Воспоминания: Первая трещина
14 февраля 2022 г., 21:46
Можно сколько угодно говорить о том, как сильно Цзянь дорожил дружбой. Как сильно ему не хватало Чжаня Чжэнси и возможности проявить к нему свою раздувшуюся до размеров атомной бомбы любовь. Но он понимал: время способно притупить любые чувства, чтобы человека не размазало по стене окончательно, чтобы эмоции не вывели его из состояния душевного равновесия и не заставили идти у них на поводу.
***
Первые полгода в доме отца прошли невыносимо трудно, и каждый день новой жизни И' сопровождался тихими слезами в ванной комнате или в кровати, пока никто его не видел, пока глушителем для душераздирающих всхлипов служила лишь огромная мягкая подушка. Да, ему определенно было невыносимо больно, но каждое утро он неизменно просыпался так, будто даже при желании никто в этом доме не смог бы найти человека более спокойного. Цзянь старался держать себя в ежовых рукавицах, чтобы ни одна душа в этом доме не узнала, что у него есть свои слабости. Возможно, кто-то и догадывался о состоянии И', когда утром приходил в его комнату и лицезрел опухшие порозовевшие веки и блеск, проявлявшийся на впалых щеках почти всегда, в одно и то же время. Тем не менее, каждый уважающий себя работник осознавал, что это не его дело, потому что успокоение депрессивных подростков попросту не входило в перечень обязанностей, за которые ему платили. Были и занятия, которые могли хоть на немного отвлечь И' от всех тех ужасных мыслей, что посещали его ночью. Его просвещением тут усердно занимались, таская по многочисленным музеям и набивая его руки стопками книг, которые он непременно должен был прочесть и написать рецензии, которые позже переходили в руки специально нанятого наставника, хотя сам Цзянь сказал бы не иначе как «надзирателя». Тем не менее, не стоит думать, что подобный досуг был Цзяню в тягость: ещё будучи у себя дома он мог от скуки взять какую-нибудь и пролистать, чтобы занять себя хоть чем-то. Именно так он увлёкся книгой Конфуция, которую читал с поразительной медлительностью. Разумеется, никто об этом не знал и потому просто не мог пошутить на этот счёт, но в таком случае пылкий любитель философии шутку бы не оценил и сетовал на то, что добивается осознанности при чтении. Погружение в мир знаний определённо не могло сравниться с муштрой от Цю Гэ, который со свойственной ему беспощадностью пытался «слепить» из хилого подростка машину для убийств, каждый раз усложняя задачи, поставленные бедняге Цзя. И, что самое главное, с тех пор его никто не жалел. Господин Цзянь не жил в этом месте, лишь изредка наведывался в эти края, так что И' не мог рассчитывать даже на обычный диалог отца и сына. Конечно, ему изредка подносили телефон, где бесстрастный отцовский голос давал ему различные указания, но это было совсем не то, что нужно обычному ребёнку для счастья. Если говорить о матери, то она по возможности старалась приезжать сюда, и её пропускали без лишних вопросов, почти что бесприкословно. В глубине души она понимала, что нужно как можно чаще видеться с сыном, потому что совсем скоро такой возможности может не быть: вокруг слишком много лишних глаз.***
Находясь только в окружении взрослых, Цзянь отменно научился подавлять свои эмоции, руководствуясь одним только разумом — не потому, что он перерос свою невероятную придурь, а потому что это было единственным условием выживания здесь. Непонятно откуда родившееся чувство долга внушало ему, что он ни при каких обстоятельствах не должен позволять себе разного рода шутки и вольности, кои позволял себе ранее, иначе что подумают люди о нём, и, в первую очередь, об отце? В Китае «потерять лицо» — один из главных страхов, так что все эти полгода парень это лицо упорно восстанавливал после парочки фокусов, что успел выкинуть ещё в самом начале своей жизни в особняке. Конечно, при этом он не ходил с чопорным каменным лицом и табличкой «Знаете, чей я сын?!», злобно потирая ладони в надежде выпустить на кого-нибудь свой гнев. Цзянь старался не терять былого оптимизма, пусть от него и оставались ничтожные крошки. Подобный уклад жизни конечно же был чужд для беззаботного свободолюбивого подростка, для которого истинное счастье — это выйти из дома, зажмурить глаза от палящего солнца, а затем пойти навстречу друзьям, чтобы вместе сотворить что-нибудь эдакое, или на крайний случай просто посидеть на свежем воздухе, поедая дешманскую булочку с переспелой вишней, купленную где-то в переходе. Психика И' медленно истощалась, подобно натянутому с обеих сторон тросу, что начал рваться ровно посередине. Подобно дикому животному, что в неволе чувствует, как по его же шагам за ним следует смерть.***
Первая трещина пришлась на момент, когда вновь приехал отец и предложил Цзяню съездить вместе с ним в ресторан, якобы входивший в число тех, которыми он владел. Тогда на улице стояла довольно суровая зима, так что перед выходом пришлось серьёзно утеплиться: нацепить новое пальто с отложным воротником и золотыми вставками на рукавах, зимние ботинки из натуральной кожи, а также любимую красную шапку, которую ещё давно привезла мама и настояла надевать в столь холодную пору. Щеголяя навстречу автомобилю в сопровождении двух грузных телохранителей, Цзянь поднял глаза к небесам и остановился, чтобы протянуть руки и поймать падающие снежинки, а затем ощутить, как они тают из-за тепла его ладоней. Терпеливо подождав, когда растает последняя снежинка, И' грустно хмыкнул и жестом показал, что они могут идти дальше. Цзяню определённо не хватало той самой зимней сказки где-то глубоко внутри, и потому эта резкая остановка посреди дорожки была необходима, чтобы мир вокруг окончательно не окрасился для него в серый цвет. «Интересно, а как там Чжань СиСи, Малыш Мо, Тянь...? Наверняка месяц назад отпраздновали Новый год на славу... Небось наелись рисовых пирогов и цзяоцзы за милую душу, э-эх!» — на ходу думал И' и прерывисто вздыхал. Почему-то его даже не посетила мысль о том, что по нему могут сильно скучать, поговаривая: «Новый год без Цзя — уже не Новый год». Держа новый груз на душе, парень сел в автомобиль, и он понёс его куда-то в глубину города, где даже зимой бурно кипела жизнь: работали многочисленные кафе, магазины, а по улицам разгуливали местные модники, закутанные в огромные шарфы крупной вязки. По радио передавали, что ожидаются сильные заморозки — новость весьма не утешительная. «Хоть бы Цю Гэ не заставил становиться на лыжи», — первое, о чем подумал Цзянь после услышанного и нахмурился, жеманно расправляя свой воротник. — М-да, ну и погодка... — прокомментировал отец, сидящий спереди. — Благо, что в месте, где я живу, климатические условия более снисходительны по отношению к жителям. В автомобиле послышался хриплый мужской смех, но Цзянь как всегда оставался в стороне, не разделяя их особенного юмора.***
Вскоре автомобиль подъехал к шикарному ресторану, фасад которого был выполнен в строго чёрных тонах, и одна лишь золотая вывеска, подсвеченная белыми огоньками, придавала заведению чуточку веселья. Чтобы попасть туда, посетителям требовалось пройти через конструкцию из четырёх прозрачных дверей, закреплённых на центральном валу, так что всё происходящее на первом этаже было отчётливо видно. Не успел Цзянь открыть дверь, как отец махнул рукой и сказал пока не делать этого, так как он хочет рассмотреть кое-что получше. Приоткрыв окно, он прищурил глаза и обратился к своему водителю: — А это случайно не Ван Ту? — спросил мужчина и указал на бармена — коренастого мужчину средних лет с лукавыми узенькими глазками и козлиной чёрной бородкой. — Гм... Мне казалось, что сегодня не его смена. — Да, это определено старина Ту, босс! — отозвался водитель и ощерился, двусмысленно поглядывая на своего главаря. Проверив карманы, Господин Цзянь жестом указал телохранителям следовать за собой. — И', посиди-ка в машине. Мне нужно кое-что уладить, — с едва скрываемым гневом сказал мужчина, и подросток невольно кивнул, вжавшись в заднее сидение. Цзянь чувствовал, что совсем скоро явно что-то случится, и чутьё его не подвело. Жажда мести разлетелась в пространстве со скоростью звука, и парень мог уловить её повсюду: в быстрой походке отца, стремительно мигающих огоньках на вывеске, а также за барной стойкой, где ещё недавно сидели двое молоденьких пареньков в солидных костюмах, но, заприметив хозяина, мигом разбежались в разные стороны. «Сейчас что-то будет», — подумал Цзянь, и сердце его заколотилось. В такие моменты хорошие дети отворачиваются, дабы не вникать во взрослые разборки, но никто и не говорил, что И' был в их числе. Оставшийся с ним водитель будто уловил его тревогу и отмахнулся, пожёвывая сигару в зубах. — Не про твою честь, малый! Не пережива-ай... Человек за барной стойкой — ублюдок и предатель, который поспособствовал тому, чтобы твою личность раскрыли. Не успел Цзянь и слово сказать, как раздался выстрел. «Что-то случится» не заставило себя ждать, и парень стал свидетелем того, как его отец самолично всадил пулю в голову тому самому Ван Ту, о котором спрашивал минутами ранее. И' не помнил, что было потом. Всё вокруг завертелось и стало размытым, блеклым, будто утонуло в белоснежном снегу, перемешанным со свежей кровью. — Босс, кажется Вашему сыну плохо! — закричал водитель и приготовился заводить автомобиль, чтобы отвезти парня в больницу, но это, очевидно, было лишним. — Не нужно, Ци Ву, — с прежним спокойствием ответил Господин Цзянь и резво пересел на заднее сидение. И без того бледный И' стал ещё бледнее, а в некоторых местах его кожа и вовсе приобрела зеленоватый оттенок. На веках проступили маленькие синюшные венки. Часто моргая, он пытался поднять голову и сказать хоть что-то. — Ты... Правда только что убил его? Но отец не ответил на вопрос, посчитав его риторическим, и решил, что его сыну лучше дать некоторое время, чтобы прийти в себя. Выдавив истеричный смешок, Господин Цзянь убрал прядь жёстких, как прутья, русых волос и посмотрел И' в глаза. — Извини, что так получилось. Я просто не мог оставить в живых человека, который предал меня и возжелал пустить кровь моего дитя в силу собственной продажности... Поехали домой.
