Главная проблема Билли Стабса

— Садись, — Том широко расставил ноги и похлопал себя по коленкам. Стабс смотрел настороженно и недоверчиво, словно маленький, дикий зверек, подобранный на охоте. Том сам не ожидал от себя такого: до этого дня он не приглашал никого посидеть у себя на коленках. Но в присутствии пленника Том откровенно дурел. Этот магл словно был весь пропитан Амортенцией или каким-нибудь другим, дурно влияющим на мозг зельем. Том никого еще так не желал. Смазливый до неприличия мальчишка пробуждал в нем что-то животное. Еще будучи в приюте, Том мечтал затащить оглушенного магией Стабса в ближайшие кусты и хорошенько отыметь. А сейчас Тому захотелось потискаться, почувствовать тепло живого тела, который он по ошибке едва не сделал мертвым. Ему следовало быть осторожнее, в его временном доме появился жилец, которого он не планировал убивать, но с которым планировал развлекаться и расслабляться после работы. Том с детства хотел себе эту игрушку, даже когда толком не знал, как правильно с ней играть. Тома не смущало, что его игрушка была живым и разумным человеком, с которым он вместе рос. Вопрос о чистоте крови его тоже не волновал. (Точнее, перестал волновать со временем). Стабс, хотя не обладал волшебными способностями, обходил интеллектуально некоторых (возможно, многих) волшебников, с которыми учился Том. Его нельзя было назвать тупым грязным маглом, поскольку Стабс не был ни тупым, ни грязным, зато был интересным собеседником, с которым Том чувствовал себя комфортно, разумеется, если насмешливый поганец не выводил его из себя. А еще Тому неожиданно понравилось греться о магловского мальчишку. Том и в детстве был холодным, а после создания крестражей, ему казалось, что живое, человеческое тепло навсегда покинуло его тело. Да и магл, говоривший на парселтанге или знавший хотя бы несколько слов на этом языке, мог стать достойным слугой для наследника Слизерина. — Я не твоя шлюха, Реддл, — Билли вскинул подбородок и расправил плечи, стараясь сохранить независимость или хотя бы видимость независимости. Том любовался им. Конечно, пленному маглу не подобало вести себя настолько дерзко с хозяином, но Тому нравилась эта дерзость и прямая (чересчур прямая) спина, гордо расправленные плечи и, конечно, ему нравились зеленые глаза: волнующие, насмешливые, испуганные, умоляющие, чарующие. Эти глаза обладали каким-то своим, неизвестным Тому волшебством, которое из-за ошибки природы стало доступным обычному маглу. Стабс, определенно, слишком сильно походил на мать. А Селестина была красивой женщиной, (Том не мог это не признать) слишком красивой для маглы. Пожалуй, ее можно было спутать с чистокровной волшебницей, если бы у нее имелась волшебная палочка. Может, Селестина и вовсе являлась не маглой, а сквибом, бастардом древнего волшебного рода. Впрочем, вряд ли кто из представителей благородных чистокровных семей признался бы в кратковременной интрижке с маглами. Очень удачной интрижке… — Ты больной ублюдок и извращенец. Я никогда не покорюсь тебе. — Неужели? — Том скептически приподнял бровь — упрямство пленника его веселило. Я никогда не покорюсь тебе, грязнокровка. Так говорила Вальбурга Блэк — первая красавица Слизерина: обладательница смоляных густых кудрей и пронзительных темных глаз, способных, казалось, испепелить заживо. Перед Вальбургой Блэк робели все слизеринцы: от самых маленьких и робких первокурсников до наиболее развязных старшекурсников. Вальбурга своей холодной красотой напоминала живую античную статую и только Том знал, какой горячей, полной обжигающей страсти, она могла быть, когда отбросив все приличия отдавалась ему в полумраке заброшенного класса или укромном уголке слизеринского подземелья. Удивительно, но Стабс, незнакомый с Вальбургой, иногда словно бы копировал ее жесты: гордо вскидывал подбородок, кривил губы и смотрел надменно, с вызовом. Правда, надменностью Вальбурги Стабс не обладал, но для магла он был слишком гордым, непозволительно гордым. Определенно, Стабс мог бы считаться гордецом и упрямцем, но Тома это устраивало: ломать строптивцев ему всегда нравилось. — Иди сюда, — Том схватил Билли за рукав рубашки, с силой потянул на себя, преодолевая сопротивление. Его пленник мог сколько угодно корчить из себя обиженную аристократку, но все равно в итоге получалось, как хотел Том, просто потому, что Стабс оставался хиляком и Тому легко удавалось с помощью одной только физической силы добиться желаемого. Ему даже магию использовать не требовалось. Разумеется, Стабс забился с новой силой у него в руках. Похоже, вчерашние события его ничему не научили. Впрочем, Том не возражал против небольшого сопротивления, которое горячило его кровь. А может, кровь горячила близость магловского мальчишки, ставшего его главным соблазном, тайным желанием, которого Том поначалу стыдился, но не мог ничего с собой поделать. Стабс давно уже был его личным наваждением и проклятием. И сейчас Том наслаждался этой запретной близостью великого темного волшебника, потомка самого Салазара Слизерина, и одного особенно вредного магла: трогал мягкие, непокорные волосы, вдыхал их хвойный запах, жадно целовал напряженную, разукрашенную свежими засосами шею, а пленник извивался ужом в его руках, елозил тощей задницей по коленкам, даже нечаянно потерся ею о пах Тома, чем только ухудшил свое и без того незавидное положение. Том решил сразу перейти к десерту. Хотя было бы правильнее отложить десерт напоследок. Только «правильнее» не всегда означало «лучше». Для Билли во всяком случае было бы лучше как можно скорее привыкнуть к телу нового хозяина, все равно Том ему покоя не даст. — Какой вертлявый, — заметил, обнажая в хищной улыбке ровные, белые зубы, Том — его веселило сопротивление жертвы. — Ты всегда таким был. Вертлявый, наглый и упрямый. Может, именно поэтому ты сейчас сидишь у меня на коленках? Был бы, как все, жил бы со своей девкой. Но, думаю, тебе не на что жаловаться, — рассуждал он, небрежно поглаживая пленника по спине и очень его нервируя этим действием. — Со мной ты в безопасности. — В гробу я видал такую безопасность, — мрачно огрызнулся взъерошенный со сна Билли, напоминая Тому нахохленного воробышка. — Прекрати меня лапать. Меня тошнит от тебя. Не трогай, — он мотнул головой, стараясь увернуться от хозяйской ладони. Том Реддл всегда любил аккуратность, а еще ему нравилось трогать волосы пленника: мягкие и легкие. Их было приятно гладить и пропускать короткие пряди между пальцами. Поэтому Том наводил сейчас порядок на голове Стабса. Эти действия его успокаивали, позволяли настроить мысли на нужный лад. А вот Стабс в руках Тома нервничал, еще не привыкнув к близости хозяина, еще не признав Тома своим хозяином. Ему требовалось время на осознание того, что бывший приютский враг теперь решал его судьбу. Том мог позволить Билли принять свое новое положение в относительно комфортных условиях: без цепей и подвала. Разумеется, совсем дикие выходки он не намеревался терпеть. Однако Стабс пока вел себя прилично. — Ты так ничего и не понял, Билли, — Том покачал головой, забавляясь. — Видишь ли, мнение вещей не интересует их владельца. Ты — моя вещь, Билли, — втолковывал Том пленнику, который по-прежнему не понимал очевидное и не желал мириться со своим положением. — Ты такая же моя вещь, как и другие мои вещи: палочка, книги или вот это кольцо, — Том покрутил на пальце кольцо, доставшееся ему от опустившегося пьяницы-дядюшки, который сейчас должен был гнить в Азкабане за убийство магловской семейки, убитой на самом деле Томом. Том никогда не снимал это кольцо, боясь потерять наследство предков. Ему предстояло еще найти медальон, принадлежавший самому Салазару Слизерину, величайшему Основателю Хогвартса. — Я буду о тебе заботиться. Я привык бережно относиться к своим вещам. Но о свободе воли ты можешь навсегда забыть. Разумеется, Стабс не смог равнодушно принять эту новость. Он принялся снова рваться из рук Тома. Глупыш, он так и не смог понять, что сможет вырваться из объятий Тома, только если этого захочет сам Том. Том не хотел отпускать Билли, зато хотел потискаться, а еще почувствовать наслаждение, будучи хозяином положения. Было сладко дать волю рукам, щупать строптивого магла во всех местах, ну, или не во всех — наличие одежды давало лишь частичный доступ к телу наложника. Однако Том планировал вскоре от одежды избавиться. Стабс так энергично терся задницей о его колени, что Том почувствовал новый прилив возбуждения, в трусах стало тесно, на штанах появился небольшой холмик. — Я не вещь, больной ты ублюдок! — крикнул Билли отчаянно. — Тише, — Том провел ладонью по щеке Билли и принялся расстегивать пуговицы на его рубашке. — Пожалуйста, Том, — Билли всхлипнул, вжал голову в плечи — маленький, перепуганный птенец. Тому неожиданно вспомнилась сказка о мангусте Рикки-Тикки-Тави, Он вспомнил, разумеется, не мангуста, а семью уничтоженных змеей, которых в детстве очень жалел, Том бы обязательно помог змеям расправиться с маглами. — Не надо, пожалуйста. Я не хочу. Зеленые глаза смотрели умоляюще, в них блестели слезы. Стабс очень удачно сидел на коленях Тома, так чтобы было видно его осунувшееся лицо с острыми скулами. Впрочем, Том бы не заскучал, если бы Стабс сидел и к нему спиной, особенно если учесть, что его пленник не мог сидеть спокойно и постоянно дергался. Но сейчас Том желал видеть лицо пленника и ощущать в полной степени победу над бывшим соперником, не раз прежде доводившим его до бешенства своей наглостью, язвительностью да и недосягаемостью тоже. Из-за Стабса Тому не раз приходилось осквернять ванную старост и пачкать семенем простыни его постели в спальне слизеринцев. Заноза-магл, казалось, везде его преследовал. Даже во снах не было от него спасения. И вот теперь Том наконец-то поймал того, кто много лет безнаказанно сводил его с ума. — Том, отпусти меня, пожалуйста, — начал просить Билли, сложив для надежности две ладони вместе, словно бы обращаясь к грозному божеству, пытаясь вызвать его жалость, будто бы это могло ему помочь. — Я уеду, честное слово уеду в другую страну. Ты никогда меня больше не увидишь, не услышишь обо мне больше. Я не доставлю тебе проблем, клянусь. Билли говорил быстро, опасаясь что его перебьют, не позволят ему закончить, в порыве чувств он даже схватил Тома за плечи, надеясь разжалобить победителя. Губы его дрожали, лицо приобрело страдальческое выражение, в заплаканных глазах светилась надежда. — Билли-Билли, птичка моя, — насмешливо протянул Том, изучая соски пленника, щупая их, крутя, несильно, так, чтобы не причинять боли. Однако Стабс все равно жмурился — ему были невыносимы одни лишь прикосновения Тома. — Посуди сам, ты слишком много обо мне знаешь, я был бы глупцом, если бы отпустил тебя на свободу. Да и тебе будет безопаснее всего находиться именно со мной, когда я приду к власти, — рассуждал Том, продолжая играться с телом пленника, изучая и лаская его. — Я добьюсь того, чего не смог добиться Гриндевальд, — говорил Том, полностью уверенный в своих словах. — Магловский мир падет, умрет много маглов, а уцелевшие станут рабами волшебников. Со мной ты будешь в безопасности, мои слуги не посмеют тебя тронуть. Только я буду решать твою судьбу. Я могу превратить твою жизнь в ад, но я также могу обеспечить тебе хорошие для раба условия: я не против, чтобы ты продолжал развиваться и буду покупать тебе книги, я и сладости могу тебе покупать. Если не ошибаюсь, ты всегда любил шоколад. От тебя только требуется быть послушным. Это не так трудно, Билли, тем более хорошему рабу полагается быть послушным. — Нет, — Билли яростно замотал головой. — Нет, — крикнул он. Стабс несколько минут бился в руках Тома, а затем затих, прекратил наконец сопротивляться. Сидел, насупившись, сжав губы в тонкую линию, хмурил брови и, казалось, сосредоточенно обдумывал что-то. Вряд ли его впечатлила речь нового хозяина. Скорее всего, он просто устал. Плечи его были расправлены, подбородок вздернут, во всем теле чувствовалась напряжение. На верхней губе виднелась свежая язвочка. Билли, когда нервничал, прикусывал губы, иногда до крови. Его следовало отучить от этой дурной привычки. — Сломленным, — сдавленным голосом поправил Билли, пристально глядя в глаза Тома измученным, полным боли взглядом. — Рабу полагается быть сломленным, — повторил он. — У древних римлян раб не считался человеком. instrumentum vocale. Благодаря волшебникам я понял, что смерть бывает иногда милосерднее жизни. — Пойдем в постель, — предложил Том, прервав Билли. Впрочем, вряд ли это было предложением, скорее приказом, хотя и относительно мягким, но приказом. Только вот слышать рассуждения о жизни, смерти и древних римлянах Том не мог, да и терпеть больше не мог — слишком активно Стабс двигал задницей не в состоянии посидеть спокойно хотя бы недолго. Организм Тома волновался и требовал решительных действий. Вдобавок у него имелось время на постельные утехи. — Расскажешь мне об обычаях древних римлян, но позже, — решил Том, поднявшись изо стола и подхватив Билли на руки. — Я не силен в магловской истории и с удовольствием тебя выслушаю. Но сейчас меня больше волнует другая деликатная проблема, с которой ты мне поможешь справиться. — Я ненавижу тебя, Реддл, — прошипел Билли, словно рассерженный кот, ну, или потревоженный змееныш, — сравнение со змеенышем Тому нравилось больше, все-таки его новый слуга умел говорить на парселтанге (об этом умении его следовало расспросить поподробнее, но позже). Вдобавок Тому в Хогвартсе подчинялся сам василиск, по праву считающийся в волшебном мире королем змей. И хозяин василиска легко бы мог сладить с любым змеенышем, пусть даже самым диким и несговорчивым. Билли Стабс точно не был покладистым змеенышем. — Я знаю, Билли, я знаю, — заверил пленника Том, игриво куснув его за мочку уха и с любопытством слушая громкие итальянские ругательства. *** Обнаженный Билли лежал на диване с широко раздвинутыми ногами, руки его, лишенные силы, были раскинуты в разные стороны. Он ощущал себя мучеником, которого приговорили к мучительной казни. Обнаженный Реддл буравил пленника взглядом и под действием этого взгляда Билли ощущал всю свою слабость и ничтожность. Гипнотический взгляд лишал подвижности его руки, прижимал невидимым грузом одну из них к спинке дивана, а другую заставлял безвольной плетью свисать к полу. Ублюдок даже не потрудился одурманить его. С затуманенным сознанием было бы легче поначалу принимать неизбежное, горечь бессилия и стыда пришла бы потом. Но Билли придется ощущать все с безжалостностью. Вряд ли ему будет больно физически. Реддл хорошо потрудился, растягивая его пальцами, но вот от душевной боли так просто избавиться не удастся. Билли нервно сглотнул, на пах Реддла он старался не смотреть, (да и на самого Реддла тоже) чтобы не видеть внушительное, готовое к бою орудие. Ну, или не орудие, прибор. Билли стиснул зубы, почувствовав прикосновение члена к коже между ягодицами. Реддл пристраивался. Проникновение и правда получилось безболезненным. Некоторое время Реддл стоял, наклонившись над Билли, склонив голову набок и молчаливо изучая выражение его лица, давая ему возможность привыкнуть к новым ощущениям. А затем он несильно толкнулся вперед и, устроившись на Билли, придавив его к дивану своим телом, принялся неторопливо двигаться. — Ты сводишь меня с ума, — Том до боли сжал запястья Билли, продолжая медленно двигать бедрами и проникая глубоко. Это было похоже не на торопливый секс или соитие, а скорее на опыт, где любая спешка могла только помешать и испортить нужные результаты, необходимые для дальнейших исследований. Том делал Билли своим, изучая каждый миллиметр его тела и наслаждаясь их принудительной близостью. — Я еще никого не хотел так сильно, как тебя. Да и не захочу уже, — признавался он, очерчивая пальцами контуры губ Билли, тихо постанывая и время от времени утыкаясь лицом ему в плечо, чтобы заглушить стоны. — Я хочу почувствовать тебя всего. Ты мое наваждение, моя слабость. Теперь я понимаю мою мать. — Ты ебанутый, — огрызнулся Билли, отворачивая лицо в сторону, к стене, покрытой дешевыми обоями. Если ему нельзя было перестать чувствовать, то следовало хотя бы не смотреть в надменное, прекрасное лицо, которое должно было принадлежать не простому смертному, а античному богу. Реддл был красив, пожалуй, даже очень красив: лицо его было словно выточенное из мрамора искуснейшим скульптором, а глаза напоминали два бездонных колодца, из которых виднелась тьма; время от времени естественный для человека темный цвет глаз дополнялся багряными вспышками, если, конечно, Билли не показалось, впрочем, скорее всего не ему показалось: с Реддлом с детства творилась какая-то чертовщина. А еще Реддл был слишком холодный для здорового человека и, вероятно, не из-за проблем с кровообращением. Реддл напоминал Билли мертвеца. Мертвецы тоже были холодными. Им не требовалось живое тепло, они свое уже отжили. Ни один человек в здравом уме не захочет спать с мертвецом. Билли, конечно, не был уверен, что он в здравом уме после всего пережитого. Но зато точно знал: он не хотел, чтобы Реддл его касался. Только вот Реддла, активно оставляющем на его теле свои мерзкие следы, желания пленника совсем не волновали. — Смотри мне в глаза, — потребовал Том, сжимая щеки Билли: он стал чаще дышать и быстрее двигать бедрами, находясь, похоже, уже на грани. — Отпусти, мне больно, — Билли, до этого относительно неподвижно лежавший под Томом, принялся активно шевелиться и попробовал укусить хозяина за палец, правда, это действие успеха не принесло. Зато принесло успех другое действие, когда Реддлу приспичило поцеловать своенравного слугу. Билли удалось цапнуть его за губу. Металлический привкус чужой крови на языке вызвал ощущение гадливости. Билли поспешно проглотил слюну, по-хорошему ему требовалось бы попить воды или выпить какой-нибудь другой напиток, чтобы избавиться от мерзкого привкуса. Еще следовало бы плюнуть Реддлу в лицо, но Билли устал, очень устал, он хотел, чтобы его оставили в покое, а не использовали против него магию. А взбешенный Реддл обязательно использует против него магию. Впрочем, Реддл и так был взбешен выходкой пленника. — Гаденыш, — прошипел он и ударил Билли по щеке, затем по другой. Кожу сразу же обожгло огнем. Билли тихо всхлипнул, стараясь дышать глубже и не позволить себе расплакаться. В горле у него стоял ком, а Реддл не только двигался в нем, но и, казалось, был готов влезть к нему под кожу, слиться с ним в единый, порочный организм. Билли не считал себя с Реддлом одним целым даже сейчас, когда Реддл его трахал и ласкал пальцами его член. Но взаимодействие гениталий еще не означает взаимодействие души. Билли ни за что не позволит этому гаду проникнуть еще и в душу. Или позволит? Что сказала бы Зара, если бы узнала, что он стал подстилкой Реддла? Начала бы она презирать его. Зара… А Зара тоже, между прочим, тоже ласкала его, дразнила прикосновениями. Зара мечтала заняться с ним сексом прямо в исповедальне. У Зары была очень красивая грудь: упругая, мягкая, подтянутая. Зара, Зара, Зара… Неожиданно Билли неосознанно прижал Тома к себе и сам стал двигаться ему навстречу. Ласки все-таки сделали свое дело. Билли больше не изображал из себя безучастное бревно. Он закрыл глаза, стараясь забыться, утонуть в новых приятных ощущениях. Стыд придет потом. Сейчас ему нужно забыться. Забыться… Билли не видел торжествующую улыбку Тома и поддавался его манипуляциям, отдаваясь на милость победителя. Все равно выхода у него не было, раз тело совершило предательство, а разум жаждал отдыха или хотя бы передышки — слишком тяжело ему пришлось два последние дня.

***

— Кто научил тебя говорить на парселтанге? — спросил Том, потягиваясь, он чувствовал себя довольно бодрым даже без привычной чашки крепкого черного кофе. Видимо, утренний секс обладал бодрящим эффектом. Его пленник лежал на боку, прижимая колени к животу и выглядел очень трогательным, беззащитным и милым. Наверное, у него никогда не пропадет желание тискать Билли. А еще пленник оказался неожиданно чувственным и страстным. Достаточно было лишь приласкать его и Стабс сам отдавался ему, прижимал его к себе и получал не меньшее, чем Том удовольствие от их близости. — Парс чего? — не сразу сообразил Билли, отвечая неохотно, голос его был тих, а глаза сосредоточенно смотрели в одну точку. Билли было плохо: не физически, Том старался быть с ним очень аккуратным, чтобы не вызвать повреждений, а вот морально Билли страдал. Том не старался облегчить его страдания. Стабс и сам в состоянии разобраться с тараканами в голове. Гораздо больше Тома интересовала способность Билли говорить на парселтанге. Том поначалу думал, что такой способностью могли обладать только волшебники. Особенные волшебники, потомки великого Салазара Слизерина. Но парселтангу и магла можно обучить. Впрочем, Билли Стабс был очень способным маглом. Даже способнее некоторых волшебников. Окажись он в Хогвартсе, попал бы скорее всего на Рейвенкло, не на Слизерин. Ну, и на Слизерин тоже мог попасть, амбиции у него были. Да и целеустремленность, наверное. — Ты говоришь со змеями, Билли, — Том провел ладонью по волосам Билли, аккуратно, можно даже сказать любовно, так игрок в квиддич мог касаться своей любимой метлы, следить за каждым ее прутиком. Тому тоже теперь следовало следить за состоянием Билли. Новый слуга был для него точно не жалким домовиком, скорее чем-то вроде дорогой, лелеемой вещи вроде кольца, унаследованного Томом обманным образом от дядюшки. — Не так, конечно, чисто, как прирожденный змееуст. Но неплохо, пожалуй, даже очень хорошо для магла. Быть может, тебе бы даже удалось поговорить с настоящей змеей. — Я и так говорил со змеей, — равнодушно заметил Билли. — С питомицей Зары. Только на парселтанге говорить трудно. Очень сложное произношение. Я могу писать на парселтанге простые предложения. — Тебе нужно поесть, — сказал Том, стараясь взять контроль над эмоциями и не поддаваться естественному любопытству. Ему не терпелось испытать новую игрушку. Посмотреть, что еще умеет его невольник. Может, даже устроить ему диктант. Но Билли Стабс был живым человеком. Ему требовалось еда. Тем более Том скоро уйдет на работу. Стабс, конечно, все это время, которое его хозяин проведет на работе, будет спать, усыпленный заклинанием и для надежности связанный, если действие заклинания закончится раньше времени. Том не мог оставить в квартире без контроля неуравновешенного слугу. Устранять последствия погрома вместо положенного ему отдыха он не планировал. — Я не хочу есть, — Билли вяло мотнул головой, продолжая смотреть в одну точку. — Боюсь, у тебя нет выбора, — Том взмахнул волшебной палочкой, приманивая тарелку яичницы с помидорами и тонким ломтиком ветчины со стола. — Будешь есть сам или через Империо попробуем? Можешь пока не одеваться, если хочешь, — добавил Том, сам-то он успел надеть нижнее белье белого цвета: трусы и нательную майку. Обнаженным Том чувствовал себя уязвимым. — Сам, — пробурчал Билли, кутаясь в одеяло. — Но ветчину я есть не буду, — заявил он. Том равнодушно пожал плечами. Ветчину он сам мог охотно съесть. Стабс был дураком, раз добровольно отказывался от самой вкусной части завтрака. Только вот пленник сам не ел. Есть самостоятельно у не получилось — слишком сильно дрожали руки, грозя опрокинуть содержимое тарелки на постель. — Хватит. Давай сюда, — решил Том, выхватывая из рук Билли тарелку и вилку. — Открывай рот. Открой рот сам или я применю Империо. Стабс повиновался, не имея другого выбора. Том испытывал странные ощущения, заботясь о другом человеке, пусть даже магле. Ощущения приятные. Оказывается, забота о ком-то тоже могла принести удовольствие. Правда, многое зависело от того, кому эта забота предназначалась. Том точно бы не стал заботится о врагах. А Дамблдора кормил бы только при условии, что старик обязательно подавится. Том даже помог бы ему подавиться. — Я чуть тебя не убил сегодня, Билли, — признался Том, хмуря брови, определенно, ему бы очень не хватало бы этого мальчишки. — Ты кричал во сне. — Жаль, что только чуть, — буркнул Билли, похоже, искренне жалея, что Том его не убил.