Поднимая проклятых

      Тяжесть сдавливала грудь, претворяя в средоточии боли невидимое дно пекла и, опять же, боли. Тепло на свете, удар на ране. Это было чем-то больши́м и в то же время ничтожным, крошечным, по-детски натянутым своей катастрофичностью, что возникало чувство психического расстройства. Не похожее на другие виды пыток, коих Гермиона не узнала в обширном диапазоне, но именно в этом виде заставляющего улыбаться насилия она испытывала новую, не изведанную волшебниками боль. Ни теми, кто ею захлебывается, ни те ми, кто ею кормится.       И это самое странное… Обстоятельство, пугающее Гермиону лишь неизвестностью — неуемной любознательности не может быть места даже в мыслях, что оказались в путах ужасти. В иной ситуации, например, сидя на уроке Защиты от Темных Искусств и слушая лекцию профессора о видах пыточных проклятий, Грейнджер бы внутренне выла от того, что у нее нет способностей держать заинтересованный горящий взгляд на профессора и одновременно записывать всю терминологию темных заклинаний на пергамент, не марая при этом чернилами ни свои пальцы, ни листы с конспектами. Она бы с беспокойством и легким раздражением отмахивалась от Рона, просящего у нее тетради с записями по другим предметам, о домашних заданиях по которым он узнал за несколько часов до занятий, а потом стреляла бы в него рассерженными глазами, когда профессор сделал бы им замечание. А Гарри бы тихо и беззлобно посмеивался над своими друзьями, за что получал бы тяжелый вздох Рона и не менее сердитый взгляд покрасневшей подруги, которая продолжала бы слушать с вниманием и искренним энтузиазмом материал урока.       И можно было бы сказать, что это мы не проходили, но жизни плевать на твои прогулы или же регулярные посещения учебных классов. Таких, как ты, слишком много для нее одной, и каждому давать задачки из зазубренных во время бессонных ночей учебников ей просто неинтересно, да и не нужно. На то она и жизнь, чтобы быть для каждого неповторимой и несправедливой. И что для одного в ней безысходность, то для другого — долгожданная возможность, и лить нам слезы оттого, что родились не там, где легче выловить лишь случай.       В ушах закладывало от быстрой траснгрессии. Приземление, как и само перемещение, были нерезкими, но молниеносность движений эльфийки способствовала выдавливанию из воспаленного горла негромкого вскрика. Левая рука безжалостно кровоточила, и именно из-за нее Гермиона чувствовала жжение во всем теле. Это было действие не простого проклятия, точно нет. Будто тысячи стилетов пролетели от вырезанных на коже букв по всем сосудам организма, задевая нечаянно мышцы и органы. Чувствовался кинжальный огонь в стенках каждого капилляра. Без преувеличения настоящий огонь. Гермиона будто сгорала изнутри, сдирая с себя крики и уже явно омертвевшие ткани.              Она думала, что ее сердце остановится, а мозг расплавится, будучи оплетенным густыми кровеносными сетями, которые запутались в своем же лабиринте, и кислород не то что не доставлялся к клеткам организма, а без права выбора расходовался на быстроскоростные процессы горения. Ад был внутри нее, и варилась в этом котле сама Гермиона.       Тинки перенесла вздрагивающую девушку на скрипучую ржавую кровать и исчезла. Не успела Гермиона понять, что она осталась одна, как домовиха снова вернулась, и Грейнджер дернулась от громкого хлопка, протянув руки в защитном жесте к ушам. У нее началась мигрень, и она бессознательно издала болезненный стон.       Не деликатничая, Тинки разомкнула потрескавшиеся губы девушки и влила в рот горькое зелье. Потом взяла ее окровавленную руку, что-то недовольно буркнула и капнула на рану красной жидкости из флакона. Гермиона сжала зубы, чуть ли не шипя от прижигающего действия лечебного раствора. Дрожь в теле не прекращалась, казалось, она увеличивалась и заставляла дребезжать даже кости. И зной сменялся морозной каймой, что покрывали побледневшую, ощипанную изнеможением кожу. Гермиона панически дернулась, ударяясь лбом о стену, когда увидела вблизи своего лица еще склянку с зельем. Непонятный страх сковал ее, и ничего из того, что контролировал ее могучий мозг, не было подвластно ни одному из его центров. Перед глазами плясали короткие вспышки и очертания сухих тонких ручек, которые настойчиво протягивали к перекошенному рту усыпляющее зелье.       И, скорее всего, выпитая Гермионой жидкость была смесью около десятка мощнейших снотворных лекарств, потому что навязчивые кошмары на эту ночь исчезли, перекочевав в дни, которые необходимо проживать уже с открытыми глазами. Она проснулась снова в глубокую ночь, проснулась снова в плену.       Об ужасном красном платье и проклятых черных каблуках остались лишь позорные воспоминания, и Гермиона даже как-то обрадовалась сиреневому платью прислуги, которое было на ней. Легкое одеяло утепляло все еще подрагивающие конечности, в теле чувствовалась давящая усталость.       Гермиона сбросила тонкое одеяло, прощаясь с остатками тепла, но продолжила лежать на провалившемся матраце и смотреть в темный потолок.       Прошло около двух суток с момента появления Гермионы в поместье Малфоев, шесть дней с последней встречи с Гарри и Роном.       Лучше бы ты сдохла вместе с Поттером и Уизли.       Бледные ногти впились в постельное белье, наказывая несчастную хлопковую ткань. Незримые нити выдержки беспощадно рвались с каждым вдохом, а судорожные выдохи сопровождались звуками трескающихся текстильных волокон. И в этой какофонии проходили своеобразные соревнования между живым организмом и измятой простыней, где вред одновременно и наносил, и получал отчаявшийся человек.       Гермиона ухватилась сильнее за ткань, загребая в маленькие кулачки клочья набивки и осколки разбитого самообладания. Вены царапали кожу изнутри — настолько Гермиона была напряжена.       Раньше она бы простила себе выкатившиеся из глаз непереносимые слезы. Она бы ответила самой себе, что так правильно. Так нужно. Мы размазываем горечь от потери на своих же лицах, и это правильно. В моменты одиночества возникает место для чувства вины и безграничной злобы. На таких, как мы, на тех, кто был причастен к опустошенности в наших глазах и смеет встречаться с нами насмешливым взглядом.       И ей хотелось плакать, корить себя, гнаться за яростью и убивать за смерть друзей. Она дернулась на кровати в истерическом помешательстве, будто вздумала убежать, не зная, куда, но зная, за кем.       За выносливым Роном, чья растерянная улыбка сияла для Гермионы ярче солнца даже в дни войны, когда, казалось бы, нельзя было найти и щель для предзакатных лучиков надежды.       За любящим Гарри, который прятал свои переживания от друзей, как прячется венец луны на небосклоне за дальними горами, и Гермиона не давила на него, а только повторяла слова поддержки и обещала всегда быть рядом с ним.       Она простила бы тогда себе все слезы, но стыд, отчаяние и страх скрутили в ней чувство жалости, и всхлипы с хрипами продолжали вырываться из нее. Неудобная подушка промокла от слез, Гермиона задыхалась ими, кричала громко и надрывно и не прощала себя.       За слезы, отвращение и крики. За страх, который поселился в ней, когда она лишилась лучших друзей, которые погибли уже давно на этом свете, но продолжали жить в ее сердце. А сейчас их словно не было и… там. Гермиона легла на бок, переплетая ноги с одеялом, и сжалась, безостановочно моргая и дергаясь.       — Не-е… т-т… не-ет, нет! — набор знакомых, но не разборчивых на данный момент для простого наблюдателя со стороны букв оседал обреченностью в воздухе. Тяжело оседала и боль в сердце Гермионы. И ничто не растворялось в этой смеси ужаса и скорби.       Она безвольно упадет под луч Авады Кедавры или выпьет губительный яд, если это поможет ей вернуть мальчишек в свою жизнь. Ей было важно, чтобы их присутствие в упрямом сердце было ежесекундным и неоспоримым, ей не нужен кислород, ей требуется вера.       За Малфоем. Она должна бежать за ним, чтобы убить. И нет ни толики сомнений, не будет и потом тех угрызений совести, что обычно обещают те, кто убивал хоть раз.       Малфой причастен к смерти Рона, она была уверена в этом. Гермиона хотела так думать сейчас, когда легче поддаться жажде мести и не искать причин для новых слез и дум о том, кто мог бы убить ее лучшего друга. Ее расчетливый ум не забыл и Волдеморта, от руки которого погиб Гарри, и она была бы не Гермионой Грейнджер, если бы не пообещала себе сделать все возможное для того, чтобы стереть страшную морду ходячего мертвеца с лица земли.       Но в случае с Малфоем она не ограничится лишь «возможностями». Выйти за рамки обуреваемой злости и высокой человечности — невозможное становится единственным исчерпывающим ресурсом для торжества справедливости.       Чувства захлестнули Гермиону, обжигая ее своими обещаниями, от которых мучалась душа. Скулы свело, глаза заболели. Тяжелое дыхание раздавалось в ночи вместе со скрипом кровати. По ощущениям Гермионы прошло около часа с ее пробуждения, и ничего не изменилось. За окном стояла ночь, слезы по капелькам скользили по бледному лицу, а мысли гудели в голове, не уступая в забеге поселившимся на теле мурашкам.       Сон настойчиво хотел завладеть бушующим и вечно работающим мозгом Гермионы, но она не смыкала глаз, продолжая пялиться в воображаемую точку в темноте. Как можно спать? Дорога каждая минута, будь она потраченной на размышления или уже на конкретные действия.       У Гермионы не было сил для того, чтобы придумать, как обозвать Малфоя и при этом не испытать вкус грязи на языке от ругательных слов. Она совсем не изменилась и нередко отчитывала Рона за чрезмерное употребление дикого мата в его лексиконе. Это же просто возмутительно! Неужели так сложно контролировать пенистый поток своего бешенства и не выставлять себя в дурном свете хотя бы перед незнакомыми людьми, у которых могли бы отпасть уши от брани похлеще, чем у сапожника?       И как это часто бывает, чужие не устраивающие нас ответы мы не принимаем, а когда сами приходим к знакомой правде — остаемся побежденными ею.       Все же Малфой стал другим. Гермиона могла судить так по пропаже стереотипных ярлыков, которые сам себе навесил слизеринец во время учебы в Хогвартсе. Он не мог и дня прожить без нескрываемых издевок не только над ней и ее друзьями, но и над младшими и не готовыми дать ему отпор учениками. Малфой любил провоцировать Поттера, он хотел, чтобы всеми обожаемого героя застали за бессмысленной дракой или другим нарушением школьного устава. Его донельзя раздражала святая аура спасителя Поттера, который всегда спешил на помощь ко всем дрожащим и слабым, прикрывая их своей спиной. У многих, если не у всех, слизеринцев была неприязнь к мальчику со шрамом, но если у них она породилась из-за блуждающего ненавистного мнения старших в их кругах, то между Драко Малфоем и Гарри Поттером зачаток многолетней вражды пророс на почве личностной антипатии. Малфою было достаточно прелюдного отказа от дружбы, а Поттеру — оскорблений в адрес только-только появившегося у него друга. И вот, цвела их ненависть круглый год, надежно укрепляясь корнями в неменяющуюся плодородную почву.       Малфой унижал и Гермиону, и других друзей великомученика Поттера. Поначалу оскорбления приносили ей незабываемую боль, когда она потихоньку стала привыкать к новому для нее волшебному миру и находила в нем то, что не могла обрести в мире магглов, будучи обычной девочкой с необыкновенными способностями. И обида с чувством неуверенности в себе пронизывали стальной характер маленькой девчушки и выливались горькими слезами по ночам. Ей было сложно перебарывать свое упрямство и доказывать самой себе, что она достойна жить среди магии. Возможно, ее истинное место еще не предопределено ни в каком из миров, но она вправе колдовать и изучать старейшие рукописи предков волшебников. Она может, без боязни показаться непонятливой, пользоваться библиотекой Хогвартса и впитывать в себя глубокие познания касательно зелий, чар, да даже предсказаний. Она волшебница, хотят того ненавистники грязной крови или нет, от их мнения ничего не изменится, разве что из их детей вырастут такие же самовлюбленные и чванливые недоросли.       Гермиона просто перестала реагировать на нападки неугомонного Малфоя. Для нее все эти неоригинальные издевательства были в первую очередь глупым ребячеством и способом привлечения внимания как человека, поддающимся насмешкам, так и того, кто поддерживает ухмыляющегося обидчика.       И именно эта ухмылка изменилась. Вся игривость, мягкость и детская беззаботность смылись с тонких губ словно движением руки, стирающей пережитки прошлого. В походке и голосе Малфой выдерживал баланс спокойствия и гнева. Его неторопливый шепот пугал с одинаковой силой как при наличии угрозы в речи, так и при ее отсутствии. А взгляд был непоколебим и хладен. Когда он чуть прищуривался, в его глазах на долю секунды могла мелькнуть эмоция непонятного происхождения, а потом серые радужки вновь покрывались ледяной коркой, смотря на человека с бездушием. Даже не равнодушием, нет. Он не проявлял никакой заинтересованности, ни злости, ничего. Теперь он не считал никого достойным своего внимания, ему было даже не не плевать на других, он просто ни в ком не видел жизни, воспринимал людей как случайно родившихся на этот свет отбросов, особенно грязнокровок.       Гермиона поднялась с кровати, ступая голыми ногами на холодный пол. Черные башмачки валялись у металлической ножки, и Гермиона, надев их, чтобы уменьшить дрожь в теле, села на укромное место под окном, выискивая на стене свои записи. Сегодня свет от луны был скудным, и почти ничего не было видно. Гермиона водила ладонью по стене, ища шероховатости и ямки, следы своих планов.       Сначала она решила, что та старая угрюмая эльфийка стерла все ее чертежи, на которые та возмущенно смотрела. Но все же после того, как Гермиона аккуратно задевала пальцами каждый сантиметр камня, ей удалось нащупать неровности, сделанные ее руками. Линии слегка размылись и перемешались между собой, превращаясь в непонятные закорючки. Хоть у Гермионы и было хорошее зрение, но смотря сквозь сегодняшнюю непроницаемую темноту, она чувствовала себя беспомощной слепой, натужно пытающейся разглядеть тоненькие черточки на стене.       Если понадобится, она еще раз вернется к истокам.       Ночь не спала вместе с Гермионой, наблюдая за ее постоянно что-то шепчущими губами и подергивающимися руками. Ее желудок нещадно болел, Гермиона чувствовала, как уничтожается ее иммунитет. За несколько месяцев вынужденной голодовки ее организм претерпел немалый букет болезненных синдромов, и оставалось лишь догадываться, как немощные ноги еще держали ее хрупкое тело.       Как можно спать?       С неизбежным приходом рассвета силы не покинули Гермиону, вопреки своим возможностям. Упорно составляя новый план побега, думая над обволакивающей мир опасностью, размышляя над собственными чувствами, протестуя наваливавшейся усталости, Гермиона сидела в неизменной позе под окном и встречала поднимающиеся студеные и яркие лучи.       Это должно было успокоить.       Гермиона пошевелила ногами, которые потеряли чувствительность от долгого пребывания в одном положении. С жжением и покалыванием в конечностях она встала, неповоротливо опираясь на съехавшие с ее ступней ботинки. Вдруг она резко замерла, пряча дыхание в растворившихся лучах солнца.       Не было ни шороха, ни криков, никаких звуков. И Гермионе показалось это странным. Потому что никто не вламливался к ней в комнату, чтобы потащить за шкирку очищать венецианские плитки от кишок или сгибаться на коленях перед Пожирателями. В коридоре не слышны шаги, видна безвестность.       «Может, еще рано», — предположила Гермиона, подходя ближе к двери. Она ступала осторожно, боясь напугать саму себя. Прошла минута, больше. Гермионе на мгновение представилось, что единственным живым существом во всей округе заключенных была лишь она. Смешно.       Спустя продолжительное время, которое по субъективным ощущениям новоиспеченной служанки Малфоев тянулось мучительно долго, никто так и не появился. Солнце успело взойти, заявляя свои права на правление новым, уже утомившим Гермиону днем. И попыталась бы она спастись очарованием уединения с тем ярким и искрящимся светилом, озарявшим комнату, если бы погода не глумилась и отражала истину совсем не ясных времен наступившего деспотизма.       Не так уж долго она и скучала. Звучный хлопок не напугал Гермиону, которая снова сидела на полу перед исписанной стеной, кусая губы и подпирая отяжелевшую голову рукой. Она повернулась в сторону шума, ожидая увидеть недоброжелательную домовиху, но перед ней оказалась лишь чем-то взволнованная Тинки, которая стояла возле старой кровати, топая ножкой.       Что она бормотала, Гермионе так и не удалось понять, но эльфийка явно была чем-то недовольна, и она практически не смотрела на девушку, которая уже приготовилась к тому, что ее снова отправят в комнату развлечений для престарелых Пожирателей смерти или же сразу доставят к заказчику, разорившемуся на ней. И нет, она не сдавалась, она готовилась к поимке нового шанса на побег.       Но у маленького эльфа были совсем иные планы, и Гермиона в них даже не мелькала, только упоминалась.       Тинки поспешно засеменила к сидящей девушке и так ловко стала колдовать над появившимися бутылями с зельями, что Гермиона даже не успела ничего понять. Она не дергалась и тихо сидела на месте, словно привороженная наблюдала за изящными и отточенными движениями маленьких ручек. Странно, что Тинки оставила без какого-либо внимания неудобное для выполнения лечебных процедур положение Гермионы, которая заметила эти тонкие пожавшиеся в негодовании губы и нахмуренный, сосредоточенный на чем-то не находящимся в этой комнате взгляд.       Гермиона сглотнула последние капли горьковатого зелья и покачала головой, пытаясь избавиться от прилипчивого наваждения, затмившего ее разум. Она не могла противиться принужденным, хоть и целительным для ее организма действиям и продолжала, как голодный ребенок, открывать рот и «просить добавки».       Как унизительно.       Замерзшее тело перестало дрожать, избавляя нервную систему от незначительных затруднений в изнуряющей работе. Тепло разливалось по клеткам, запираясь в истощенных оболочках. Соленый пот стекал со лба, пока размеренное дыхание теряло спокойный ритм и превращалось в учащенное. Глаза пекло, и слезы непроизвольно стягивали зрение в размазанные полосы.       Гермиона почувствовала тяжесть и вместе с тем накатывающуюся легкость в теле, когда Тинки все-таки перенесла ее на кровать. Вдруг резкая боль проскочила вдоль каждого дюйма кожи, простираясь жгучестью на десятки километров. Вспыхивающие и четкие картинки из жизни проносились перед кричащей Грейнджер, которая и не слышала собственного плача.       Смерти друзей, ссоры с Роном, провальные миссии, панические атаки, накрывающие Гермиону в облезлой ванной, опустошительные пожары в городах — все реальные страхи просачивались через построенные волей и окклюменцией преграды, ломая их навсегда. Будто встроенные в старую запыленную кассету, воспоминания из прошлой жизни прокручивались в ноющей от боли голове с бешеной скоростью, даже не заедая. И обрывки произошедших в ее жизни моментов носили лишь губительный характер. Смертельный для ее ментального здоровья, разрушительный для знаменитого гриффиндорского духа.       Это был побочный, если не основной, эффект действия зелий, которые выпила Гермиона. И вся боль, все страдания описывались одним горящим словом.              Пламя.       Удушливое, безудержное, всепожирающее и негасимое. Еще немного, и она превратится в пепел без шанса на возрождение. Боль выбивалась через крики и горячее дыхание, и Гермиона все ждала кульминации трагедии, чтобы окончить напряженную борьбу между ней самой и ее броневым характером.       Финальный аккорд прозвучал с незначительным опозданием и заглушился темнотой в глазах. Гермиона ударилась в забытый сон, так же резко подчинивший ее к себе, как и недавняя боль. И если бы она не знала, сколько прошло на самом деле дней с момента ее заточения, то без сомнений ответила бы, что ее мучения длятся уже на протяжении года и она больше не сможет выдержать новых страданий.       Тянущееся и сладкое чувство расслабленности вывело Гермиону из дремы, побуждая открыть утомленные глаза. Расплывчатые полосы потихоньку пропадали, а шум в ушах больше ее не тревожил.       Тинки снова была рядом с Гермионой, она как будто и не уходила от нее, сторожа или контролируя ее сон. Маленькая эльфийка виртуозно развевала пальцами в воздухе, рождая непонятного рода магию, и Гермиона чувствовала себя такой слабой и уставшей, что не могла и рта открыть, чтобы… просто доказать самой себе, что она еще не сломлена.       Не унижена.       Быстрый рывок, и Гермиона, качаясь и ища опору в новом пространстве, оказывается в знакомой ванной комнате.       Пусть это будет лишь миражем.       Теплая вода вызывала дрожь и тревогу. Она понимала, что сейчас у нее нет должных сил на противоборство, она была истощена и слаба, и это касалось лишь ее физического самочувствия. Про другие аспекты ее здоровья она даже упоминать не хотела, еще рано. Странно, что желудок не скручивался, а боли в суставах не ощущались, как это было часами, сутками? ранее, когда ее организм претерпевал голодание. Возможно, зелья возымели трофическое воздействие на клетки мозга, благодаря чему Гермиона может банально думать, хотя она не прекращала бы этого делать даже при полном исчерпывании жизненно важных ресурсов.       Но все же она была слаба, и чтобы не позволить себе размякнуть окончательно, Гермиона растворилась в неспокойных мыслях. Нельзя упускать ни минуты, что может привести к спасению жизни.       Все происходящее в ванной повторялось, как это было в первое ее появление в этих обледенелых стенах. И вроде кожа Гермионы очищалась не одним гелем и не меньше, чем десятками заклинаний, но с каждым новым слоем очищающего средства, она чувствовала себя еще грязнее. Омерзительнее.       В этот раз каштановые волосы не собирались тугим пучком на голове, а плавно рассыпа́лись уложенными волнами по плечам. От ощущения приятной тяжести Гермиона вздрогнула и посмотрела на себя в зеркало. Откуда оно здесь появилось?       Она сидела в замотанном полотенце, которое было довольно большим для ее худого тела. Карие глаза блестели будто вечной неустрашимостью, и даже сейчас, когда Гермиона чувствовала себя поистине отвратно, ее тело, идя наперекор своему болезненному состоянию, напоминало ей о той личности, которой она всегда была.       На лице практически не было никакой косметики, Тинки пощелкала несколько раз, придавая красивый румянец на щеках и стараясь сделать кожу девушки хотя бы на несколько тонов теплее. Гермиона скривилась. Ее раздражали колдовские манипуляции, направленные на изменение ее внешности. Она не отрицала своей непривлекательности, и ей было легче принять эту неприкрытую правду, чем видеть в отражении маленького зеркала искусственную утонченность в контурах исхудалого лица и выраженные коричневой тушью большие глаза.       Внутри разрастались необъяснимые чувства. И Гермиона подумает о них потом. Время ценнее жалости.       Она не могла терпеть своего бессилия.       Хлопок. Гермиона осталась одна. Секунда прошла, и Тинки появилась снова в ванной, держа в ручках черную ткань. Щелчок, и сатиновое, отливающее легким серебром платье со складками оказалось на Грейнджер, не уменьшая ни на миллиметр площадь той оголенной серой кожи, которая также была свободна от бахромы белого полотенца минутами ранее. И размышления о том, насколько короче была эта юбка, чем та вызывающая красная, что на нее нацепили на встречу с Пожирателями, были прерваны новым повелением магии, когда Гермиона почувствовала, как на ее плечи опустилась знакомая серая накидка из грубой, возможно, льняной ткани. Тинки натянула капюшон на кудрявую голову девушки движением руки и аппарировала с ней.       — Ну наконец-то! — послышался противный женский голос, напоминающий писк. — Как можно было так долго отмывать эту грязь?       Гермиона качнулась, хватаясь за грудь, и отметила про себя, что подобные резкие и осуществляющиеся без ее желания перемещения стали доставлять ей меньше дискомфорта, хоть и чувствовала она себя все также скверно. Пора было бы уже привыкнуть к трансгрессии, ведь она овладела ей еще год назад, если не больше. Но одно дело, когда ты телепортируешься сам и делаешь это, будучи обученным правильной технике выполнения, а другое — когда тебя нагло хватают за руку и отправляют в неизвестное место, предварительно лишив возможности колдовать и банально видеть обстановку вокруг.       Подняв голову и высвободив волосы от купола навалившейся на них ткани, Гермиона встретилась взглядом с узкоглазой домоправительницей, дерзко ей ухмыляющейся.       — Ты мерзкая и вонючая… — наступала на Гермиону обозленная Сеналда, проговаривая оскорбления и не забывая при этом плеваться скопившейся слюной.       — Мисс Патт, госпожа Малфой просила подойти к ней, как только вы освободитесь, — перебила Тинки резко замолчавшую от неожиданности Сеналду. Женщина перевела взгляд на маленькое существо, раздувая ноздри в раздражении. Гермиона тихо и быстро выдохнула.       — Хорошо, что ты меня предупредила, — сцепив зубы, ответила Патт одним лишь движением губ. Гермиона еще раз заметила, что отношения между этой сварливой женщиной и домовиками выглядят натянутыми и раздражительными для всех обитателей Мэнора.       Тинки учтиво поклонилась и испарилась, оставляя домоправительницу с другими служанками, которых Гермиона заметила лишь сейчас. На каждой из них были серые накидки с закрывавшими их головы капюшонами. Все выглядели одинаково. Поникшими и безликими.       Слабые отголоски ярости зажглись в карих глазах.       Это неправильно, бесчеловечно. Нельзя сдаваться и позволять другим дергать тебя за растянувшиеся ниточки, которые уже должны были оборваться, но капитуляция перед своим упорством удерживает тебя в чужих руках, и это иронично, ведь они стали единственным, что помогает тебе не упасть. А лучше бы ты сорвался.       Неизменный толчок в спину подстрекает к ходьбе, и Гермиона плетется за другими девушками, громко топая босыми ногами. Она ощущала ступнями холод и чистоту. Ни одна соринка не прилипала к коже, но Гермиона догадывалась, что слепящий кристальностью пол совсем скоро перестанет быть таким чистым и гладким.       Куда их ведут? Почему на ней не оставили лишь одно ужасное платье микроскопических размеров, а прикрыли его какой-то тряпкой, которая хоть и была больше по длине, но унижения прибавляла в десятки раз?       Она слышала голоса. Радостный гул, недобрые смешки, она чувствовала зло. С каждым шагом сердце усиливало частоту сокращений, желая выпрыгнуть, сбежать из полости. Во рту пересохло, казалось, что глаза ловили каждый шорох быстрее ушей. Темнота коридора сменялась светом, проскальзывающим из открытых широких дверей.       Вытянув голову из-за спины впереди идущей служанки, Гермиона едва ни ахнула. И без того широкие зрачки увеличились в размерах, заполняя радужку чернотой. Она чуть не поскользнулась на месте, когда уткнулась носом в серую ткань накидки остановившейся девушки.       Их подвели к огромному залу с высокими белыми потолками и богатой отделкой. Несколько позолоченных хрустальных люстр со свечами свисали, плавно раскачиваясь вверх-вниз под действием магии. Небольшие канделябры парили по периметру широкой комнаты, освещая ее теплым желтым оттенком. На стенах, как ни странно, не было ни одной картины, но это не уменьшало изысканности в каменной резьбе, имитирующей ветви кустарника. Массивные витые колонны были будто разбросаны в небрежном порядке по всему помещению, но как только Гермиона подняла голову вверх, она замерла от красоты и величавости сводчатого потолка, нервюры которого брали начало от пышных капителей колонн и соединялись в сложные узоры. Сам мерцающий зал был двухэтажным, но лестницы, ведущей наверх, Гермиона не смогла отыскать. И каждое арочное плетение, каждое видимый ажур на окнах и поблескивающий в отражении таких же сверкающих зеркал падающий свет вызывали трепет в душе и удивление на лице. Если бы не одно безжалостно вспоровшее ее восхищение обстоятельство.       Они были повсюду. Пожиратели смерти вытеснили всякий дюйм свободы и словно перекрыли все попытки дышать. Поток их светской болтовни не прекращался, а лишь усиливался по мере того, как в зале оказывались новые люди. Их сборище действительно напоминало торжественный банкет, во время которого каждый чувствовал себя значительной шишкой. Черные мантии мужчин идеально сочетались со смокингами чуть ли не всех фасонов и оттенков, естественно выдержанных в нейтральных тонах. Что же касалось женщин, то их наряды не придерживались той скромности и сдержанности, что подчеркивались темными одеяниями мужской составляющей. Платья были кричащими и достаточно откровенными, но все же сохраняющими элегантность и женственность особ: красные и открывающие стройные спины, длинные зеленые с глубокими вырезами в зоне декольте и усыпанные маленькими камушками, медово-золотые с обтягивающими юбками. Каждая дама словно выражала себя через надетое на нее платье, гордо задирая подбородок и держа в руке бокал шампанского, параллельно улыбаясь своим собеседницам выдавленной вежливой улыбкой и заигрывая почти что с каждым подходящим к ней мужчиной.       Но все же их было так много. У Гермионы закружилась голова, как только она стала считать Пожирателей. И правда ли, что это все приспешники Волдеморта? Все официальные поданные злейшего мага всех времен?       Тонкие руки были схвачены и оттянуты вперед одним из Пожирателей. Гермиона резко и шумно вдохнула, когда чье-то мужское лицо приблизилось к ее растерянному. Она не знала человека, грубо сжимающего ее запястья, но узнала в промелькнувшей сбоку зеленой мантии колдомедика, светловолосую девушку, которая осматривала ее не так давно.       На ее лице была натянутая улыбка, и распознать, настоящая она или нет, было достаточно сложно. Непонятно, кому и зачем она улыбалась, но держалась она в таком «приподнятом» настроении, как подумала Гермиона, уже долго.              Колдомедик, которую, как помнит Гермиона, звали Фэйер, проверила действие полиарговых браслетов и заколдовала их таким образом, чтобы они соединились и приняли образ настоящих наручников, после чего наложила заклятие немоты на Грейнджер. Она кивнула громиле, который уже впивал свои толстые пальцы в плечо Гермионы. Ее толкнули с такой силой, что Грейнджер удалось лишь чудом удержаться начинавшими замерзать ногами. Ее подхватил кто-то еще, и она услышала строгий мужской голос:       — Фэйер, ты разве не видишь, что на ней оковы? — Гермиона откинула голову назад, чтобы увидеть говорящего. — Ты не догадываешься, что на них нет обуви, потому что мы не должны упустить тех, на ком есть оковы, и проверить их должную работу?       Как оказалось, ее удерживал другой колдомедик, Ливар, кажется. Он жестко смотрел на свою коллегу, а она, в свою очередь, беспомощно открывала и закрывала рот, придумывая, что ответить напарнику. Оба были рассержены и отчего-то одинаково напуганы.       — Что тут происходит? — к уже сформировавшейся небольшой кучке взволнованных людей подошел Теодор Нотт, облаченный в однотонный серый костюм, идеально контрастирующий с белой рубашкой и черным галстуком. Он стоял недалеко от входа и разговаривал с другими Пожирателями, как услышал негромкие, но отчетливо слышимые и отличающиеся нервозностью возгласы Ливара. Сначала он не придал значения возникшей ссоре между двумя колдомедиками, так как знал, что эти двое никогда не ругаются, а лишь изредка спорят по мелочам, касаемо диагностик, патологий и других штучек в колдомедицине. Но когда он увидел бегающие глаза Фэйер и понял, из-за кого возникла заминка в конвейерной работе пропусков служанок в зал, то немедленно извинился перед собеседниками и поспешил к буквально замеревшим молодым людям.       Ливар резко обернулся, неосознанно усиливая хватку на плече Гермионы.       — Ничего не происходит, мистер Нотт, — ответил Ливар, выученно обращаясь к Теодору на «вы». Нельзя было сказать, что между Ноттом и ним, а также Фэйер, были дружелюбные отношения, скорее — союзнические. Наедине они общались, как хорошие знакомые, и Теодору одинаково нравилось поддерживать беседу как с каждым из них по отдельности, так и с обоими. Эти ребята обладали нескончаемой кладью знаний не только в области колдомедицины, но и в других сферах, включая маггловские технологии. И именно такое редкое увлечение в один из дней объединило этих троих. Теодор с искренним интересом слушал рассказы Ливара о том, как работает рентгеновский аппарат и что такое электроды, а Фэйер, которую на самом деле зовут Александра, но Теодору было легче выговаривать ее фамилию, нежели имя из десяти букв, иногда приносила ему эти самые медицинские маггловские приборы, чтобы он испробовал их действие на себе, и, если повезет, — разобрать на мелкие детали.       Нотт мысленно похвалил Ливара за официоз в словах и, не отрывая взгляда от Грейнджер, которая опять нахмурила брови, явно напрягая свой мозг, спросил уже обоих:       — Какие-то проблемы с грязнокровкой? — он слегка наклонил голову и чуть ухмыльнулся. Гермиона покраснела от злости, поджимая губы и стискивая кулаки. Ей было плевать на оскорбление, она его уже наслушалась сполна, но гнев все равно просачивался через нее при виде Нотта, как что-то естественное и само собой разумеющееся.              — Никаких, — отчеканил Ливар. Судя по тому, как его пальцы перестали болезненно сжимать хрупкое плечо девушки, можно сказать, что колдомедик расслабился в присутствии Теодора. — Никаких проблем, нам осталось лишь проверить исправность оков, чтобы быть уверенными, что связь с домом не была нарушена при аппарации.       — За это можете не переживать, — Нотт еле заметно выдохнул, понимая, в чем была суть раздора, и перевел взгляд на непонимающего Ливара. — Нет, конечно, нужно убедиться в исключении дефектов следящих оков, но они не должны были возникнуть. По крайней мере, не из-за аппарации точно.       — Но как? — недоверчиво уставился на Нотта Ливар. Теодор кивнул Фэйер на стоящую у входа в зал толпу слуг, чтобы она продолжила работу. — По нашим документам, она прибыла из Дорсета, и, если мне не изменяет память, — город Борнмут. И хоть расстояние не такое большое, мы все равно обязаны ее проверить.       — Ты все верно говоришь, Ливар, — Теодор бы улыбнулся ответственности парня, если бы не его строгий и скрупулезный настрой, который сейчас явно не прельщал потехи. — Только вам нужно вписать в отчетность маленькую деталь, — Теодор направился к маленькому столу с закусками, что-то прошептал, проверяя еду на то, отравлена она или нет, и, не заметив ничего подозрительного, взял несколько виноградинок с тарелки. — Оковы связаны не с домом Селвина, а с Малфой-Мэнором.       — Хм, — нахмурился Ливар. Он не стал задавать вопросов, не стал допытываться до сути, почему так произошло, а просто проанализировал то, что сказал ему Теодор, и кивнул ему. — Я понял, мистер Нотт, спасибо. Хорошего вечера.              Не став говорить ничего в ответ, Нотт проводил Ливара и рассерженную Грейнджер взглядом. Он облокотился о стену, скрестив ноги и задумчиво осматривая зал. Зеленый виноград неприятно хрумкал во рту, как только Нотт раскусил его. Скривившись от того, что ему попались мелкие косточки, он выплюнул в салфетку остатки разжеванной ягоды и выложил не тронутые губами остальные плоды на тарелку, не заботясь о том, что в этой тарелке лежали другие фрукты.       — Хвала Салазару, я тебя нашла! — Нотт выбросил мусор и развернулся на голос. Перед ним стояла Дафна Гринграсс в обворожительном черном платье-бандо с высоким вырезом. Линия разреза подола при движении доходила до середины бедра, и Теодор засмотрелся на оголенный участок нежной, чистой кожи, на которой еще вчера были следы его укусов-поцелуев.       — Мм? — протянул Нотт, не отрывая взгляда от стройных ног Дафны, длина которых идеально подчеркивалась изящными черными туфлями.       — Прекрати, — заулыбалась Дафна, подходя ближе к Нотту. Теодор незамедлительно потянул девушку за талию ближе к себе, встречаясь с любимыми голубыми глазами. Дафна прижалась к нему грудью, улыбаясь и обнимая в ответ. — Тео, здесь же все смотрят.       — Малышка, они могут отвернуться и не смотреть, — закусил уголок губы Теодор и наклонил голову. Его чувственные губы оставляли невесомые, но пылкие поцелуи на ее открытой шее, и, видит Мерлин, он сдерживался, чтобы не начать покусывать ее манящую кожу, но самообладание потихоньку испарялось, стоило Дафне еле слышно вздохнуть и сладко застонать прямо над его ухом.       — Тео, давай потом, — срывающимся голосом сказала Дафна, аккуратно отталкивая его от себя, но Теодор, словно кот, ластился к своей возлюбленной и не хотел ее отпускать. — Скоро уже все начнется, Тео!       Нотт удрученно вздохнул и, оставив последний, самый долгий поцелуй на правой ключице, нехотя отодвинулся, но продолжил крепко удерживать легкое тело в своих крепких руках.       — Потом, так потом. Ладно, пойдем.       Он взял маленькую ладонь, переплетая тонкие пальцы со своими, и повел свою девушку в центр зала, где уже собирались остальные Пожиратели.       — Добрый вечер, мистер Гринграсс, — поздоровался с отцом Дафны Теодор, продолжая держать в своей руке теплую женскую ладонь. Рядом с ним он заметил еще и ее сестру. — Здравствуй, Астория.       — Добрый вечер, Теодор, — ответил такой же простой, ничего не подразумевающей под собой улыбкой мистер Гринграсс. О романтических отношениях между своей старшей дочерью и сыном Тибериуса мистер Гринграсс узнал чуть ли не самым первым из уст самой Дафны. Девушка проявляла симпатию к наследнику Ноттов еще со школы и часто делилась своими секретами с отцом. Для многих это покажется странным и невозможным, но Дафна, в отличие от девочек ее возраста, включая Асторию, доверяла родителям многие свои тайны и еще ни разу не усомнилась в их любви и преданности. На новость дочери о возникших отношениях с Теодором отец отреагировал спокойно, с присущей ему строгостью расспрашивая Дафну по несколько раз, готова ли она к такому ответственному шагу, уверена ли она в искренности чувств своего избранника и будет ли счастлива с ним. Конечно же, мистер Гринграсс провел разговор и с отцом будущего зятя, и с самим кавалером Дафны. Тибериусу по большому счету было все равно, в ком его сын нашел смысл всей оставшейся жизни, но то, что ему предстояло породниться с одной из самых богатых чистокровных семей во всей Магической Британии, без оговорок и пререканий радовало душу и эго Нотта-старшего. Таким образом, появившемуся любовному союзу оказались рады все, включая друзей слизеринцев. — Не мог бы ты присмотреть за Асторией и Дафной? Мне нужно поговорить с твоим отцом.       — Конечно, мистер Гринграсс, — немного занервничал Теодор, но виду не подал, а лишь утвердительно кивнул главе семейства Гринграсс и убедил его в том, что он может не волноваться за своих дочерей.       Отблагодарив Нотта все той же улыбкой, мистер Гринграсс отправился на поиски своего старого друга. Теодор протер лицо свободной рукой и встрепенулся.       — Все будет хорошо, — наклонилась к нему Дафна, сжимая его руку сильнее. Нотт улыбнулся и потянув ее руку ближе к себе, поцеловал костяшки пальцев. Он повернулся к Астории и подозвал ее поближе к сестре, чтобы ни он, ни она не теряли девочку из виду. Астория была на год младше их, она была такой нежной и временами робкой, что Нотт иногда поражался, как две родные сестры могут быть такими разными в характерах, несмотря на схожую внешность.       Он осмотрелся по сторонам, выискивая своих друзей, но ни светлую макушку Малфоя, ни темнокожего Забини не было видно. Столпившаяся группа Пожирателей расположилась под аркой второго этажа, ожидая прибытия Темного Лорда.       — Черт! Да где же они? — начал переживать Нотт, выглядывая из толпы еще сильнее.       — Кто? — спросил Гойл, появившийся будто бы из-под земли. Теодор вздрогнул от низкого голоса бывшего сокурсника и занервничал чуть больше.       — Малфой и Забини, Гойл, — вздохнул Теодор. Потом он резко вскинул голову. — Ты их, кстати, не видел?              — Хмм… — всерьез задумался Грегори, а Теодор терпеливо поджимал губы и уже спустя несколько секунд хотел что-нибудь ляпнуть, но его тут же одернула Дафна, укоризненно качая головой. Астория смотрела прямо перед собой и не принимала никакого участия в разговоре однокурсников. — Ну… Малфоя я не помню… Вернее, я помню Малфоя… и не помню, чтобы я его видел, хотя… — несвязно говорил Гойл, теребя пуговицу на мантии. — Нет, я его не видел.       — Ладно, — снова вздохнул Нотт, решая не вымещать свое неважное настроение на Гойла, за что получил нежное поглаживание руки от Дафны. — А Забини?       — Забини? — не понял Гойл, и Нотт осознал, что поспешил с выводами о терпимости в отношении собеседника и что Гойл будет должен Дафне за ее умение контролировать его раздражение. — А-а-а… Забини здесь был, — быстро оживился Гойл и стал вертеть головой по сторонам. — Вот он!       Не показывая пальцем, но указывая направлением головы, Гойл помог Теодору отыскать двух зайцев одновременно. Драко и Блейз стояли вдали от толпы вместе с матерями. Оба юноши выделялись ростом и дорогими костюмами, и Нотт хотел ударить себя по лбу за то, что не разглядел их среди всех одинаковых Пожирателей. Вернувшись на прежнее место и удостоверившись, что обе девушки, за которыми он приглядывал, находятся рядом с ним, он позволил себе усмехнуться и покачать головой.       — Гойл! — окликнул товарища Теодор, когда заметил, что тот так же быстро исчез, как и появился. Но Гойла действительно нигде не было, и Нотт еще раз оглянулся вокруг, ища пропажу. Он резко встретился взглядом с Забини, который, как только поймал зеленые глаза друга, кивнул ему в сторону второго этажа.       Нотт почувствовал, как его ладонь сжали, и посмотрел на напряженную Дафну, поднимающую голову чуть вверх.       Под мелодичное шипение змеи, словно завороженные, Пожиратели, прислоняя правую руку к груди, поклонились своему появившемуся господину. Волдеморт вальяжно ступал по мраморному полу, медленно подходя к фигурному металлическому ограждению. Он коснулся легким движением руки холодных прутьев, удерживающих его от падения вниз и свысока оглядел Пожирателей. Его переполнял триумф, восторг и чистая, неподдельная радость. Холодный взгляд пронзал до дрожи чуть ли не каждого находящегося в зале, и самые смелые шли на огромный риск, без колебаний встречая блеск красных глаз, тем самым вызывая у предводителя и уважение, и смех.       — Друзья мои, — голос уверенный, льющийся звоном по всему залу. Он отражался привычным шипением от стен и растворялся в нерушимой тишине. Волдеморт слегка улыбался и крутил своей палочкой, словно нечаянно раз от разу откидывая ее кончик в направлении людей. — Я рад видеть каждого, кто пришел сюда на мой праздник. Сегодня вы мои почтеннейшие гости, а я ваш покорный слуга.       Каждый почувствовал напряжение другого. Волдеморт умел вселять в загнанные души страх, вот и сейчас его речь заставляла Пожирателей громко сглатывать и нервно поправлять подолы своих одежд. Никто не понимал, о чем им ведает их же господин, но высказывать свои беспокойные предположения никто не желал. Все прекрасно понимали, что Темный Лорд почувствовал страх и уже прочитал их скачущие мысли.       Он улыбнулся шире, подтверждая их догадки.       — Я очень… признателен вам, — продолжил Волдеморт, расхаживая вдоль длинного балкона. Он говорил медленно, томительно. Подбирал правильные для него слова. — Этому миру наконец-то открылась новая, справедливая жизнь. И я привел его к правосудию лишь с вашей… помощью… — он скользко обходил норовящиеся выплеснуться другие слова, которые вызывали у него отвращение и старый-добрый смех. — Больше не будет никакой терпимости к грязнокровным детям и их омерзительным родителям-магглам. Мир волшебников должен принадлежать только волшебникам, только тем, кто по крови заслужил быть избранным, — пламенный монолог Волдеморта прекратился на одно мгновение, но мало кто заметил заминки в его речи. — Грязнокровки, предатели крови, поганые магглы — им не место в этом мире, а соответственно — и в этой жизни.       Все слушали, затаив дыхание, кивая головами, как болванчики. Теодор не двигался и будто прирос к полу, выделяясь среди других ровной осанкой и поднятым подбородком не из-за того, чтобы лучше видеть Темного Лорда, а потому что так было удобнее держаться. Тяжелее, но удобнее для его безопасности. Он выискивал взглядом отца, пытаясь не хмурится от неудачи в поисках.       — Я обещаю быть справедливым правителем. Меня запомнят на века, и ваши дети будут гордиться вами, потому что вы служите во имя чистоты крови, во имя Темного Лорда! — завопил Волдеморт и взмахнул палочкой. Свет во всех свечах внизу погас, оставляя после себя только тлеющий огонек. Лишь одно ложе Темного Лорда светилось, но ярче всего мерцали его кровавые глаза. Он отошел чуть дальше от перилл и стал говорить намного тише: — Я ваша главная путеводная звезда! Вы можете просить моего прощения, вы будете искать во мне единственное утешение. Никто не должен быть обманутым, никому не дозволено обманывать меня… И только тогда вам будет место в этой жизни, когда ваше спасение будет целиком зависеть от меня. Тех, кто хочет быть моим врагом, и тех, кто не находит счастья в этом мире, ждет смерть лишь от моей руки. Вы подчиняетесь только мне! — он шептал. Он пугал и срывался. В темени его облик был действительно компасом, но каждый словно потерял ориентир от слов их покровителя. Волдеморт добивался этого. Ему нужен был чужой страх перед ним самим, ему важно было стать тем ужасом, что вселялся прочно в сердце и заменял другие слабости. Он их главный кошмар, и так будет легче управлять ими. — Теперь я хочу услышать вашу клятву. Я отдал вам всего себя, мне нужно залатать ту пустоту, — Волдеморт подошел к самому краю, крепко ухватываясь за перила, и наклонился. — Во имя чего вы служите?       — Во имя чистоты крови! — неколеблющийся, отрепетированный ответ. Хрусталь чуть задребезжал, гулкое эхо промчалось по колоннам вверх, прямо к Волдеморту.       — Во имя кого вы служите? — он зарычал, стискивая металл и скаля зубы.       — Во имя Темного Лорда!       — Вы служите во имя меня!       — Мы служим во имя Темного Лорда!       Возбуждение в красных глазах от выкрикнутых реплик постепенно таяло и отпускало остервенелого Волдеморта. Выпуская изо рта удушливый воздух, он вытянул палочку вверх и выкрикнул заклинание вызова Черной метки.       Громадный и зеленый туман вырвался под куполом, переливаясь и сверкая в форме черепа с извивающейся змеей. Расплывающиеся хвосты свечения замирали в невесомости и переплетались друг с другом, соревнуясь за лучшее место на высоченном округлом потолке. Резкий холод полоснул по щекам и чуть ли не выбил Нотта из равновесия. Одна лишь теплая и родная ладонь согревала его, несмотря на то, что сама девушка дрожала и растирала свои плечи свободной рукой. Десятки пар глаз не отрывались от ужасающего, казалось бы, — уже привычного для них вида Темной метки. И не было убийства или случайной смерти, которые всегда влекли за собой подобную картину на небосклоне, заставляющую Пожирателей заливаться победоносным смехом, а жителей округи — опасливо озираться по сторонам и искать выход из оккупированной деревни или захваченного города.       Но Лорду удалось не нарушать любимую традицию, отправив верных слуг на бесславное убийство, свое или своей семьи. И смерть случится не сейчас и не потом, она уже настигла каждого, кто прятался за спинами таких же трусов, отчаянно пытающихся выглядеть хоть чуточку достойнее построенных на самообмане огульных принципов.       Свет вновь озарил широкий зал, возвращая празднество в атмосферу вечера. Теодор проморгался, фокусируя зрение на движущихся людей вокруг, и почти сразу же увидел отца, стоящего рядом с дальней колонной и гордо смотрящего вверх, в точку, где возвышался Темный Лорд.       — Да начнется пир, — зашептал повседневным голосом Волдеморт, плавно размахивая в воздухе рукой. Нагайна выгнулась и высунула раздвоенный язык, ласково шипя.       Кто-то громко охнул, и все обернулись на шум, который был спровоцирован ударом нескольких Пожирателей о появившийся позади толпы длинный стол с тонкими резными краями. Он был довольно протяжным и узким, на панели из красного дерева были разложены серебряные столовые приборы и белые салфетки с незатейливой вышивкой.       Самыми первыми заняли свои места Лестрейнджи и Малфои, пододвигая стулья ближе к возглавляющему месту, которое принадлежало ни кому иному, как Волдеморту. Когда он спустился вниз, мучительно медленно шагая в направлении сосредоточенного из Пожирателей центра зала, все смирно и без каких-либо едких шепотков уселись за стол, выжидая дальнейших действий покровителя.       — Драко, не томи нас. Хуже голодного Пожирателя смерти может быть только голодный Темный Лорд, — он подошел к началу стола, улыбаясь острыми зубами и легко смеясь. Его веселье подхватили еще парочка Пожирателей и не прогадали, заставляя Волдеморта растягивать еле звучный смех.       — Мой Лорд, — поднялся Малфой, кланяясь. Он позвал одного из домовиков, который в ту же секунду материализовался перед ним, понимая без дальнейших указаний, что необходимо сделать. В зале появились еще домовики, которые за короткий миг успели как выложить огромное количество блюд и напитков на обширную поверхность стола, как и быстро исчезнуть из виду.       Малфой не садился и не двигался, смотря на Темного Лорда и ожидая его разрешения.       Волдеморт приказал ему сесть, и Драко спокойно опустился на стул, бесшумно пододвигая его ближе к краю стола. Его взгляд был резким, тяжелым и предостерегающим. Его выражение лица переваливало то за грань раздражения, то за черту абсолютного хладнокровия. И на самом деле никто этого не замечал, кроме него самого. Он контролировал себя и следил за тем, чтобы никто не смел косо смотреть ни на него, ни на Нарциссу. И другой бы сказал, что у него паранойя и никому дела нет до циничного и скользского, самого амбициозного Пожирателя смерти, и Малфой бы усмехнулся глупым выводам всякого, кто стал бы лезть в чужое дело, а потом с присущим ему жутким взглядом заставил бы любого замолчать.       Самой главной новостью, шерстящей слух всех Пожирателей, была смерть Люциуса Малфоя. Драко зашел в зал почти за минуту до начала эмоциональной речи Темного Лорда, и этих чертовых шестидесяти секунд хватило, чтобы услышать свою фамилию восемь раз!       Все вокруг вызывало отвращение.       Удерживая внутри себя гнев и чувство неприязни, он ровным шагом направился к Нарциссе, которую было легко заметить среди тысячи. Как всегда красивая, элегантная и сдержанная, она стояла позади других, но ее гордая осанка и уверенный взгляд делали ее выше остальных, благороднее.       На ней было темно-синее платье. Его любимое. Драко не слышал, чтобы он говорил маме комплименты, касаемо ее нарядов. Но Драко знал, что ему нравилось только это платье.       Статная женщина обходительно здоровалась, лишь слегка приподнимая уголки губ, и выражала глубокую признательность каждому, кто почтил ее дом своим важным и радушным визитом и выразил свои простосердечные соболезнования ее семье.       Драко было противно. Мерзко ощущать себя выставленной куклой, оставшейся без хозяина, который раньше не позволял никому трогать свою дрессированную зверушку. Сейчас Пожиратели, особенно те, кто были старше Драко и ненавидели его отца, считали своим долгом показать осиротевшему мальцу его место возле их ног.       «Без Люциуса он не протянет и недели, — уловил шепотки Драко, когда подходил к матери, расправляя плечи шире и рисуя на лице знакомую ухмылку, — его также прикончат, и место возле Темного Лорда останется свободным».       «И плакал весь род облезлых Малфоев, — хохотнул собеседник, — тысячи галлеонов откопаем на их смерти!»       Зубы клацнули, но никто и не заметил проходящего мимо развлекающихся Пожирателей невозмутимого на вид, но взбешенного натурой Малфоя.       Копайте, суки, я вас в этой же яме и зарою.       — Здравствуй, мама, — выпрямился перед Нарциссой Драко, встречая ее теплый взгляд. Он так боялся, что его голос будет дрожать, он так хотел быть рядом с ней.       В тот же день, как Драко очнулся после лечения Тинки, он побежал в комнату к матери, потому что… ему нужно было убедиться в том, что она не одна. Драко мог по пальцам одной руки пересчитать дни, моменты, когда он желал кому-то помочь, когда ему не было все равно. Он так боялся, что она сломается. Это же просто смешно! Драко ни разу не видел мать плачущей перед собой, за исключением тех моментов, когда слезы были единственным лекарством и оружием в борьбе с пытками, что устраивал Темный Лорд. Хотя были и слезы радости. В далеком детстве, например, когда Драко в пять лет сорвал в ее саду белые пионы, растоптав парочку мелких цветочков и оставив следы на земле, и принес ей на веранду большой букет, который скрывал половину маленького Малфоя. Тогда еще ему достались замечания от отца за то, что он испачкал пол и измарался в грязи сам. И самым забавным было то, что его никто не ругал за его последующие мелкие преступления, в ходе которых страдали розарии миссис Малфой и увеличивалось количество ваз с цветами в доме.       Оказавшись перед спальней матери, Драко уже было протянул кулак к двери, как перед ним оказалась Тинки, которая сказала, что хозяйка просила никого не впускать и не нарушать ее покой. Драко и рта не успел открыть, как домовиха быстро ответила на все его скачущие вопросы.       — Мастеру Драко хозяйка просила передать, что она сама в скором времени встретиться с ним. Но если мастер Драко почувствует себя плохо, он может навестить ее, как только захочет.       А что, если ему было не плохо, а невыносимо больно? Что, если ему нужно увидеть ее прямо сейчас, но он не уверен в том, что точно хочет этого?       И Малфой провел тянущееся до бала время в одиночестве, в буйстве и горе. Его спальня была разгромлена, и нет, он не боялся разбить что-то важное или баснословно дорогое, только глупец будет хранить все свои ценности в комнате, куда могут попасть его друзья, домовики и Темный Лорд. Последний, конечно, не видит преград ни в каких стенах его же штаба, который стал и его домом, но сути это не меняет. Разрушительные эмоции не должны были уничтожить Малфоя, поэтому их силу он направлял на все предметы вокруг. Темно-зеленые обои из велюра он поджег, тем самым образовав вокруг себя угловое кольцо из беспорядочно пылающего огня. Книжные полки со столиком из бука он разломал в щепки и взбесился от того, что они так быстро поддались ничтожной силе обычного «Редукто». Тогда он стал голыми руками разламывать оставшуюся мебель, чтобы почувствовать боль, которая всегда его сжигала, которая перестала быть чем-то безвинным, последствием чужих ошибок. Ведь виноват во всем лишь Малфой.       — Миссис Забини, добрый вечер, — повернулся Драко к Блейзу и его матери, которые оказались в компании Нарциссы Малфой. Драко бегло поприветствовал друга, за что также получил короткий кивок. Сегодня Блейз был явно в не самом лучшем расположении духа.       — Драко, привет, дорогой, — женщина неземной красоты лучезарно улыбалась молодому человеку. Живая мимика придавала шарма и лукавства этой персоне. Она оглядела Драко с ног до головы и ахнула, смотря на него с восхищением. — Проклятая Моргана! Ты просто бесподобен! Не будь мне сорок в следующем году, я бы забрала такого красавца себе, и я уверена, Нарцисса бы была не против получить, помимо прочих замков, меня любимую в качестве невестки.       — Совершенно не против, Эндора, — женщины переметнулись непонятными взглядами и улыбнулись друг другу. Блейз пожал плечами на немой вопрос в глазах Драко и попытался состроить расслабленное выражение лица, но упрямые складки на лбу не исчезали, а тяжелый вздох только развалил натужные усилия мулата выглядеть бесстрастным.       — Что случилось? — спросил Малфой, вставая рядом с Блейзом и поворачивая голову направо. Волдеморт еще не появился.       — Ничего, — буркнул Забини и скрестил руки перед собой. Он смотрел на носки своих черных, начищенных до зеркального блеска туфель и игнорировал хмыканье Малфоя.       — Хорошо, — Драко откровенно веселился. Он поправлял серебряные запонки на манжетах и делал вид, что увлеченно рассматривает шелковую ткань своего черного костюма.       — Хорошо? — не понял Забини и вытаращился на Малфоя.       — Да, хорошо.       Блейз вздохнул и пихнул Малфоя в бок, вырвав из него смешок.       Драко уже навострил уши, готовясь внимательно выслушать причину подавленности задумчивого друга, как вместо того, чтобы услышать долгие причитания и вздыхания, почувствовал еще один удар по ребрам и уже хотел возмутиться безобидному избиению, но, подняв голову, встретился с ярко-красными блестящими глазами, и всякие слова застряли в горле.       Время начинать бал.