Флюгер

Мондштадт Утро встречает Дилюка громким звоном церковных колоколов: они гудят, их звон уходит далеко за территорию Монда, знаменуя начало нового рабочего дня для города. Резко встав на ноги, он снова хмурился, неприятная боль в мышцах тянула снова сесть на кровать, а может, вообще поспать пару часов, а то и дней, но он, переборов это тягучее желание, начинает собираться. Бросив неспешный взгляд на настенные часы, он замедляется — у него ещё много времени, он ещё успеет сходить к «Хорошему охотнику» за завтраком, а может, и поесть не на бегу. Надев свой плащ, он выходит из дома, неспешно прогуливаясь по пока ещё пустым улицам. Многие сейчас только завтракают в кругу своих семей, перед тем как отправится на очередной рабочий день. В такие моменты Предвестника одолевали противоречивые мысли: конечно, если бы он жил с кем-то, пусть даже если бы это был друг, то ему стало бы категорически легче, они бы делили обязанности и тогда даже завтракать не пришлось бы в забегаловке, аренда дома так же бы снизилась, а в нём бы настал наконец-то хоть какой-то порядок. Но в тоже время, насколько было бы тяжело, Дилюк был, вот так сюрприз, не то чтобы паинькой по характеру: детство, проведённое в загородном особняке, сказалось на нём, и он был крайне избалован прошлой жизнью, где единственным, кто смел ему перечить, был Кэйя, и то — только в играх. Конечно, Орден закатал его губу обратно, но старые привычки все ещё оставались при нём. Наученный на прошлых ошибках с другими сожителями, он сам понимал, каким был, и более не искал соседей, хотя и мысли подобного рода часто навещали его по утрам. Наконец, он стоял около прилавка «Хорошего охотника». Сара, одна из главных его кормильцев, уже разогрела печи, и на подходе была первая партия шашлычков, а сама она уже нарезала рыбацкие бутерброды. — Ох, сэр Дилюк! — звонко приветствовала его Сара. Она была представителем тем немногих, кто не был сестрой церкви или членом Ордена, её бизнес давал неплохие деньги, что она была вполне способна выплатить пошлины. — Как раз думала о том, чтобы собрать вам завтрак, а вы сегодня так рано, — щебетала девушка все ещё чуть сонно, но искренне пыталась разбудить себя разговором с рыцарем. — Раз вы такой жаворонок сегодня, не хотите отведать чаю? Дилюк улыбнулся, Сара излучала удивительно светлую энергию, чего сейчас ему и не хватало. Если бы его попросили назвать счастливого человека, он бы назвал её первой, не сомневаясь в собственных словах. Такой необременённый человек был правда свободен, от чего парня иногда настигало противное чувство зависти, которое он каждый раз пытался пресекать, ведь он Предвестник. — Да, не отказался бы, спасибо. — Он присаживается за один из столиков, ожидая вместе с завтраком горячий чай, а когда его наконец-то приносят, кивает в знак благодарности. У него все ещё есть время, так что он решил использовать его во всю. Немного отпив из чашки, он ненароком вспомнил про поездку в Ли Юэ, а именно — о гостинцах, что он привозил сам себе оттуда. Он часто закупал там немного чая, чтобы проводить в его душистом аромате выходные, отчего мог с лёгкостью назвать все отличия Мондштатского чая от чая из города Гео Архонта. Начиная с прожарки и цвета, заканчивая тонкими ароматами напитков. Он снова поднимает голову, заканчивая мысль на том, что чай из Ли Юэ нравится ему больше. Небо сегодня было затянуто тучами, отчего часто живописные рассветы в Монде были пропущены. Дилюк осмотрел знакомые крыши города в попытках найти какие-то изменения, которые могли бы произойти за время его отсутствия. Дело было в том, что уже пару лет на территории города не раз замечали тёмную фигуру, что помогала местным жителям и занималась патрулем территорий за стенами Монда. Это можно было бы списать на разыгравшуюся фантазию работяг, что не могут обойтись без новой сплетни, но источником были патрульные — люди, которым категорически было запрещено врать и тем более распускать столь неправильные слухи. Первыми подозрения были о том, что это мог быть либо старый вояка, что вспоминает молодость, либо обширная галлюцинация, которой не стоит уделять внимание, но столь сомнительной историей заинтересовался сам Анемо Архонт, отчего всем Предвестникам тоже пришлось проявить интерес к инциденту. В скором времени к данной персоне прицепилось звание «Сумеречного стража», Дилюк невольно улыбнулся — столь нелепая кличка всегда смешила его, и он часто думал о том, как сделать её ещё смешнее. Вследствие этих мыслей он пришёл к выводу, что нелепее было бы, если его обозвали «Полуночным героем», но в такой край маразма и неоригинальности, слава Архонтам, ещё никто не уходил. Спустя пару месяцев попытки поймать Сумеречного стража ничем не увенчались, удивительно многое знал этот человек, если, конечно, был им. Многие подозрения падали на самих Предвестников, исходя из знаний, которые обычный рядовой и даже солдат знать не мог, но разбивались об их непоколебимые алиби. Начиная от занятости и пола до их личных особенностей. Вскоре сам Анемо Архонт, лорд Барбатос, отозвал эту сомнительную операцию, обосновываясь тем что: «Это даже нам на руку, народу нужна отдушина, этот случай даст им веру, что есть сферы, не находящиеся под моим контролем. Немного бунтарства не помешало бы, даже если бы мы ограничились простым бардом с оппозиционными частушками, а тут… Помощник под знаком секрета, который никак нам не вредит, дающий ощущения свободы народу… Даже звучит романтично». Дилюк присутствовал, когда Барбатос говорил это лично всем Предвестникам. Он часто думал о том, что же запланировал Анемо Архонт, но всегда приходил в тупик. Его навещали мрачные мысли о революции, которую мог спровоцировать столь неуправляемый объект, он даже пытался обсудить это с Джинн или Альбедо, на что получал грубые просьбы прекратить оспаривать решения Архонта. И он прекратил, прекратил обсуждать их с кем-то, помимо себя. Раз уж единственным, кто не затыкал его, был он сам, Дилюк строил предположения о смысле сказанных слов, а когда выжал из них всё что смог, привёл себя к игре, где он выступал в роли Сумеречного стража, бегал в нелепом костюме по крышам домов, помогал кошкам слезать с деревьев, а после устраивал революцию, которую сам же подавлял. В такие моменты он ударялся в детство, вспоминая, как его собственный отец уверял маленького мальчика в важности защиты Мондштадта, что главное, чтобы люди города были в безопасности. Но что делать, если эти же люди были угрозой: защищать ли город, который не был Мондом без людей, или же защищать людей, которые не были народом без Монда? Он не знал ответа. От падений в пучину вопросов его спас громкий скрежет заржавевшего флюгера, который под силой ветра начал своё движение, указывая на восток. — Уже который день прошу смазать его, — послышался голос Сары за стойкой. — Очень мешает работать. — Дилюк не знал, чем мешает звук такого рода повару, но промолчал, предположив сильную чувствительность её слуха. Он посмотрел на карманные часы, ведь совсем забыл о времени, пока отдавался размышлениям. Время все ещё было, но он предпочёл бы иметь фору на всякие непредвиденные ситуации. Он одним глотком осушил всё ещё горячий чай, чуть обжог себе язык и, стукнув чашечкой о стол, услышал еле заметное «ой» от Сары. — С меня как обычно и за чай? — спросил рыцарь, доставая из кармана нужную сумму, он не любил, когда в его карманах дребезжали деньги, из-за чего часто пытался избавиться от ненужной мелочи. — Чай за счёт заведения, сэр Дилюк, всё же вы постоянный клиент, — пролепетала Сара, улыбаясь Предвестнику, а после приняла протянутые деньги, в то же время радуясь тому, что с ней не начали спорить. — Спасибо, что посетили «Хорошего охотника», до завтра, сэр Дилюк. — Она махнула ему на прощанье и с искренней улыбкой пронаблюдала за тем, как с видимой спешкой удалялся рыцарь. Дилюк продвигался по бесконечным улицам Монда, проводя рукой по каменным стенам, это было совершенно не обязательно, но он никогда не пропускал этот ритуал, оправдывая эту детскую привычку тем, что с помощью стены не слетит с лестницы. Наконец, он вошёл в штаб Ордена, и, как только за его спиной закрылась дверь, Дилюк Рагнвиндер перестал существовать для остального мира. Здесь он был Предвестником — оружием, направляемым чёткими и непоколебимыми действиями Анемо Архонта. Ли Юэ Солнечный день морил кошек, лежащих на каменных дорожках в Ли Юэ, с деревьев слетали пожелтевшие листья, и всё вокруг от них как будто было покрыто золотом. Сегодня просто прекрасный день в порту, но многие обитатели этого муравейника даже не замечали его, занимаясь работой, которая как кровь насыщала город жизнью. Над Ли Юэ не возвышался Архонт, он давно покинул этот мир, освободив Адептов и передав власть народу. Но напоминание о его присутствии всё равно было, он неощутимыми взглядами смотрел на всё с картин с его изображением, вырезанной из дерева фигурки или же узором на одежде богатой дамы. Вид дракона, когда-то возвышавшегося над ними всеми, стал неотъемлемой атрибутикой города, превратившись из былого правителя в деталь интерьера. Но даже так он не терял былого уважения, что выливалось в рассказы и стихи, что иногда звучали на праздниках. Город как дерево весной цвёл и пах благополучием и изобилием, он был самостоятелен, от того и силён. Он не зависел от вечной руки над головами, указывающей куда и как стоит идти, он сам строил себя и сам давал народу строить своё будущее своими руками. Чжун Ли стоял на одной из вершин гор, осматривая свои бывшие владения, глубоко вдыхая запах ранней осени, он улыбался ветру, улыбался морю, улыбался городу. Чувствуя счастье за каждого жителя, дающего жизнь его последнему творению. Вознеся голову вверх, он смотрел на облака, которые собирались в причудливые узоры, а он в попытке найти в них смысл щурился, прикрывая янтарные глаза от лучей солнца. Он мог поклясться, что мог бы отдать всё что имел, лишь бы остаться в этом моменте. Моменте торжества осени, моменте тёплого солнца и лёгкого бриза, моменте счастья, что в его длинной жизни наступало нечасто. Он остался там до самого вечера, ожидая заката, ожидая красного зарева, которое будет так красиво смотреться, отражаясь от моря, идущего до самого горизонта. На нём оседали бабочки, иногда полностью закрывая взор мужчины, но он не смел смахнуть их, это была их территория, и так некрасиво потревожить он их не мог. А когда время заката наступило, он искренне жалел, что не имел с собой камеры, чтобы запечатлеть всё то, что разжигало его любовь к миру ещё сильнее. Так он простоял до ночи, звёздное небо он любил не меньше, но облака, которые раньше напоминали лягушек или кабанов, неожиданно стали овцами и, закрыв собой весь небосвод, оставили Властелина Камня без растущей луны. Мужчина лишь чуть расстроился, он мог бы прождать до рассвета, но помнил о том, что на завтра запланировал встречу, которую ни в коем случае пропускать нельзя. Наконец, он сдвинулся с места и, размяв затёкшее тело, отряхнулся от пыли. Он шёл не спеша в сторону своего маленького дома, по дороге вычёсывая из тёмных волос листья, это было не обязательно, он сам часто вплетал в волосы цветы, надевал венки, но он помнил, как их не любит его гость. Он был отшельником. Всегда одиноким и отдалённым от города, которым сам восхищался со стороны. Уже пять веков он провёл подобным образом, прошлую жизнь он прожил в постоянном противостоянии, чтобы стать Архонтом, чтобы оставаться им, он был в этом мире шесть тысяч лет, но ни разу в нём так по-настоящему и не пожил, пока не стал подобен человеку. Что-то такое маленькое приняло его и дало искреннее наслаждение, истинную свободу, о которой он когда-то и не смел мечтать. Он пытался жить в Ли Юэ, но просто не понимал, как люди, рождённые в этом мире, не замечали его быстротечную красоту, отвлекаясь на изобретения самого Моракса. В такие моменты он думал о том, что было бы, если бы он был рождён человеком: так же ли он не обращал бы внимания на природу, что окружала его, что давала всё для проживания, и думая о ней как о чём-то должном? Наконец, он дома. Чуть косое деревянное здание, что он нашёл в пути, очень привлекло его внимание, отчего когда-то спящий на золоте дракон принял его как раковину, не представляя места более родного и приятного для самого себя. Много места занимали книги и дневники. Наслаиваясь на всех горизонтальных поверхностях, они напоминали девять мировых колонн, а редкие листики, зацепленные на стенах опавшие листья деревьев своим шелестом. Во всех этих бумагах были записаны его стихи или личные переживания-наблюдения, начиная от былых воспоминаний, заканчивая отчётом о маршрутах аистов. Не имея под боком человека, которому он мог всё это рассказать, он начал вести свои дневники, которые после стали походить на сборники стихотворений. Чжун Ли начал разжигать печь. Закинув пару дров, он прикрыл дверку и, взяв самый свежий дневник, присел за стол, начиная описывать сегодняшний день, подсвечивая себе слабой свечёй. Ему давно надо было сходить в город за новыми бумагой и свечами, чтобы не остаться без света и пути самовыражения в надвигающиеся холодные времена, но он всё никак не мог выбрать время и дату своей вылазки. Удивительно, но у него не было проблем с деньгами, он знал, где найти цинсинь в больших количествах, и, если ему нужны были деньги, он мог бы с лёгкостью продать их, либо же отдать свои стихотворения в печать. Но не это так сильно оттягивало от похода в город, он просто слишком отвык от системы жизни в подобном месте, он был слишком избалован жизнью отшельника, и столь резкая смена ритма жизни могла довести его до головной боли. Но завтра в порт приплывает его дорогой друг из дальних земель, так что пропустить из-за своей привередливости такое событие он не мог. Они познакомились совершенно случайно, рыцарь из заснеженных земель помимо того, что был обременён совсем не холодным характером, так ещё удивительной упорностью. Он смог достучался до редакции в попытке узнать адрес проживания бывшего Гео Архонта, так ещё и проделал весь этот путь сугубо ради беседы на тему стихотворения. Именно так и завязалось их странное общение, чужеземец рассказал многое про свою родину, о том, как это — быть капитаном кавалерии, и то, насколько ему нравится путешествовать во имя защиты всего хорошего от всего плохого. Несмотря на поток слов, который выходил из юноши удивительным фонтаном, многое в его речи имело недосказанности и пробелы, но мужчина предпочитал не лезть в подобное, осознавая, что не имеет права на такую наглость. Он надеялся, что он сам раскроется тогда, когда посчитает это нужным. Чайник, заранее поставленный на печь засвистел, уведомляя хозяина о готовности к чаепитию, мужчина, наконец, поднял глаза с дневника и, отложив его, заваривает чай, а после, найдя небольшую чашечку, налил его себе. Неспешно попивая свой напиток, он задумался о предстоящем дне, особо ничего не надумав, всё же придя к выводу, что в достаточном нетерпении. За долгое время это был первый его друг, который так искренне проявлял интерес к его жизни и творчеству. Часто к его дому приходили нуждающиеся, и, как только Моракс отпоит и накормит их, они сразу же уйдут, он понимал, что нет смысла обижаться на них, а тем более на жителей города, которые предпочли закончить их общение, только узнав стиль жизни мужчины, но внимание было приятно. Особенно для персоны, которая прошлую жизнь только в нём и провела. Вскоре допив свой чай, он посмотрел на свои старые карманные часы: была глубокая ночь, и вполне рационально было лечь спать. Мондштадт Утро начинается со звона часов маятника, Кэйя с неохотой садится в своей постели, потирая заспанные глаза, а после почти сразу надевает глазную повязку, всегда лежащую на тумбочке. За окном слепой дождь, напоминающий о себе тихими каплями, бьющимися о стёкла. Небо, затянутое тучами, не пропускало света, отчего наступление нового дня совсем не ощущалось. Из приоткрытых ставней тянул неприятный холодок, что пробивал на небольшую дрожь. Кэйя не любил утро, чаще всего он недосыпал, но из-за работы был обязан вставать в самую рань, чтобы успеть в гущу событий, он многое не понимал в сфере продаж и закупок, и в общем-то был не лучшим вариантом в главы винокурни, но был единственным, кто мог унаследовать её. Игнорируя и даже не рассматривал в кандидаты своего поехавшего брата, зацикленного сугубо на «защите» города. Кэйя не понимал, от кого они все так защищают город, кто этот их невидимый враг, который так настойчиво дышит им в ворота, что для сохранения этих бедных каменных стен нужен весь город. Он не понимал многого, что творит Орден, но даже его искренние попытки узнать, в чём причина их паранойи, не привели к успеху, и, устав от этих мыслей, он просто начал всё игнорировать, как игнорировал своего «брата». Он не жил за каменными стенами Монда, и его не заботил Орден или церковь, и в общем-то единственное, что имело к нему дело, — это продажа вина, и то — в основном это было дело посредников. Всё это он говорил себе каждое утро в попытке обмануть собственный разум, пытаясь навязать как собаке мнение о его непричастности, мнение о его брате, Ордене, городе и церкви. Но каждое утро, начинающееся с подобного угнетающего повторения, лишь отзывалось в горле комом лицемерия и неуважения к последнему желанию собственного отца. Он устал от вранья, которое навязывал себе годами, устал держать в себе слишком многое, чем не мог поделиться, но даже если бы он мог развязать свой язык, поверил бы ему хоть кто-то? Все эти мысли заставили его впиться в одеяло руками до белых костяшек, а на лице, которое часто сияло ухмылкой, ничего светлее его голубого холодного глаза не было. Он понимал, как неправильно начинать свой день подобными мыслями, но каждый раз его попытки переубедить самого себя уходили в далёкие степи самоанализа, перерастающего в самобичевание. Он убедил окружающих его людей в собственной идеальности, показывая только парадные стороны характера, и пытался поднять самого себя на этой общественной, но пустой вере как на облаке, что в любой момент было готово раствориться в голубом небе. Чем-то даже походящую на веру в Мондштадте, такую же необоснованную, но сладко приторную, от которой неприятно болят зубы, но секундный вкус подпитывал желание. Он дёрнулся, кажется, засидевшись в своих мыслях настолько, что перепугал Аделинду, которая сделала ему завтрак и настороженно постучала в дверь спальни господина, — Прошу прощения, Мастер Кэйя, с вами всё в порядке? Вы не спустились на завтрак, и я решила проверить, всё ли хорошо, — лепетала она за деревянной дверью. Несменная защитница порядка на винокурни была удивительно пунктуальной и внимательной, отчего удивляться подобным проверочным визитам было бы глупо, особенно человеку, живущему тут долгое время. Настолько глупо, что даже сам Кэйя усмехнулся собственному недоумению. — Да, всё в порядке, не беспокойся и иди перекуси сама, ждать меня не обязательно, — ответил он непринуждённо, как всегда говорил с работниками винокурни, предпочитая не нагружать их лишней нервотрёпкой из-за его проблем. Наконец, он нашёл в себе силы встать и начать приготовление к новому дню, надев чёрную рубашку, оставляя верхние пуговицы всегда не застёгнутыми, что открывали вид на усеянную светлыми шрамами грудь, а поверх синий жилет, усеянный вышивкой. Он посмотрел в сторону зеркала, собирая волосы в высокий хвост сзади и убирая слишком длинную чёлку с лица, он натянул улыбку и наконец-то вышел из комнаты, надеясь, что не совершил сегодня ошибку. Он неспешно прошёл по лестнице вниз, руками чуть погладив статую павлина, стоящею на пьедестале, а после отправился в столовую, где его уже заждался чуть остывший завтрак. Аделинда, как её и просили, ушла, не мешая в одиночестве насладиться утренней трапезой. Ли Юэ Корабль из Снежной простирал синюю воду, мча на механической тяге с посланниками на борту. Заточенные холодом, они впервые могли расслабиться, до них не мог дотянуться вечный холод их далёкой родины. Скинув тёплые шубы, они наконец-то могли насладиться Солнцем южных земель, что так не хватало повсеместно укрытым полям Снежной. На палубе радостно чирикали представители Фатуи, вдыхая тёплый воздух и прогреваясь под осенним солнцем Ли Юэ. Они как дети бегали и резвились, наслаждаясь естественной теплотой, не зависящей от отопления. Для большинства на этом судне подобная поездка была первой, так что подобный шквал эмоций был вполне себе объясним, ведь капитан кавалерии испытывал то же самое, когда приплыл сюда пару месяцев назад. Он также чувствовал приятный бриз тёплого воздуха в волосах, запах цветов и чая, разносившийся от города контрактов на многие километры, каждый раз напоминая о себе, цепляясь за одежду и согревая светлыми воспоминаниями о путешествии. И сейчас эти эмоции снова приятно вспыхнули в груди, а он лишь с улыбкой наблюдал за тем, как его соратники утопают в новом опыте. Около него стояла ещё пара сопроводителей, один из них был Скарамуш, но, несмотря на то что это так же его первая поездка, держался он стойко, явно скрывая истинные чувства, но, если присмотреться к его глазам, можно было заметить, как они разгорались, смотря всё дальше вперёд, а грудь полыхала, чувствуя свободу от вечно тяжёлых шуб. Аякс тихо усмехался реакции мальчика, и был готов как обычно подшутить над ним, но сдержался из вежливости, не осмелившись испортить такой момент, подозревая, что, если подождать ещё пару минут можно посмотреть, как тот начнёт плакать. Но подобным его решили не баловать, и ожидание прервали новые возгласы — на горизонте появился Ли Юэ, город, засыпанный золотыми листьями, напоминающими лишний раз о том, что это за место. Аякс оторвал глаза от города и посмотрел на горы, где-то там, скрытый деревьями, его ждал друг с кружкой чая и новым стихом или записью. Он отведёт тебя в чащу, покажет гнездо дрозда или дятла, проведёт по алее невиданных тебе деревьев, расскажет историю, сделает тебе венок, а сам разрешит тебе вплести цветы ему в волосы, даже если ты делаешь вид, что тебе это не нравится. А когда стемнеет, посадит около себя и, прикрыв плащом, будет говорить о созвездиях и звёздах, вы будете вместе выдумывать новые, а после расстанетесь, чтобы утром встретиться снова, для ещё одного незабываемого дня. Дня, наполненного летом, августовским утром, душным, жарким, но таким солнечным, даже если лето прошло, даже если под ногами шуршит листва, лишь его присутствие впускало тебя в этот день. В такой беззаботный и детский, такой искренний и недосягаемый. От этих мыслей сладко щемило в груди, он трепетал от нетерпения, ожидал этот вкус мёда, который давал каждый миг общения с ним, каждый взгляд, что сохранялся и берёгся где-то внутри. Внутри, где ты даже не планировал делать для него место, но он сам бесцеремонно, но всё так же вежливо сам посмотрели себе ложу, заставляя восхищаться таким простым и сложным человеком. Скорее всего, он уже ожидал его в порту, снова понабрав дребедени, с рассказом о том, какой сегодня был рассвет, а после поведёт в ресторан, где оплачивать всё равно будешь ты. На этом моменте Аякса пробило на смешок, который, конечно же, не мог проигнорировать его молчаливый собеседник. — Улыбаешься так как будто влюбился, придурок, — отозвался Скарамуш где-то снизу, — Неужто нашёл себе какую-то горничную, что повелась на такого, как ты? — язвительно хихикал мальчишка, ожидая реакции Капитана, — Скарамуш, видишь воду? — с улыбкой спросил его Аякс, но, не дождавшись ответа, пульнул своей гидроспособностью мальцу в лицо, — Посмотри поближе, — добавил он под конец, снова поворачиваясь в сторону города, который становился всё ближе, пока креветка, зло барахтающаяся под боком, выкрикивала оскорбления в адрес парня, — Ах ты, П! Как только судно причалило к порту города, Аякс вдохнул глубже, тёплое чувство пробило его ещё раз, заставляя спину покрыться небольшими мурашками. Пару недель тут — и он снова начнёт покрываться веснушками, ещё неделя — и на его лице не останется места, что не заняли бы маленькие точечки. Он никогда не наблюдал этого за собой в Снежной и, перепугавшись, пошёл к Бай Чжу, который пояснил ему природу высыпания. Он не знал, как в его семье, что годами жила под полярным солнцем снежного города, такая особенность. Но привыкнув, начал рассказывать о ней своим младшим. Аякс не рассказывал о версии Бау Чжу, он рассказал мнение своего друга, который романтично назвал их поцелуями Солнца. Такое название больше понравилось ему, такое романтичное и наивное, как и все воспоминания парня о прошедшей ранее поездки. Чтобы не забыть столь важную информацию, он перенял привычку своего друга, так же заведя дневник, в котором расписывал каждый день, проведённый под Солнцем. В ранее серой записной книжке начали появляться стихи, выдуманные рассказы и гербарии, служившие закладками для важных моментов. Высушенные листья клёна и не только после уходили по рукам его братьев и сестёр, что с изумлением и огнём в глазах цитировали рассказы старшего брата. А когда возвращались, уже уставшие и потускневшие листья вкладывались в другие книги, чтобы, найдя их спустя долгое время, напомнить о себе и о своей далёкой родине снова. Он сразу выудил взглядом высокую фигуру, его друг, как и в прошлый раз, был одет в просторную рубашку, которую тот закатывал до локтей, и заправленную в тёмно-коричневые строгие штаны. На его шее и руках, не прикрытых рубашкой, были видны непонятные татуировки, и, хоть видимость не смущала их обладателя, окружающие уже начали сторониться непонятного человека. Многие знали, что он жил где-то далеко за пределами города, был не богат, писал стихи и редко появлялся в городе, но даже этого хватало, чтобы его окружил невидимый ореол недосягаемости. Что, хоть и был незаметен для его обладателя, но был крайне очевиден для Остальных. Чжун Ли поднял руку, он уже видел рыжую макушку среди остальных новоприбывших. А как только ему ответили тем же жестом, но чуть более импульсивным, улыбнулся. С корабля начали выходить его пассажиры, и вместе с ними огромные мешки заморских ценностей, что сразу привлекли внимание всей торговой части города. Из-за чего спуск на твёрдую землю стал более затруднителен, Моракс наблюдал за тем, как его рыжий друг занимался высадкой, туда-сюда бегая по палубе со своими вещами, а также намереваясь помочь остальным. Чжун Ли улыбнулся, ему нравилась плещущая во все стороны энергия парня, энергия молодости, юного тела и юного духа. К своим двадцати двум юноша не потерял её и оставался подобен ребёнку в некоторых аспектах, его искренность желаний и полная отдача, хоть и скрывала за собой тёмное дно, но мужчина подсознательно пытался его отрицать. Идеализируя в своей голове образ чистого ребёнка, что неосознанно заставляло его чувствовать себя наставником. Вот рыжая макушка на мостике, вот она оставляет свои вещи на попечительство перевозчиков, а вот она стремительно приближается к нему, пока громкий голос его друга не прерывает его наблюдения за волосами юноши. — Мастер, — его голос звонко отдаётся в толпе, особенные акцент, тональность выделяют его среди голосов поблизости, — Давно не виделись. — Он чуть стихает и протягивает руку, желая так незнакомо поздороваться, отчего заставляет мужчину усмехнуться, сразу же меняя выражения лица у собеседника, Чжун Ли, не дожидаясь вопросов, сразу же обнимает парня, не допуская лишних движений, и прекращая подобный контакт почти сразу, хоть и понимает, какой след это оставит на нём, — Добро пожаловать, Аякс.