосы немного растрепались и повисли у лба, тянувшись по коже, липкой от пота.       Довольный результатом Малфой отвернулся от своих слуг.       — Господа, — начал он. Пожиратели чуть раздраженно перевели взгляды на него. — Среди моего товара вы можете наблюдать пополнение…       Вот так сразу. Без излишних обиняков. Видимо, они часто бросались во время своих разговоров термином «товар» и подразумевали под этим людей.       Гермиону передернуло.       —… никто иная, как самая разыскиваемая грязнокровка всей Магической Британии, — он говорил с таким упоением, будто сам поймал ее.       — Ну наконец-то ты нас будешь радовать хорошими шлюхами, Малфой! — радостно и облегченно выговорил мужчина, который первый встречал Люциуса. Гермиона видела этого человека первый раз в жизни, и его поведение вызывало у нее вопросы о характере и смысле отношений между хозяином поместья и этим Пожирателем.       — Тебе ли не все равно, кого ебать, Трэйдер? — хихикнул Тибериус Нотт, отпивая алкоголь. — Я не замечал, чтобы ты отказывался от первой свободной швали.       — Нотт!.. — икнул Трэйдер и выпучил глаза, пытаясь убить взглядом веселящегося Нотта, — иди ты знаешь, куда! — снова икнул и ухватился за грудь. — Иди ты на…       — Да он сейчас блеванет, — усмехнулся Роули, — закинул в одного всю бутылку за пять минут.       Гермиону саму воротило от окружающей обстановки. Интеллигентностью в кругах родовитых чистокровных волшебников и не пахло. Мат не исключался из их лексикона, за столом они раскачивались, как дети, и каждые десять секунд они бросали взгляды на служанок, не силясь умерить свое вожделение.       Карие глаза с характерной для них быстротой сканировали все вокруг, особенно внимательно Гермиона просматривала карманы Пожирателей. Она искала торчащие палочки. И находила их. Некоторые Пожиратели даже держались за древко, будто готовясь выпустить в любую секунду проклятие.       Ближе всех она стояла к Малфою и к сидящему с левой стороны от него Роули. Палочку Малфоя она не смогла отыскать, а вот у Роули она торчала из-под мантии.       Она сглотнула и снова вернулась к разглядыванию Пожирателей.       Того охмелевшего мужчину, Трэйдера, сопроводил по приказу Люциуса домовой эльф. В мыслях Гермионы возник еще один вопрос, но ответ на него она решила отыскать позже.       — Что по стоимости, Малфой? — сложил руки в замок Трэверс. Гермиона помнила его с того дня, когда она приняла вид Беллатрисы Лестрейндж, и он некстати оказался на пути в банк.       — Десять тысяч галлеонов, — наклонил голову в бок Малфой и несдержанно поставил локти на стол, сцепляя пальцы друг с другом.       Стол загалдел и со всех сторон послышались ругательства.       — Десять?! Люциус, ты совсем не видишь границ? — всплеснул руками Кэрроу. Его лицо выглядело обиженным и озлобленным. — Поимей совесть! Даже если у нее сиськи из золота, это все равно не стоит одной ночи!       В животе что-то ухнуло вниз, и Гермиона пыталась совладать с распространяющимся по ее внутренностям ужасом.       «Десять тысяч… одна ночь… и как часто Малфой предоставляет такие услуги? Это же настоящий кошмар…» — внутренне задыхалась Гермиона. Цифра в тридцать с чем-то тысяч, которую выиграл на покере Селвин вместе с ней, не так сильно пугала Гермиону, как озвученная сегодня цена товара. На покере люди шли как бы бонусом, игроки теряли деньги не из-за них, а из-за своей же игры. Здесь же нет никакой посредственности и никаких правил, кроме одного: «Есть деньги — есть товар».       Неужели Люциус записался в сутенеры? Ему самому не противно от такой должности, что он себе присвоил? И Гермиона бы сошла с ума, если бы сказала, что верит тому, что все это только ради денег, которых у Малфоев и так немерено.       — Мы еще не были против трех тысяч, которые ты получаешь за пятую шлюху, — они имена своих жертв хоть знают? — Она хоть как-то оправдывает эту сумму, — несколько Пожирателей одобрительно замычали и посмотрели на девушку в зеленом платье с черными, жесткими волосами, и такими же глазами — жесткими. Ее взгляд отличался от других, он был тверд, насколько это было возможно. Девушка выглядела старше и выразительнее других. — А тут мы берем жмыра в мешке, как дураки, отдавая тебе в три раза больше!       — Мое дело, Кэрроу, предложить вам ассортимент качественных услуг, — спокойно заговорил Малфой, поглядывая на Амикуса и улыбаясь, — ваше дело — отказаться или согласиться. Возможность продажи есть, мои расценки не меняются, вы это знаете.       — Дракклов ебанат… — очень тихо выругался Кэрроу, садясь на место.       — Ах, да, еще момент, — не переставал ухмыляться Люциус, кладя правую руку на трость. — Услуги шестой служанки действительны только в пределах Малфой-Мэнора, — он поднял свободную руку вверх, опережая новый град недовольных возгласов, — это требование Темного Лорда. Грязнокровка Поттера не может покинуть этот дом.       При упоминании всеобщего господина все звуки испарились, и Пожиратели хмуро уставились в гладь стола.       Опустив взгляд на ноги, Гермиона вспомнила об отягощающем ее побег обстоятельстве. Только правда ли, что сам Темный Лорд приказал выполнить это поручение? Значит ли это, что он знает, как она сюда попала?       Пожиратели без ожидаемого энтузиазма продолжали что-то еще обсуждать, а Гермиона все смотрела на палочку Роули, которая так и пыталась выпасти из кармана.       Забрать чужое оружие не составило бы и труда, но воспользоваться им для нападения или защиты у нее бы просто не получилось. Гермиона чувствовала, как магия бурлила в ее крови и заполняла до невозможного растяжения упругие стенки сосудов. Грейнджер все еще была волшебницей, но доказать на деле у нее это не получится.       Единственный действенный способ, который ей бы помог развить ряд маневров, насыщенных слепой верой в спасение, — это вынести палочку с собой. Она не знала, куда ее отведут через минуту, что с ней будут делать, но ей было важно прийти в новое место без страха и с палочкой в руке, пусть и бесполезной.       Ее не оставляла маленькая надежда на то, что служанок вернут в их комнаты, и если ей удастся схватить и спрятать палочку под куском обтягивающей, не скрывающей никаких подозрительных объектов ткани, то в полном одиночестве, пусть и под страхом неожиданного появления домовика или противной Патт, она сможет начать колдовать. Непонятно, почему она решила, что у нее это получится, но от плана-захвата палочки Пожирателя она уже не откажется.              — Люциус, — в зал вошел Трэйдер. Он выглядел лучше, чем минутами ранее, но ноги до сих пор его не слушались, и он смешно перебирал ими в спешке, — эта антипохмельная настойка ставит на ноги в два счета. Скажи мне потом, какие ингредиенты для нее нужны. Я обязательно их отложу для тебя.       — Благодарю, Курт, — кивнул головой Малфой и встал из-за стола. — Господа, рад, что мы все выяснили. А теперь продолжим наш прекрасный вечер.       Начнем наш новый круг ада.       Гойл-старший, Трэверс и рассерженный Кэрроу подошли к Люциусу, сунули ему в руку мешочки с брякающимися монетами и забрали с собой трех девушек, по очереди аппарируя через камин.       Роули встал и направился в сторону диванов. Гермиона следила за ним, и ноги чуть сами не поволокли ее к нему, потому что вместе с ним ускользала и палочка. Но древко было слишком длинным, да и Пожиратели стали расходиться по разным сторонам комнаты, и теперь нельзя было просто взять и добровольно пойти за насильником.       — Люциус, я возьму? — кивнул головой в сторону Гермионы Нотт-старший.       Малфой лишь кивнул, прикрывая глаза, и сел на диван, убирая трость за обивку.       Тибериус резко взял Гермиону за руку и повел к тому же черному дивану. Гермиона выворачивала руку до хруста, пытаясь вырваться из хватки сухих пальцев. Нотт не сбавлял напора и еще одним резким движением усадил ее к себе на колени, приземляясь на центр сидения. Справа от него расположился Трэйдер, которого Гермиона увидела лишь краем глаза, потому что Нотт повернул ее спиной к нему и лицом к себе и Малфою-старшему.       — Не дергайся, грязнокровка, я сегодня буду нежен, — ухо опалила смесь ворчания и наслаждения. Гермиона до боли свела ноги. Она предпринимала попытки встать с колен пока еще не возбужденного Пожирателя, но Нотт не церемонился с ней, и болезненными рывками усаживал ее обратно. — Стервозная штучка, с тобой, небось, в постели не договориться, кто будет главным.       Ткань платья задралась еще сильнее, оставляя крошечные сантиметры от постыдной для Гермионы демонстрации трусиков. Сквозь них и ткань брюк она ощущала член Нотта. Тибериус был намного старше Люциуса, и Гермиона бы не побрезговала даже назвать его стариком. Но мужская природа не подвластна времени, и возбуждение Нотта нарастало, разбивая барьеры стереотипа немощной старости.       — Нотт, — раздраженно выдохнул Люциус и взял стакан с янтарной жидкостью. Девушка в черном платье держала поднос с напитками и подносила его гостям, — давай без этих маразматских замашек, — он начал проверять алкоголь на наличие яда и, когда кончик палочки загорелся голубым цветом, убрал ее в карман мантии. — Сначала найдешь деньги, а потом будешь решать, как не потерять титул доминанты в сексе.       — Деньги-то найдутся, Малфой, — Нотт откинулся на спинку дивана, утягивая за собой Грейнджер. Одна его рука держала стакан, а другая сжимала бедро Гермионы. Она не могла унять внутреннюю дрожь и панику. Ощущение широкой и шершавой старческой ладони вызывало омерзение. Все вокруг вызывало омерзение.       Она отвернула голову от чистокровных выродков, чтобы поискать глазами оставшихся девушек. Одна с каштановыми волосами, почти как у нее, уже не разносила подносы, а тоже сидела на коленях у Пожирателя — Роули.       Гермиона тихо выдохнула, чувствуя себя в ловушке. Справа она увидела рояль, за которым сидела вторая оставшаяся служанка. Какую она играла мелодию, Гермиона не могла расслышать, потому что инструмент стоял далеко. Безумным было то, что она исполняла музыку для Пожирателя. Вроде как это был Эван Розье. Он облокотился о рояль и следил за движением тонких пальцев по клавишам.       Эта удивительная полярность действий, которые должны были совершать служанки, Гермиону обескуражила. Троих девушек Пожиратели забрали явно не на выставку картин. Ну почему чем больше она видит, тем больше ей кажется запутанным то, что происходит?       Нотт не терял напористости в действиях, и его рука грубо мяла ягодицы Гермионы. От злости у нее покраснели щеки и заскрежетали зубы.       —… после празднования победы я принесу тебе деньги, — сказал Нотт, — хочется сыну подарок сделать, а он у меня не жадный. Может, поделится и со мной.       Кислород затерялся в воздухе.       — Салазар, ты такой извращенец, — засмеялся Люциус, отпивая джин.       — Малфой.       К ним подошел Эйвери. Он смотрел то на Люциуса, то на Гермиону. В этот раз она решила не отводить взгляд и ждала, когда он начнет говорить.       — Да? — посмотрел снизу вверх на Пожирателя Люциус.       — Откуда она у тебя?       Так и знала.       Эйвери был на покере, он был одним из тех, кто играл в последней раздаче за нее. Он знает, кто выиграл Грейнджер. Он знает, что ее не должно здесь быть.       Проблема ее ненадлежащего местоположения лежала совсем не на ее плечах, но чувство опасности все равно щекотало нервы.       — Кто?       — Не прикидывайся дурачком, ты знаешь, что я говорю про грязнокровку.       Последовало короткое молчание.       — Скажи мне, пожалуйста, Эйвери, — Люциус продолжал сидеть в расслабленной позе и потягивать алкоголь, смотря с интересом на своего собеседника, — с какой стати я должен перед тобой отчитываться за то, что у меня есть, и за то, чего у меня нет?       — Все просто, — раскинул руками Эйвери. Все время, проведенное за столом, он сидел, не издавая ни одного звука. Он наблюдал за Малфоем, за Грейнджер. Ему казалось, что Люциус выжил из ума и решил подзаработать денег на двойнике грязнокровки. Но это была она. Настоящая Гермиона Грейнджер, с таким же взглядом львицы, немного потерянная, но готовая дать отпор в любую секунду. И Эйвери просто не смог сложить кусочки мозаики, которая ему разъяснила бы, как Грейнджер оказалось в поместье Малфоев, когда должна была находиться у Селвина. Он своими глазами видел, как Селвин ушел с девушкой из Клэйтрапа. — Грязнокровку на покере выиграл Селвин, забрал ее тоже он. Я бы ни за что не поверил, что ты выкупил ее за тридцать с половиной тысяч галлеонов только для того, чтобы продавать в качестве проститутки.       — Ну, придется тебе поверить, — немного дерзко ответил Люциус, положив пустой стакан на кожаный подлокотник.       Гермиона сжалась еще сильнее. Люциус знал о том, где она должна находиться. Конечно, знал.       — И что за трусливое прикрытие Темным Лордом? — Эйвери не унимался. Наступал. Хотел правды. — Она не может выйти из Мэнора из-за оков, и я это тоже знаю. Ты думал, что тебе удастся снова обвести всех вокруг пальца?       Что-то тяжелое упиралось Гермионе в спину. Она тут же повернула голову, и увидела, как Трэйдер вытянулся вперед, пытаясь вслушаться в нарастающий конфликт. Мужчина не замечал ни Гермиону, ни то, что почти навалился на нее. Грейнджер инстинктивно дернулась, когда учуяла запах едкого перегара.       И вот оно.       Палочка Трэйдера торчала из кармана мантии. Было неудобно ее расположение, обосновавшееся в правом кармане, но это не пугало Гермиону.       Сейчас или никогда.       Она аккуратно посмотрела на Нотта. Он тоже был увлечен возникшей увлекательной беседой, и его заинтересованность в Гермионе постепенно угасала.       Отлично.       — Снова? — Гермиона услышала усмешку. Она осторожно вытягивала правую руку назад и поглядывала на говорящих. — Сочту за комплимент. Но я вижу, что ты сомневаешься в здравости рассудка нашего господина. Или мне показалось?       — Что ты мелешь? — воскликнул Эйвери. Гермиона не дышала, она осторожно подобралась кончиками пальцев к краю мантии, а потом и торчащего кармана. Трэйдер ничего не чувствовал.       «Спокойно, будь внимательна».        — Я говорю только то, что вижу, Эйвери, — невинными серыми глазами Малфой уставился на оппонента. Гермиона смогла подцепить край палочки, но Трэйдер наклонился сильнее, чтобы лучше видеть Люциуса, и рука Гермионы больно зажалась. Она с замиранием сердца посмотрела на своего не знающего границ соседа и тихо выдохнула. Он с разинутым ртом смотрел на Люциуса, а Гермиона задержала дыхание, чтобы спастись от удушающего запаха. — И мне просто показалось, что ты заподозрил Темного Лорда в… безрассудстве. В том, что он не знает, как нужно поступать с особо охраняемыми пленниками.       — Но ведь грязнокровка не может покидать этот дом из-за оков! — зашипел Эйвери, на что откликнулся Трэйдер, наклоняясь назад. Гермиона быстро задышала и также быстро выдернула палочку.       В висках застучало. Облегчение сменялось тяжестью и наоборот. Гермиона придавила палочку между платьем и предплечьем, продолжая удерживать ее пальцами.       — И как это противоречит тому, что Темный Лорд приказал мне не выпускать ее из поместья?       Палочка была короткой, что упрощало задачу наиболее незаметно поместить ее под платье. Она вытянула обе руки вперед, максимально закрывая вид на древко. Сама Гермиона попеременно смотрела на всех в комнате, насколько позволял обзор. Даже на Роули с другой стороны зала.       Она бегала глазами по растерянному лицу Эйвери, наблюдала за довольным собой Люциусом. Пальцы проталкивали палочку под ткань. И с одной стороны, ее туговатость выступала плюсом для наилучшего закрепления волшебного оружия.       — Послезавтра будет собрание, — Люциус встал и взял трость. Гермиона вздрогнула от неожиданности, Нотт будто очнулся ото сна, и вернулся к поглаживанию девичьих бедер. — Не веришь мне, спроси у него, почему изнасилование умнейшей ведьмы современности разрешено только в моем доме.       Он искоса взглянул на Грейнджер, которая вспыхнула спичкой. Последнее предложение было сказано не только для спорящего с ним Пожирателя. Ее щеки загорелись, лицо, обрамленное растрепанными кудрями, поднялось, руки сжали край платья, пряча палочку.       Взгляд Малфоя хоть и был пристальным и пробирающим до дрожи, но он не заметил странностей за Гермионой. Она продолжила держать руки на коленях и следить за Люциусом, моля всех богов о том, чтобы он не заподозрил кражи. Мельком она посмотрела на Трэйдера, который пребывал в невменяемом состоянии и еще не заметил пропажи.       — Ринни! — позвал эльфийку Малфой. Маленькое создание появилось в ту же секунду, кланяясь перед своим хозяином. — Отнеси конверт миссис Малфой, — он протянул домовихе пергамент, появившийся после взмаха палочки, — и исполни дальнейшие приказы госпожи. Отправь Патт в гостевой зал, чтобы забрать служанок.       — Все, как будет угодно хозяину.       От чувства забытой радости Гермиона закрыла глаза. У нее все должно получится, она найдет выход.       Запыхавшаяся Сеналда вошла в зал спустя минуту после озвученных Малфоем распоряжений. Она что-то лестно рассказывала ему, постоянно вздыхая и охая. Улыбка Люциуса была сдержанной и желающей сползти с его лица. Не деликатничая, он оборвал бессмысленный говор еще одной прислуги и удалился с другими Пожирателями из комнаты.       Недолго побыв в обидчивом положении, Сеналда в совершенном для нее тоне кричала на служанок и размахивала руками, как будто имитировала удары кнутом.       Гермиона решила принять правила домоправительницы и шла вместе с девушками, понурив голову. Ей была удобна эта поза тем, что так Гермиона не давала Сеналде лишних поводов к ненужному для нее приставанию. Так было безопаснее пронести палочку, так было легче притвориться побежденной.       — Научили тебя, как вести себя в обществе, грязнокровка? — спросила у нее Патт, заметив возникшую в осанке Грейнджер покорность.       А так было просто удобнее держать палочку, которая раз от разу соскальзывала вниз по коже.       Обременительным и сложным для простого игнорирования со стороны Гермионы было то, что Сеналда шла позади нее. Из-за того, что обе они были на каблуках, их рост практически уравнялся, и Грейнджер чувствовала, как сдавленное дыхание колыхало ее растрепанные волосы, вызывая бегущие по затылку мурашки.       Сердце стучало в бешеном ритме, подгоняя кровь зашкаленной концентрацией адреналина.       Они были еще далеко от собственных спален, как могла судить Гермиона по составленной по памяти карте размещения коридоров, комнат и дверей. Но предвкушение от практически завершенной первой части хоть какого-то плана полностью захватывало дух Гермионы своей нереальностью.       Еще чуть-чуть…       Поворот. Прямо и еще направо, и снова поворот, прямо и они будут на месте.       — Патт.       Холодное обращение было адресовано одному человеку, но голос будто заморозил всех, включая Гермиону, которая сжалась и надавила руками на тело еще сильнее.              — Мистер Малфой, — поклонилась Сеналда.              Младший.       — Где отец? — Гермиона, находясь в прежнем положении кланяющейся прислуги, не видела наследника великого рода волшебников. И даже не могла определить, с какой стороны доносился голос.       — Был около пяти минут назад в гостевом зале.       Последовало молчание, а потом шаги.       — Сейчас он где?       — Мне неизвестно, мистер Малфой, — съежилась Сеналда, в голосе была слышна запуганность. Видимо, Малфой подошел близко. — Он отправился вместе с гостями, но не сообщил, куда.       Он стоял очень близко. Настолько, что Гермиона смогла увидеть из-под опущенной головы носки его черных туфель.       — Хорошо, — ответил Малфой. Сеналда тихо выдохнула, прочищая горло. — Сегодня были покупатели?       — Д-да… — сбитая с толку Патт кивнула. Казалось, она не ожидала подобного вопроса.       — Мхм, — промычал Малфой. Он вышагивал возле девушек, отходя все дальше от Гермионы. — А эти что? Их так быстро вернули?       — Ну… эм… — Патт явно не знала, что ответить. Гермиону удивляло ее поведение, она не понимала, почему Сеналда запнулась на организационных вопросах.       Малфой молчал. Непонятно, на кого он смотрел, что сейчас делал, но он точно не был заинтересован в том, чтобы слушать лепет сморщенной от страха Сеналды.       — Я заберу одну. Эльфы приведут, — он не спрашивал.       — К-конечно, мистер Малфой, — мгновенно произнесла Патт, выпячивая грудь вперед.       Начищенные до блеска туфли медленно приближались к Гермионе. Она не шевелилась. Правая рука была прижата к месту, где спрятана палочка, — на наружной поверхности бедра, приближенно к зоне ягодиц.       Малфой не спешил уходить, нависая над Гермионой своей тенью. А она не спешила замечать его.       Первым, чье терпение достигло финальной точки, оказался Малфой. Он схватил Грейнджер за левую руку и повел за собой.       Она не вырывалась. Но очень хотелось. Хотелось снова ударить его, но посильнее, чем несколько лет назад. Хотелось кричать и сражаться. И вроде как, несмотря на собственные запреты, у нее получалось проявлять себя. Что-то гриффиндорское ее подначивало, напоминало о ее корнях, подталкивало к упрямой решительности.       Но сейчас нельзя пылать огнем. Любое неловкое движение могло не просто лишить Гермионы палочки — лишить ее, возможно, единственной попытки. Внезапно возникший интерес Малфоя к персоне грязнокровки больше удивлял, чем пугал.       Он толкнул ее в одну из комнат, запирая дверь. Ноги Гермионы жутко ныли, она не могла ровно стоять, а когда Малфой пихнул ее, она потеряла равновесие и упала.       Гермиона закусила щеки, когда почувствовала, что при падении палочка больно уперлась ей в таз. Кончик был не острым, а рельефным, как будто обгрызенным, и при любом движении поворачивался и погружался под кожу.       В следующую секунду Гермионой завладел мандраж, потому что она оказалось подвешенной над полом. Тело неестественно выгнулось, подчиняясь силе магии. В ногах тяжесть увеличилась, было чувство, что она находится не в метре от земли, а падает в гигантской экзосфере.       Падает и не может разбиться.       — Хорошая попытка, грязнокровка, — но в голосе нет ни капли похвалы. Он будто был расстроен, что невыносимая всезнайка не придумала ничего лучше, чем украсть волшебную палочку.       Он стоял напротив парящей Гермионы, держа в левой руке ее ускользнувшее из-под платья оружие.       Гермиона даже не слышала, как упала палочка.       — Чья она?       Молчание. Она слышала только стук рвущегося на свободу сердца, а он — ее глубокое дыхание.       — Где же твой острый язычок? — шагнул вперед Малфой. Его мантия плавно развевалась. — Я думал, что такая заучка, как ты, знает все-все-все на свете.       «Такой же тон. Он совсем не изменился. Ведет себя, как высокомерный папаша», — взбесилась Гермиона, прожигая напыщенного юношу взглядом.       Надрывной крик промчался по раскаленному воздуху. Левое предплечье горело. Сплавленные из крови и пыток буквы будто буравили себе путь в нижние слои кожи, доставая до костей.       Невозможно было описать эту боль. Новая, резкая, нежданная. Шрам никогда не болел и напоминал о своем существовании только в моменты, когда Гермиона осознавала свои слабости и страхи. Даже сегодня она забыла об уродующей ее надписи, несмотря на то, что ей ничего не мешало маячить перед глазами.       Она увидела, как ее кровь капала ровными струйками на пол. Малфой не менялся ни в лице, ни в позе: презрительный и леденящий душу взгляд был направлен на Грейнджер; руки, управляющие пыткой, были вытянуты чуть вверх. Сворованную палочку он убрал, и одна его рука управляла тем, чтобы худое тело оставалось в воздухе, а другая — выкачивала из Гермионы кровь через порезы.       Это была нечеловеческая магия. Она циркулировала по всему телу, чтобы доставить боль в каждый орган. Гермиона тщетно дергала рукой, мычала и, не выдерживая, коротко кричала. Глаза пекло, во рту пересыхало.       И потом — сильный грохот упавшего тела.       Удушливый кашель подавлял возможность наполнить легкие необходимым кислородом. Гермиона оперлась руками, пытаясь подняться. Все плыло перед глазами из-за горячих слез, мышцы будто размяклись под давлением растерзанной стойкости.       — У тебя действительно проблемы с памятью, Грейнджер, — он выплюнул ее фамилию, скривившись от ее вкуса на языке, — я предупреждал. Я говорил, что никому не позволено открывать рот в сторону Малфоев. Нельзя думать о моем отце. Нельзя сравнивать меня с ним.       Уже стало понятно, что Малфой искусный легиллимент. Им владеет ненормальное желание управлять мыслями каждого и наказывать за нарушение запретов.       Откуда такая жажда?       Гермиона почти встала на шатающиеся ноги, как Малфой вновь толкнул ее на пол. Не прикасаясь ни к ней, ни к палочке.       Она должна валяться в грязи, утыкаясь носом в его лаковые туфли. Она должна быть унижена.       Сломлена.       Должна смотреть на него с испугом и мольбой о пощаде. Никаких горящих мужеством глаз, никакой храбрости.       Не дождется.       Злость отражалась в карих радужках, так ярко сверкающих из-за слез. Тушь растеклась по пунцовым щекам, а волосы почти распались из пучка. Ее грудь высоко вздымалась, теснясь в узком красном платье. Она не смотрела на продолжающую растекаться кровь, которая сочеталась с ее нарядом.       Она метала молнии, хоть грозовые тучи скапливались лишь в его глазах.       Малфой, сохраняя прирожденную размеренность в движениях, аккуратно, совсем чуть-чуть наклонился к Грейнджер и тихо и зловеще заговорил:       — Советую тебе усвоить этот урок, грязнокровка. Дальше будет только хуже. Ты же не думала, что все, что с тобой здесь будут делать, — это бить кнутом и трахать во все щели? — усмехнулся Малфой. Эта усмешка была похожа на отцовскую, но она была жестче и холоднее. — Твоей самой главной ошибкой было сбежать от Селвина и попасть в дом Темного Лорда. Здесь нет выхода. Тебя не спасет палочка какого-то Пожирателя, даже если бы ты могла колдовать, — он смотрел на нее, не отрываясь. — Все кончено, Грейнджер. Вы проиграли.       Он сразу выпрямился, ослабляя скопившуюся магию в руках. Оболочка, сжимавшая Гермиону в сидящем положении, растворилась.       — Лучше бы ты сдохла вместе с Поттером и Уизли, — добавил Малфой, возвращаясь к их самому первому диалогу. — Тинки!       — Тинки здесь, хозяин, — возникла после хлопка домовиха.       — В комнату прислуги ее, — кивнул Малфой в сторону все еще сидящей Грейнджер, — и кровь останови.       — Слушаюсь, — закивала Тинки и мигом поспешила к Грейнджер. Она схватила ее за здоровую руку, и все, что осталось перед взором Малфоя, — это лужа алой крови.