Magic of hearts

      Солнце яркое, ничем незамутненное, лучами теплыми об хрустальную гладь озера Рин преломляется, отражаясь на ней расплывчатым золотым диском. Рыбки разноцветные, привычно в пузыри прозрачные заключенные, лениво парят в воздухе, светом первозданным напитываются и вновь погружаются в прохладную воду. На замену им тут же другие взмывает вверх, нескончаемый ритуал продолжая. Черепаха около домика фея удобно пристроилась, выпрашивая у его хозяина вкусностей — получает. Не может сердобольный Сокджин отказать своей новой любимице в такой малости, хоть и ворчит на нее временами за то, что та спать ему по ночам не дает. Не дает ему спать и Намджун, с первыми звездами к нему на огонек заходящий.       Пользуется бывший ассасин добродушным настроением Чонгука и в человека, думая, что не видит тот, обращается, покидая сторожевой пост. Маг не возражает, прекрасно понимая его чувства. Этим двоим он, как бы показательно от них ни отмахивался, благодарен. Фее — за лечение и слова от сердца идущие, что первыми его к Тэхену подтолкнули, а ворону — просто за то, что был рядом, пускай и из-за заключенной между ними сделки. Противоречащая любой нормальности пара, несмотря ни на что, вопреки всему пережитому в прошлом, воссоединилась, показывая Чону воочию, что истинная любовь не умирает и его не умрет, а вот он сам… О том Чонгук думать не хочет, послушно склянку за склянкой выпивая под строгим надзором Сокджина, чтобы боль от магии темной в себе приглушить, момент прощания оттянуть с любимым лисенком, который ни на минуту его одного старается не оставлять. Ластится и поцелуев от него требует, отдавая принцу намного больше, чем кажется на первый взгляд.       Фей на то головой только покачивает, улыбаясь, и темные волосы Чонгука по-отечески ерошит, за него радуясь. Бывший тэнгу как никто счастья заслуживает, и как хорошо, что он его обрел наконец. Внял советам небезучастных к нему нелюдей, себе быть любимым позволил. Внял и Сокджин, но не кому-нибудь, а своему сердцу. Все на нем распахнул створки для Намджуна, ныряя в новый-старый омут с головой. Три часа всего прошло с их расставания, а он уже безумно с ним очередной встречи ждет, задумчиво зелье пахучее помешивая в котелке. Убеждается в его готовности и, погасив огонь палочкой, выходит на улицу, где сразу же за греющуюся на южном мосте троицу омег взглядом цепляется, намереваясь к ним присоединится, чтобы грядущий обряд обсудить. — Красиво тут у вас, да и Ханни Декалькомания очень понравилась. И чего все так этого места боятся? Не так страшен черт, как его малюют, — на подходах к парням доносится до фея голосом в воде ногами болтающего Кенсу. — Я тоже сразу же в замок и его окрестности влюбился. И Чонгук не черт! Он моя пара! — восклицает Тэхен, удобно расположившись на животе, пока Юнги по берегу озера туда-сюда рассаживает, камни полудрагоценные время от времени в воду закидывая. — Да я ж это образно, не дуйся, малой. Крылатое выражение. У Черныша вон вообще истинный суккуб, но мы с мужем разве против? Так, переживаем слегка. Его же из постели не выпустят… — каверзно посмеивается Су, за что мгновенно обрызганным сверху донизу Мином оказывается. — Беляш! И дня не прошло, а я уже тебя обратно в Эньян готов отправить, настолько ты меня бесишь, — возмущается Юнги, руки в бока уперев недовольно, — Я и так весь на нервах, а тут ты еще масла в огонь подливаешь. — Так и скажи, что обиделся за то, что мы твоего женишка выпнули в Ад, но так положено, Юн! До обряда вам нельзя видеться. И без того какие только было можно и нельзя традиции нарушили! — Чонина этот запрет вот вообще в свое время не останавливал, устал его кочергой от тебя отгонять! То за нами увяжется в поле, то в дом к нам проберется! — возмущается Мин, надувая губы, и на мостик друзей позади усаживается, — И не обиделся я. — Ну весело же было... — бубнит смущенно Кенсу, в воспоминания уносясь. — Чую, и этот раз исключением не станет, — пристроившись рядом с шумной компанией, хмыкает Сокджин, смотря на главного виновника сборища, — Твои зелья готовы, кстати. Можно и за тебя теперь браться. — Что-то мне уже не хочется… — мямлит Юнги, нервно одергивая сиреневые шаровары. — Ишь чего удумал! Не хочется ему! Тебя и спрашивать никто не будет. Сегодня же начинаем с земли, потом воздух, огонь и в конце вода, — произносит безапелляционно Кенсу, — Только… — тушуется несколько, — кто выступит в роли твоего отца мы определились, а вот папы… Тэхен младше тебя, а я с тобой одного возраста, поэтому мы не подходим. — Я, если что, могу, — фей предлагает. — Спасибо, Сокджин, правда, но не нужно. Ты мой друг, и я бы хотел, чтобы вы с Магнусом насладились праздником полно, — отвечает нэко, задумчиво на чистое без единого облачка небо синие глаза поднимая. — Но как же… — растерянно выдыхает блондин, ноги из воды вынимая, — Кто тогда проведет… — Все нормально, — обрывает его Юнги, — У меня есть кое-кто на примете. Он тоже мой друг, который в свое время мне очень помог. Надеюсь, он согласится. — И кто же этот твой загадочный друг? Не припомню, чтобы ты с кем-то, не считая меня и Чонгука, все эти годы общался, — подозрительно нэко оглядывает Джин с нехорошим на сердце предчувствием. — Наверное, я не имею права о нем рассказывать, но вы же все равно его на обряде увидите. Конечно, если он там появится. Так что… — озвучивает нерешительно Мин, — Как вы знаете, Декалькомания не обычный замок, у него разум есть. По-первости я удивлялся, как это он так все мои желания предугадывает, но встретив на крыше грустного парня, что не разумом оказался, а в прямом смысле сердцем нашего дома, я все понял. Дель — так мы его называем, да и он ничего против этого имени не имеет, не раскрывая свое настоящее, а оно у него есть, я уверен. Он очень хороший, добрый и понимающий, правда вредный временами до жути. Не говорит о себе, предпочитая оставаться безликим духом, что далеко не так. Дель живой, иногда непосредственный словно ребенок, иногда как закаленный прожитыми летами мудрец. По-неземному красивый, с глазами пронзительными, лазурными, души как открытую книгу читающими, золотистыми волосами, а его лицо… оно совершенно юношеское, но бесконечно печальное, и пахнет он розами. Снежными, если не ошибаюсь, точно такими же как на родине у Чонгука.       Сокджин, шумно сглотнув, обессиленно фиалковые глаза прикрывает, крыльями нервно подергивая. Проклятый ангел голову заморочил нуждающемуся в отеческой поддержке мальчишке. Как мог? Зачем ему это? Разве мало ему того, что он уже успел натворить? — Его настоящее имя — Ким Кибом, он бывший ангел, и я решительно против, чтобы он на обряде присутствовал, а тем более выступал на нем в качестве твоего папы. — Ч-что? — не понимает Юнги, следом градом вопросов посыпая встревоженного фея: — Откуда ты его знаешь? И почему бывший? Что он сделал такого? — Ки и мне когда-то приходился другом, причем лучшим, самым родным. А что сделал… — невесело Сокджин усмехается, — да много чего. Думаешь, его просто так заключили в замке и терновым ошейником наградили? — Я не понимаю… — растерянно омега ресницами длинными хлопает. Кенсу с Тэхеном благоразумно не встревают, готовясь выводы по окончании их разговора делать.       Фей, не желая, чтобы Юнги пошел по его стопам, недолго раздумывает, начинает, хотя и всем нутром противится затрагивать их с Делем общее прошлое, рассказывать. Все. Как познакомились друг с другом они, о чем мечтали, кого лечили и где побывали, но главное о его предательстве, Владыкой пленении, его с тем же истинности, убийстве оного и отказе им от него — от Сокджина, а еще о не вписывающейся в последнее помощи в возвращении ему крыльев и волшебной палочки. — Поэтому я и говорю тебе от идеи своей отказаться. Кибом твоего доверия не заслуживает, — подводит итог всему вышеозвученному мужчина. — И что? Мы же… Да он словно мое отражение! Я тоже Султана убил, это несмываемое клеймо мне до конца жизни носить, как и ошейник, только в моем случае сапфировый, — с ненавистью украшение на шее оттягивает Юнги, — Ты знаешь что такое насилие? Да, тебя лишили крыльев, и я очень тебе сочувствую, но нас с ним лишили свободы! Нас трахали и ломали, понимаешь? Не назвать то, чему мы подвергались нашими пленителями, по-другому. Грубо, до крови и слез, никаким мольбам не внимая. А еще... ты не думал, что он не просто так то первое письмо тебе написал? Может, его заставили? А второе? Дель же буквально тебя этим спас! Чонгук тебе крылья вернул, однако новую палочку тебе подарил именно Ки! — кивает на волшебный артефакт с подвеской из белых перьев в руках Джина, — Я более чем уверен, что он не от тебя отказался, а от своего прошлого, чтобы окончательно не сойти с ума. Ему больно, возможно, больнее чем нам всем вместе взятым, — зло утерев катящиеся по щекам кристаллики слез, всхлипывает, в объятиях Чимина сейчас очень нуждаясь, — Это не Дель предал, а его. Его семья от него отвернулась...       Тэхен вместе с ним солеными дорожками щеки веснушчатые окропляет, а Кенсу от услышанного сказать что не знает, подрагивая от переполняющей его боли за друга. Слышал уже, хоть и частично, историю Юнги, отчего, отнюдь, не легче ему с ней смириться. Сокджин, впервые посмотрев на поступки Кибома под другим углом, немо ртом воздух хватает, с трудом переваривая прозвучавшее. Осознает, комкая в пальцах блузу из серебряного шелка, что нэко в чем-то прав, но принять его такую правду так до конца и не может. Не после всех тех ядовитых фраз, что Дель ему безжалостно в лицо бросал вместо того, чтобы объясниться как должно. Он бы понял его, переживал бы, конечно, но так бы не мучился, не бился в глухую стену в бесплодных попытках вразумить ангела. — И чего ты молчишь, Джин? Правда глаза колет? Давай и меня тогда в изгои запишем, чем я лучше него? Я тоже убийца, попользованная игрушка, от меня грязью за лигу смердит от всего того, что со мной делал Султан, — взглядом холодным прошивает Юнги фея насквозь. — Не мели чепухи. Ты не грязный, никогда таким не был. Скажу больше, чище тебя еще поискать. Я искренне восхищаюсь твоей силой, но все же… Тебе не стоит настолько доверять Ки только потому что ваши судьбы похожи. Он, в отличие от тебя, с внутренними демонами не справился. В нем добро и зло смешалось в одно, он эти понятия не различает, отчего от него можно ожидать всякого, вплоть до ножа в спину, — сбросив с глаз морок, спокойно отвечает Сокджин. Не ради вразумления — Юнги, он уверен, все равно его не послушает, а потому что боится, что Дель уже в нем самом вновь корни пустит. Их дружба пережиток прошлого, к которому возвращаться ни в коем случае нельзя. Фей урок Деля успешно усвоил. — Одним кинжалом больше, одним меньше. Они мне уже как родные, — усмехается невесело Юнги, — В любом случае, это мой выбор, и я от него отступаться не собираюсь, как и от Чимина. И вообще... что вы все разнюнились? У меня свадьба как-никак, не будем о плохом, — пихает Тэхена в бок, чтобы он перестал плакать, затем и Кенсу приобнимает, показывая, что он в порядке, не о чем тут переживать, тем не их обманывая, а себя.       Сокджин, вымученно вздохнув, кивает. Он хотя бы попытался, а что уж там дальше… Будущее покажет. Не стоит настоящее омрачать. Надеется только, что это все ни ему, ни Юнги боком не выйдет. По крайне мере, их есть теперь кому защитить. Что сам он, что нэко отныне больше не одиноки. — Действительно, чего это мы? — первым в себя приходит Кенсу, привычную яркую улыбку натягивая на лицо, — Столько дел, столько дел. А ты, Черныш, можешь от меня пощады не ждать. Как я уже сказал, сегодня же ночью начинаем твои пытки. — А нельзя как-нибудь смягчить ритуалы? — представив, как будет обнаженным в поле лежать под зельями, без особой надежды интересуется Юнги, корча недовольную гримасу. — Чего ты трусишь? Это не так страшно, как кажется. Лично же через все то меня вместе с моим папой проводил, а я, надо сказать, очень был против, зато потом... Юнги, ты даже не можешь вообразить, как легко телу и душе становится после! Это сравни перерождения ощущается, ты будто без крыльев паришь над землей и ничто тебя более не тревожит! Все печали уходят, дух укрепляется, да и в течку... Ощущения просто крышесносные! — Да ну тебя. Не хочу знать, что у вас там с Нини происходило, — отмахивается Мин, подозрительно краснея. Уж он-то прекрасно помнит, с какой скоростью Чонин сорвался за Кенсу, когда тот по завершении обряда от него, как и положено традициями, убежал. Там и десятиминутная фора, данная течному омеге, чтобы он успел в полях затеряться, не помогла — желание его альфы к нему было слишком сильно. — О, много чего. Мы и в звериной форме… — Замолчи, Беляш, — заткнув другу рот ладонью, шикает на него Мин, опасаясь непредназначенных для ушей Тэхена подробностей. С Кенсу станется рассказать все красочно и со вкусом. — В з-звериной форме? — заикается кицунэ, зацепившись за испугавшую его деталь. До этого он, увязнув в мрачных думах о судьбах Юнги и Деля, в беседу омег не вслушивался. — Ты еще маленький, чтобы такое знать, — укоризненно зыркнув на Кенсу, отмахивается Юнги, — И вообще, это не про нас с тобой. Наши пары не оборотни и даже не альфы. — Не маленький я! — обиженно буркает лис, недовольно лупя хвостом по мосткам. — Не про Тэ — это да. У Чонгука физиология обычного человека. А вот у Чимина... Я слышал, что суккубы в демонической форме... — никак не успокоится белый нэко, проигрывая бровями. — Да заткнешься ты уже или нет! — подскочив на ноги, кричит Юнги, покрываясь красноречивыми пятнами. Тэхен впервые его таким покрасневшим видит. — Оу, так вы уже? — все поняв по реакции Мина, поддерживает веселье Сокджин, — И как оно? Хвост был? А язык у суккубов правда настолько длинен, как говорят? — Духи, помогите… — накрыв лицо руками, стонет Юнги под хохот друзей. — Так что там с ритуалами? Что от нас требуется? — приходит ему на помощь Тэхен, тем спасает его от нападок не знающей слова «приличие» парочки. — Ты совсем ничего не знаешь о традициях природных демонов, да? — сочувственно на него смотрит Кенсу. — Я среди людей жил. Я и обращаться-то только недавно научился, не говоря уж о том, что до последнего своего зверя не принимал, даже отказаться от него собирался, — понуро опустив голову, поясняет кицунэ. — Ужас какой! — эмоционально всплескивает руками белый нэко, сетуя на глупость мальчишки, — Да ты же этим чуть себя не убил! Что кицунэ, что нэко после отказа от своей сущности страшно мучаются и вскоре умирают. И подожди, среди людей? Бедный ребенок! Как же ты, наверное, натерпелся… — Есть такое, потому-то и хотел стать простым человеком, но благодаря Юнги и Чонгуку передумал! Их поддержка, весь в целом волшебный мир помогли мне осознать, что я такой, каким меня создала природа, прекрасен. Теперь я счастлив, — тепло улыбается юноша довольному его высказыванием Мину. — Юнги тот еще прохвост. Не хуже своего женишка умеет манипулировать. Очевидно, не зря они истинные. Заманил Тэ в Декалькоманию под предлогом, что здесь могут исполнить его сумасбродное желание, а сам все больше его к этому миру привязывал, — дополняет фей историю лиса. — И всем-то он помогает, — хмыкает Кенсу, укладывая голову на плечо друга, — В Эньяне его все любили и уважали, а сколько альф к нему сваталось... Жуть!       Юнги от упоминания своего прошлого весь напрягается, что сразу же почти лежащим на нем омегой чувствуется, а его взгляд, упав на чужие сжатые в тонкую полоску губы, становится виноватым, особенно когда он слышит последующее за этим: — Но не теперь. — Ошибаешься, — Кенсу не сдерживается, хотя и пообещал суккубу обо всем случившемся в Эньяне молчать. Друг имеет право, если не о судьбе брата, то о том, что он сейчас на родине не изгой, а герой, узнать, — Спустя пару дней после вашего с Чимином визита в нашу деревню члены местного совета заявились в твой дом, чтобы разузнать о причинах твоего возвращения поподробнее и... Письма они твои, в общем, нашли, ну и заподозрили, что тут что-то нечисто, а там и я не выдержал и вмешался. В итоге все закончилось тем, что нашего уже бывшего старейшину к стенке прижали и всю правду из него вытрясли, потом и вовсе изгнали. А тебя... тебя героем нарекли, вот. Прости, Черныш, я не мог больше терпеть такого к тебе отношения. — А Сону? — в первую очередь беспокоится о брате омега, нисколько не тронутый своим новым статусом в Эньяне. — Ну он… живет, как и жил. Совет решил, что он свое уже сполна получил, — врет Кенсу, не желая подставлять Чимина и страданий лишних Юнги доставлять. Принял и понял поступок суккуба, зная, что и сам и не на такое ради дочери и супруга пошел бы, оттого его поддержал.       Кицунэ в силу своего лисьей проницательности, усилившейся в разы с принятием себя, неладное что-то чувствует в ответе белого нэко, но, осознавая, что правда ничем хорошим для Юнги не обернется, смиренно молчит. — Значит, я теперь герой? — ироничный смешок издает Юнги, — Ну и ладно, мне на это плевать по большему счету, да и возвращаться в Эньян, как меня ни упрашивай, я все равно не намерен. Я ту страницу перевернул, о чем не жалею нисколько. Мне и в Декалькомании отлично. — Даже не собирался, — облегченно выдыхает Кенсу, благодаря духов, что Юнги ни о чем не догадался. — Блин, что-то мы никак к обсуждению ритуалов не подойдем, а уже так-то полдень! Тэ, поднимайся, пойдешь со мной искать подходящую для ритуала земли поляну и собирать цветы. Остальное объясню по дороге, — с места насиженного встает и, отряхнувшись, обращается к фею: — Сокджин, у тебя не найдется корзинки? — Найдется, — расправляя крылья, кивает мужчина. — А я? — растерянно булькает Юнги, смотря на фея, который, обсыпав их пыльцой, уже успел взлететь в воздух и направиться к своего домику за корзинкой. — А ты идешь в замок набираться сил. Покушай хорошо обязательно, ну и проверь заодно как там Чонин и Ханни, а то мало ли чего учудили. Утром, например, я вылавливал ее из пруда. Видите ли, с лебедями она захотела познакомиться поближе. И благо, что он оказался не глубоким! Но я-то этого не знал и оттого чуть не поседел! — Су, ты и так блондин, никто твоей седины и не заметил бы, — смеется нэко. — Айщ, ну ты и язва, — показывает ему Кенсу язык и, схватив Тэхена за руку, гордой походкой от бедра отправляется по суше за феем.

***

— А зачем нам столько разных цветов? Будем украшать замок? — спрашивает Тэхен у рядом идущего по лесной тропе Кенсу. — Не совсем. Это для первого ритуала. Видишь ли, нэко являются демонами, отвечающими за луга и поля. Иными словами, мы их оберегаем, не позволяем погибнуть, подпитываем их собой, а они, в свою очередь, весь наш народ. Каждый произрастающий на земле цветок для нас любим и священен, а еще мы их значение понимаем, — охотно поясняет омега и, заметив, что его спутник потянулся к синему бутону, торопится его остановить: — Нет, гентиану не срывай, у нее не очень хороший смысл, который для такого события не подходит. — Гентиана? У людей она называется горечавкой. И что же в ней такого плохого? — недоумевает кицунэ. — Люди вообще странные и некрасивые названия придумывают. Разве так с цветами можно? И нет, она не плохая, просто «любовь в печали» не для Юнги, так же, как и замкнутость со скрытностью — это второе ее значение. Ему, наоборот, нужно раскрепоститься, а то так и будет и себя, и Чимина мучить, — рассказывает нэко, чувствуя себя наставником для выросшего не там, где должно, лисенка, — А вот незабудка для Черныша очень кстати придется, — срезает несколько небесно-голубых головок, — Вечная, искренняя любовь, верность, преданность и доброта, что может быть важнее для пары? — Вау, ты и вправду все-все о цветах знаешь. Тебя очень интересно слушать, — неподдельно восхищается юноша, возбужденно повиливая хвостом, — А не подскажешь… ну я метку недавно поставил Чонгуку и… — Тюльпаны означают чувственную, взаимную любовь, — сразу же догадывается Су о чем хочет его спросить маленький друг, — В вашем случае, учитывая их оранжево-желтую расцветку, еще счастье. Но больше мне их третье значение нравится. По одной древней легенде они считаются символом перерождения, что значит, вы с Чонгуком и в следующей жизни непременно встретитесь. Вдобавок голубые розы на твоей руке с ними, как ни странно, отлично сочетаются. Трепетная любовь, уважение, забота. — Духи! — за щечки зардевшиеся хватается Тэхен ладошками, — Ты меня этим так осчастливил! А я сразу Гуки сказал, что мне ни альфа, ни пресловутая истинность не нужны, а он не верил! Решено! Нарву тюльпанов и для Юнги! Пусть тоже с Чимином из жизни в жизнь встречается! Я и местечко знаю, где они растут. А с розами и того легче, у нас в саду их огромное множество!       Кенсу с Тэхена добро посмеивается, трепля его рыжие, находящиеся в полном беспорядке кудри, и вместе с ним радуется. Он, выбрав Чонина, сам когда-то истинность отверг, о чем не жалеет. Разве что понести из-за этого долго не получалось, но, несмотря на долгие морозы, итог все равно теплый очень: нежданно-негаданно зачатая в первый день зимы Ханни. — А ромашки? — ножичком несколько этих цветков лис срезает, уверенный, что они не подойти Юнги просто не могут. — На меня насмотрелся? — улыбается бывший До, касаясь пальцами белоснежных лепестков на своей коже, — Простота, беззаботность, очищение и исцеление, ну и плодовитость, конечно же. Дядюшкой стать захотел поскорее? — Почему бы и нет? — бубнит смущенно кицунэ, невольно представляя друга с округлым животиком. — Думаю, они и без ромашки отлично справятся. Истинные пары редки и детей у них обычно рождается много. Не завидую я, короче, Чернышу, ну или завидую. Хочется еще парочку карапузов, — мечтательно тянет Кенсу, укладывая в корзинку принесенные Тэхеном цветки. — А это больно…? — тушуется Ким, отчаянно краснея, — Ну, рожать… — А как же, но оно того стоит, да и последние месяцы мы в звериной форме проводим, что существенно облегчает роды для менее приспособленного к этому мужского организма. И да, тебе родить лет так эдак до тридцати точно не светит. Взросление у природных демонов много медленнее, чем у людей, наступает. — Я и не собирался! — поспешно выпаливает юноша, уводя в сторону взгляд. — Ну-ну, — иронично посмеивается Су. — А Чонин? В смысле, что означают фиалки? — интересуется кицунэ, предпочтя перевести тему во избежание шуток дальнейших. Понял уже, что белый нэко никогда за словом в карман не полезет. — «Ты мое земное счастье». — Как это мило! — пищит от переполняющих его эмоций Тэхен. — Ну так, — не перестает улыбаться Кенсу, воспроизводя в голове день их с Чонином обряда, где после в поле под ним лежал, передавая ему значение его метки через поцелуй. — Я, наверное, тебе уже надоел всеми этими бесконечными вопросами, но... Не ответишь еще на парочку? — смущенно бубнит лис, — А кицунэ? Как я понял, мы за леса отвечаем, но что для нас священно? — Да брось, мне не в тягость, — отмахивается нэко, — А что священно... Ну это очевидно. Деревья, кустарники, да и цветы для вас тоже не пустой звук. — А тэнгу? — Вороны закрытый народ, мы мало что о них сказать можем, но одно я знаю наверняка: ими ценятся превыше всего минералы. Говаривают, что их гора, Роуэл, залежами драгоценных камней переполнена. Собственно именно они и стали когда-то причиной их почти полного уничтожения. Страшное было время, — передергивает плечами Кенсу, вспоминая хворью измученные лица тэнгу, их лишившиеся всего оперения крылья, что костлявым плащом волочились за ними, потерявшими всякое желание жить, чему виной мерзкие, жадные до богатств люди, не понимающие истинных ценностей. — Почти, но не совсем. Чонгук спас их ценой своих крыльев, свободы, но вместо благодарности получил лишь презрение. Семья за то, что он связался с Адом, от него отказалась, — зло бросает Тэхен, сжимая кулаки от бессилия что-либо изменить. — Так значит, он и есть тот самый изгнанный из Грондата принц? — неподдельно удивляется нэко, уронив корзинку в траву, — Духи, это же несправедливо! Неудивительно, что Черныш так его защищает, уважает, им дорожит. Любит, я бы даже сказал. И почему всегда достается светлейшим из нас? — риторический вопрос задает. — Не знаю, — сорвав одуванчик, понуро лис отвечает, опуская его в плетенку. — Ну ничего, может, оно и к лучшему. Останься Чонгук в своих горах, Юнги с ним было не встретиться и уже не ходить на своих двоих. Да и самому Чонгуку не узнать, что такое настоящая, в отличие от его, семья, которой и стал для него наш Черныш. Не будем грустить о минувшем, лучше из настоящего все нам полагающееся заберем. Теперь все точно хорошо будет.       Тэхен кивает согласно, улыбкой, такой же, как и он сам, солнечной, друга одаривая. Бредут по лесу, никуда не спеша, цветы душистые собирают и негромко переговариваются, последними деньками летними наслаждаются. Кенсу, зная множество интересных историй, не скупится ими поделиться с рыжим спутником. Учит его, наставляет, советы дает, иногда дельные, иной раз откровенно насмешливые, щеки чужие заставляющие полыхать. Поляну за поляной пересекают, которые все не теми и, по словам нэко, совершенно для Юнги неподходящими оказываются, несмотря на изобилие цветов. Бродя по нескончаемым тропкам, встречают разнообразных зверей, как и все окрестности Декалькомании, волшебных, имеющих чудесатые, непривычные для простых смертных расцветки, среди коих Тэхен замечает своих старых знакомцев — неоновых единорогов, что вышли ему навстречу его поприветствовать. Кицунэ им радуется, в ласке своих рук купает, вплетая в их гривы напару с Кенсу алые маки. Одна из лошадок даже одно колено перед лисенком склоняет, предлагая ему на себе прокатиться, и тот, сопровождаясь восхищенными охами нэко, не отказывается. — Тебе все в этом лесу благоволит! Впервые вижу, чтобы единорог кому-либо такую честь оказывал. Юнги мне ни в жизнь не поверит! — эмоционирует Кенсу, завороженно смотря на седлающего благородное животное Тэхена. — Давай тоже, так будет быстрее. Вечер близится, — приняв удобное положение, подает другу юноша руку, помогая на крапчатую спину лошадки взобраться.       Кенсу пищит то ли радостно, то ли испуганно, стоило единорогу с места тронуться. Визжит, когда он, соревнуясь с ветром, скорость приличную набирает, чувствуя, как потоки воздуха по лицу бьют, а чуть пообвыкнув, смеется. Тэхен счастливо улыбается. О таком в сказках пишут, а у них она Природой-Матерью в реальности воплощается. Любит она детей своих истинных, никогда не обидит, чего ранее кицунэ не понимал, но все равно к ней по наитию доброго сердца тянулся, ее губящих презирал. И именно все та же его все эти годы поддерживала, лечила, не позволяла от себя отказаться, а потом на тропу судьбоносную привела и с Юнги столкнула, зная, что они друг друга поймут. — Какая красота! — узрев тюльпановое поле из рассказа Тэхена, восклицает Кенсу, спешиваясь следом за ним, — Я словно на страницы какой-то книги попал. Но знаешь, не я ее главный герой, а ты. Я ведь не ошибусь, если скажу, что это твое место? — Наше с Гуки, — вдохнув цветочный аромат, мечтательно тянет омега, уносясь в момент их с принцем близости. — Ой, ну все с вами понятно, — поняв все по его лицу, смеется Кенсу, поглаживая единорога, — Залюбили тебя здесь, как и ты своего мага, впрочем, — лукаво улыбается, глядя на собирающего в корзинку тюльпаны мальчонку. — Су! — А что я? Я ничего, — пожимает плечами нэко и, повторно оглядев окрестности, удрученно вздыхает: — Хорошо здесь, свободно, но, как ты и сказал, эта поляна принадлежит вам с Чонгуком. Она не для Юнги. Что-то я уже начинаю переживать, что не управимся мы с тобой с поисками до ночи. Что ж так сложно-то... По-любому все дело во вредности Черныша. — А какая она должна быть? Я, если честно, ума не приложу что мы ищем. Все тебе не так и не то, — возмущается лис. — Этого не объяснить. Ты должен почувствовать, что так или иначе произойдет, когда мы ее отыщем, тогда и вопросы все отпадут. Юнги у нас особенный, ему соответствующее место полагается, — рассказывает нэко, наполняя лежащие в корзинке цветы своей демонической энергией, чтобы они не завяли, — Ты знал, что он один из немногих омег, кто смог пробудить в себе двух зверей? Я вот только в большого белого кота могу обращаться, а этот чудила в пантеру! И женишок-то ему под стать. Сошлись, блин, темпераментами. — Знаю, — кивает Тэхен, — Чонгук объяснял мне, что это из-за его силы духа. — Да, у Юнги этого не отнять. Он боец. Всех умел за пояс заткнуть, без особого труда большинство альф Эньяна на лопатки укладывал. — Верю. А в кого твой муж превращается? — Нини у меня снежный барс, — горделиво отвечает Кенсу, — Ух, ты бы видел какой он красавец. Как увижу его, от восторга пищу, всего тискаю. Он еще к зиме пушистым-пушистым становится. Мы с Ханни обожаем на нем кататься. — Здорово. А я вот недавно лисью форму принимать научился. Это так приятно, словно не только с лисом — со всей природой в единое целое сливаешься. Мне очень этого не хватало. Жаль, что я самостоятельно до этой истины не дошел, — делится кицунэ, задумчиво играясь с гривой единорога. — Будет тебе, опять ты о грустном. Не надо, Тэ. Все к нам в нужное время приходит. Счастье, любовь, мудрость, — по-отечески треплет его по голове нэко, — Впрочем, до последнего тебе еще далеко, — не удерживается напоследок от шутки, за что тычок в бок получает. — Кажется, я понял почему Юнги называет тебя противным, — буркает лис недовольно, дуя губы. — А то, — вздергивает нос Кенсу, нисколько не обидевшись на его замечание, — У лучшего ведь учился. Юн, он, знаешь, похлеще всех нас вместе взятых будет, в связи с чем не могу не посочувствовать его демонюге. Уверен, наш друг и в Аду порядки свои наведет, да что там... Владыку с трона подвинет! — Сдался ему этот трон, — отмахивается юноша, — А вот про свои порядки это ты в точку.       Минуты, часы в ключе подобном проходят. Единорог никуда, к их радости, не торопится, с ними до победного остается, через бесконечные ручья и пеньки перемахивая, продолжает окрестности им показывать и даже лично в корзинку последний цветок — лазурную пассифлору, кладет. Прекрасно знающий ее свойства Кенсу злодейским смехом смеется, но причин своего веселья внезапного не озвучивает, говоря, что эта карта вскроется ночью, а завидев окруженную цепью синих озер, изобилующую аметистовыми фрезиями поляну, едва на скаку с лошадки не спрыгивает, крича: — Это оно, это оно! — И правда. Это самое настоящее чудо! — ступив на землю, восхищается Тэхен, хвостом воодушевленно виляя. Смотрит на представшие его взору цветы, однако видит не их, а метку на шее Чимина. Затем на воды бездонные, цвет глаз Юнги в себе заключившие, взгляд переводит и понимает, что совершеннее места для их свободолюбивой пантеры не существует.

***

      Юнги как на иголках в своих покоях сидит в ожидании друзей возвращения, теребя в руках белую рубашку, лично расшитую для него Кенсу их народа синими письменами. Не решается пока в нее облачаться, подспудно надеясь избежать смущающего ритуала. Рядом на мягких подушках посапывает уставшая от новых впечатлений и украшениями из его шкатулки обвешанная Ханни. По ковру наряды шёлковые разбросаны после многочисленных примерок шебутного ребенка, впервые такую роскошь увидевшего. Вот бы и Мину так же сладко, как малышка, в них слюнки пускать, а не вот это вот все! Чонгук на его постели, руки расслабленно за голову закинув, лежит, с его метаний посмеиваясь, чем обстановку, и без того нервную, накаляет. — Если ты сейчас же не перестанешь, я тебя придушу, — с заметной угрозой в голосе предупреждает омега. — Как страшно, котенок, — перевернувшись на живот, фыркает маг, ногами в воздухе болтая. Как мальчишка, ей духи. И кто тут еще из них старше? Очевидно, что Ханни… — Переодевайся давай лучше, Кенсу с Тэ уже на подходах. — Черт, черт, черт. Я боюсь! А вдруг духи меня не благословят? — подскакивает на ноги нэко, не зная взяться за что. Может, успокоительного зелья попросить у Сокджина? Нет, нельзя, а иначе отвар, специально приготовленный для сегодняшней ночи, не подействует так, как должно. — Ну и сдались они тогда тебе. Ты и без них прекрасно справляешься. Счастье только от нас самих зависит, что, кстати, говорил мне именно ты. Никто, кроме тебя, не имеет права решать за тебя, а ты, смею напомнить, уже все решил, — спокойно наставляет Чонгук, одаривая Юнги снисходительным взглядом. Смешной. Как всем подзатыльники отвешивать, помогать, так он первый, а как о себе позаботиться пятками сверкает только в путь. — Ты прав, но я… Это сложно. Не могу объяснить, — бубнит омега и, обессилено упав лицом в простыни, тихонько поскуливает, чувствуя невесомые касания вдоль позвоночника, тем успокаивается. — Юнги, ты как никто достоин. Хватит уже считать себя грязным. Это далеко не так. И винить тебе себя тоже не в чем. Твоим родителям оное бы не понравилось. Они тебя никогда, слышишь, никогда не винили, а напротив, тебя очень сильно любили и любить продолжают, молчаливо поддерживают. И не со стороны, а прямо здесь, в твоем сердце. И я тебя поддерживаю, котенок, — мягко Чонгук звучит, поглаживая омегу по спине, — Каким бы козлом Чимин ни казался, он тобой дорожит. Он столько лет держался, однако так и не сорвался, терпеливо ждал, уважая тебя как своего истинного, но больше — как просто Мин Юнги. Язвительного, языкастого, сильного, красивого, доброго… И вообще, хватит вытягивать из меня комплименты, засранец, — ощутимо шлепает его по заднице, — Встал быстро и переоделся. — Ауч, — подпрыгнув, взвизгивает Юнги, благо, что крепко ребенок спит и никак на его вопли не реагирует, — И это я-то засранец? Ну ты и гад, Гука! Вот возьму и переоденусь! — стащив с себя шаровары, отпинывает их ногой в сторону и тянется снять тунику, но, заметив насмешливый взгляд мага, стопорится: — Отвернись.       Чонгук, фыркнув, послушно приказ выполняет, думая, что уж кого-кого, а лучшего друга он за объект желания точно не воспринимает. Его больше кожа веснушчатая, что от одного только томного на ушко шёпота краснеет, привлекает. — Чувствую себя голым, — облачившись в ритуальную рубашку, смущенно переминается с ноги на ноги Юнги, одергивая ее подол в попытке свои молочные бедра прикрыть. — Чимин бы оценил, — оглядев его, маг смеется, за что сразу же получает от него по лицу подвернувшейся под руку подушкой. — Да что вы все с ним заладили? Его здесь даже нет! — Ну… — Что? Где? — заподозрив неладное, крутится юлой вокруг своей оси омега, нервно поводя ушами. — Я пошутил, — не пошутил. Чонгук прекрасно знает, что суккуб, сейчас ментально присутствующий в покоях нэко, никогда от удовольствия понаблюдать за Юнги не откажется. Чон демона благодаря своей схожей с ним с его по цвету силе чувствует, о чем предпочитает умолчать, довольствуясь тем, что окатил наглого вторженца ледяной водой из чащи, в которую тот все это время за происходящим, будучи в Подземном мире, подглядывал, и мысленно с него, теперь смешно отфыркивающегося, посмеивается. Поделом. — Нравится надо мной издеваться? — недобро прищуривается Мин. — Учился у лучшего, — подмигивает Чонгук, памятуя о всех тех каверзах, что этот вредный кот ему устраивал. — Именно что у лучшего, — указательный палец Юнги поднимает, — Однако до меня тебе все еще как до луны и обратно. — Ну что ж, лучший, песенка твоя спета. Прошу на выход, — усмехнувшись с его самодовольного вида, встает маг с постели и демонстративно перед ним кланяется, указывая на дверь, коя уже в следующую секунду распахивается, являя их взору чем-то перевозбужденных омег. — Юнги! Мы такую тебе поляну отыскали! — влетев в покои, радостно в ладоши хлопает Тэхен, не замечая подкрадывающегося к нему Чонгука. — Попался, — поймав лисенка в объятия, шепчет в его уста тот. — О духи… — вздыхает Мин, глядя на мычащего в губы Чона Тэхена. — Эй! Другим завидно, между прочим. И сейчас вот вообще не до этого! — возмущается Кенсу, вырывая кицунэ из цепких рук черного мага, затем и Юнги сгребает в охапку. — Чонгук, присмотри за Ханни в мое отсутствие. — Я тебе нянька что ли? — негодует мужчина, недовольный скорым расставанием с лисом, — У тебя так-то супруг есть, который вместо того, чтобы следить за дочерью, целый день спаринговался с Магнусом. — Не нянька, но гостеприимный хозяин. Соответствуй, — звучит в ответ безапелляционное от волочащего за собой Юнги Кенсу.       Чуть задержавшийся в покоях Тэхен, с возмущенного лица мужчины хихикает. Не привык еще к новому Чонгуку, вернее прежнему. Чонгук всегда таким, несмотря ни на что, оставался, есть и останется, пускай хоть сколько за масками прячется. Он им отныне не верит, в подтверждение чего поцелуй ему в щетинистую щеку дарит: — Не вредничай. Люблю тебя, мой принц, — шепчет на ухо и друзей догонять убегает. — Юнги, это я себя обнаженным чувствую. Перед ним... — с улыбкой на устах тэнгу в пустоту выдыхает, опускаясь на подушки рядом со все так же сладко спящей Ханни.

***

      Оказавшись в саду, Юнги в землю врастает, упираясь пятками в вымощенную камнем дорожку. Ему так сейчас страшно и вместе с тем за свое поведение перед друзьями очень стыдно. — Что на этот раз? Мы так ничего не успеем, — окидывает Мина недовольным взглядом белый нэко, продолжая его тянуть к воротам замка, но тот, намертво, кажется, решив здесь сравни окружающим их розам прорасти, с места не двигается. — Дай мне минутку, — он умоляет. — Никаких. Иначе ты передумаешь. У тебя был целый день, чтобы с духом собраться, больше медлить нельзя. Не можешь ты, сможем мы. И вообще, где мой бесстрашный Черныш? Что за трусишку я перед собой наблюдаю? — говорит Кенсу, его дрожащую на вечернем холоде фигурку приобнимая. Только далеко не от него Юнги дрожит — от все того же страха и пресловутых переживаний. — Юнги, ну правда, мы так для тебя старались. И не только мы! Нам в поисках сегодня неоновый единорог помогал, представляешь? Он же нас на ту поляну и привел. Тебе она понравится, обещаю, — притыкается к черному нэко Тэхен с другой стороны. — Единорог? — выпучив в шоке глаза, Мин переспрашивает. — Вот именно. А это знаешь что значит? — загадочно улыбается Су, — Природа тебя в твоем выборе поддерживает. Она тебя не отвергла, Черныш. Так что оборачивайся и беги за нами. Сокджин нас уже на месте ждет со всем полагающимся для ритуала, — поясняет и, не намеренный слушать чужие возражения, теряет человеческие черты.       Кицунэ, последовав примеру перекинувшего в пушистого белого кота Кенсу, принимает облик огненно-рыжего лиса, но а Юнги... У Юнги выбора нет, поэтому он, обреченно вздохнув, сдергивает со своей шеи ненавистный ошейник и, оставшись беззащитным перед наложенным на него духами наказанием, без своей на то ли воли превращается в гигантскую пантеру. Горделиво возвышаясь над крошечными по сравнению с ним друзьями, перенимает игривость своей истинной сущности, с озорными в неоновых глазах искорками на них смотрит, и, взяв в зубы проклятый сапфир, срывается из замка прочь. — Вот ведь пройдоха, нас-то подожди. У нас, в отличие от тебя, лапы короткие, — передает ему мысленно Кенсу, — Все равно ни в жизнь не догадаешься, где поляна находится.       Юнги, чуть притормозив, фыркает, теперь лапу в лапу с ним и лисом ступает, сетуя на их медлительность. Он, находясь в ипостаси пантеры, прирожденный хищник, скорость любит, а это что? Прогулка ленивая.       Когда друзья к кромке леса подходят, к ним присоединяется снежный барс, в котором Тэхен по запаху смородины узнает Чонина. Да и без него бы узнал, видя, как тот холку Кенсу языком шершавым вылизывает, показывая, как сильно соскучился. Юнги, наблюдая за их нежностями, снова фырчит, за что Тэхен его за хвост игриво кусает. — Точно Кусачка. Бедный Чонгук. Впрочем, ему временами полезно. — Тебе тоже, — в своей голове произносит кицунэ. То, что его услышат все три зверя, он, думая, что не умеет так же, как они, мысленно друг с другом переговариваться, не ожидал, отчего летит под их смешками в овраг кубарем. — Недоразумение, — Мин беззлобно гогочет. — Да уж, природная грация лисов явно не про него, — поддерживает веселье Кенсу, запрыгивая на спину Чонина.       Тэхен, обиженно на них зыркнув, от налипшего на рыжую шерстку сора отряхивается и, забавно чихнув от попавшей на нос еловой иголки, дальше идет, демонстративно повиливая пышным, больше, чем он сам хвостом. — Не припомню, чтобы альфам можно было присутствовать на ритуале омеги, — вместе с тем на чету Ким таинственно светящиеся в темноте глаза озадаченный Юнги скашивает. — Я и не буду. Всего лишь провожу вас, ну и прослежу, чтобы ты никуда не удрал. Мелким-то по скорости с тобой не тягаться, а вот мне... — договорить Чонин, почувствовав на своем ухе маленькие зубки Кенсу, не успевает, — Су-я, — несерьезно рыкает на разбаловавшегося супруга.       Черный нэко, предпочтя оставить привычные колкости при себе, оставляет друзей позади. Завидует в тайне им, мечтая, чтобы и Чимин сейчас с ним рядом был, что, к его сожалению, невозможно, нельзя и так дальше, о чем ему «любезно», раз так сто, напоминал бескомпромиссный Кенсу. Мысленно поворчав на друга, Юнги нагоняет Тэхена и ласково бодает его мордой в лоб, чтобы перестал дуться. — Не подлизывайся, — тот от него уворачивается, да тщетно. Мягкое сердце лисенка уже успело от мурчания пантеры растаять. — Ты же знаешь, что я шучу, не умею по-другому. Особенно сейчас, когда так сильно волнуюсь, — опустив ошейник в траву, игриво лижет его за ушком Юнги, — Твой облик, кстати, очень красивый, я бы даже сказал, уникальный. Никогда не встречал у кицунэ настолько яркого окраса. — Чонгук так же говорит, постоянно обратиться меня просит, чтобы потискать, — хмыкает Тэхен и, желая хотя бы ненадолго избавить омегу от его ненавистной ноши, в свои зубы сапфир берет. — О, Гука это дело любит. До появления в Декалькомании тебя он меня о том же просил. Успокаивается так, наверное, ну или просто перед нами слаб, мы же такие очаровашки, как не поддаться? Я его ласке долго противился, ведь даже в образе кота прикосновений боялся, что уж говорить о человеческом облике… Однако со временем я смог оттаять, позволил ему себя гладить, вычесывать, а когда повстречал тебя... В общем, я и сам не понял, как сразу к тебе в руки пошел. Думал, что это все из-за того, что ты такой же, как я, омега, но ошибся. Ты это просто ты — Тэхен, который принес в наш замок свет. Нам с Гукой его так не хватало. Оба бродили во тьме, а благодаря тебе перестали. Спасибо тебе за это, лисенок.       Тэхен, растрогавшись словами Юнги, об его бок гладкий ластится. Он, только что получивший очередное подтверждение, что дорог им, ими любим, что и сам помогает, отныне не одинок, счастлив. — Моя к вам благодарность, поверь мне, не меньше. Мы все друг друга спасали, будем и в дальнейшем, — урчит кицунэ, тем и нэко, и себе нерушимое обещание дает. — Обязательно, — отвечает Юнги, ощущая в области сердца болезненный укол напоминающей о том, что оное вскоре перечеркнется, совести. Так не лучше ли развеять грезы лисенка прямо сейчас? Имеет ли нэко право об этом молчать? А сказать? Больно в любом случае будет. «Потом», — пытается он себя успокоить, но помогает — едва ли.       Друзья дальше лапами молчаливо перебирают, а там их и Кенсу с Чонином настигают. Мордами и хвостами из стороны в сторону машут, сгоняя с усов светлячков изумрудных, а тем — все равно. Возвращаются сразу, дразня разномастный зверинец, так от неподходящих священному событию дум отвлекают. На обсидиановом полотне все ярче разгораются звезды — зрелище долгожданное и они предвкушают. Выбралось потерявшееся в себе дитя луны наконец на свободу, наравне с ней засияло на бренной земле, опостылевшую темную накидку откидывая, за которой улыбки его не видать было. Лишь молитвы во спасение из-под нее от Юнги его лучистые братья слышали, когда он, сидя на крыше дворца Султана, лил бесконечные слезы, что на куски душу рвали, но не его пленителя бессердечного, что посмел самое чистое, доброе запятнать своей грязью. Однако та на нэко не задерживалась, сколько его не марай, он, сам того не ведая, ее тут же смахивал. Демон природный напрасно считал и считает себя опороченным, недостойным счастья. Его штопанная-перештопанная душа не раз по швам расходилась, но, поддерживаемая светлым, искренним сердцем, не распалась, трепетно оберегала его, а оно в ответ от засухи изнывающую пустыню превратило в необъятное море, в коем не тонуть — плыть под синими парусами на корабле гордом. — Вот она! Тебе нравится, Юнги? Ну скажи, что нравится, — обратившись человеком, тараторит Тэхен, отбрасывая в траву сапфировый ошейник.       Нравится — не то слово, чтобы весь восторг Юнги отобразить при виде раскинувшейся перед ним красоты. Завороженно на аметистовые цветы смотрит, аромат их насыщенный, в легких оседающий моментально, усиленный от озер влажностью, легкими всеми вдыхая. На каждой фрезии бабочки сумеречные, принимая их цвет, приютились, отчего их недвижимые крылья кажутся цветочными лепестками. — Юнги? — обеспокоившись его долгим молчанием, окликает кицунэ, тревожно воздух хвостом рассекая. — Похоже, Черныш и без всяких зелий в транс впасть успел, — хмыкает Кенсу, положив голову на плечо Чонина. — Место и вправду прекрасное, но пора бы уже начинать, — доносится со спины до них голосом вышедшего из леса фея, несущего в руках заветную корзинку, — Тэ, надень на него эту пакость, — тот на ошейник кивает.       Лис покорно требуемое исполняет, шею пантеры символом рабства позорного оплетая, за что сейчас себя ненавидит. Хотел бы не знать, не видеть совершенный сапфир никогда, но без него друг навечно в шкуре зверя застрянет. — Спасибо, — выдыхает Мин, украшение поправляя. Не за это, а за поляну, что друзья ему отыскали благодарит, что ими без лишних слов понимается. — Будь смелым, Черныш, — к нему альфа подходит, — Отпусти себя, остальное приложится. Мы с тобой, — в лоб прохладный его целует. — Топай уже, — пихает Чонина Юнги, с трудом застывшие кристаллики слез в уголках глаз сдерживая. — Язва, — смеется мужчина, спеша среди многовековых елей скрыться. — Ну-с, начнем, — в дрожащие руки Мина склянку Сокджин впихивает, — Это, чтобы ты не замерз, а это… — вторую показывает, — чтобы погрузить тебя в транс. И не смотри так, я лучший в зельях, все гладко пройдет. — Я знаю, — шумно вздохнув, откупоривает первый флакончик омега, а вот со следующим медлит, к губам не подносит. — Не заставляй нас в тебя его насильно вливать, — ощутимо плечо Юнги Кенсу сжимает. — Вот еще, — фыркает нэко и решительно выпивает перламутровую субстанцию, что, в отличие от предыдущей, холодом, а не теплом, внутри оседает, заставляя пошатнуться. — Так, не падаем. Вот, молодец. Дыши глубже, расслабься, — придержав его за талию, советует белый нэко, прекрасно знакомый с эффектом этого зелья.       Когда глаза Юнги полностью лишаются зрачка, Тэхен, не знающий чего ожидать от ритуала, пугается. Кенсу заверяет его, что все нормально, а Сокджин поясняет: — Он погружается в транс и не сможет с нами теперь говорить, зато слышать все будет. Я, если позволите, с вами останусь. У меня для него есть свой цветок. — Для необычного омеги и общество соответствующее, так что мы только за, — улыбается Су, — Но а пока ждем, — не уточняет чего, а Тэхен, опасаясь прервать ритуал, и не спрашивает.       Юнги не двигается, взглядом пустым вперед смотрит. Спустя несколько минут долгих в центр поляны плавной походкой идет, почти не приминая травы под ногами. Веки смежив, прямо на фрезии, что как потерянного родственника его принимают в объятия, ложится, заставляя сидевших на них бабочек взмыть вверх фиолетовым фейерверком. Раскинув в стороны руки, тело Матери-Природе вверяет, чтобы та его на истинный путь направила и оковы все с него сбросила. — Началось. Идем, — тянет за руку происходящим завороженного лиса Кенсу и, устроившись рядом с Юнги, прядки угольные с его лица ласково убирает, жестом прося Сокджина поднести корзинку. — Я первый, потом вы продолжите, — говорит и проявившимся на указательном пальце когтем рубашку на недвижимом омеге, обнажая его бледную кожу, посередине распарывает. По-неземному она в свете лунном сияет, холстом совершенным перед присутствующими представая, грех который пятнать, но друзья и не станут, лишь помогут ему впитать в себя силу земли.       Тэхен такому действию наставника удивляется, но смиренно молчит, за ним наблюдает и, растерянный спокойствием спутников, тесемки на вороте теребит нервно. — Преданнее и добрее друга, чем ты, у меня никогда не было, — получив на руки корзинку, без промедления Кенсу начинает, на правую сторону груди Юнги незабудку укладывая, — Твоя любовь точно такая же, искренняя, вечная. Познавший ее самым счастливым становится, но и ты, Юнги, не менее будешь счастливым. Никогда не забывай нами сегодня произнесенное, — в кожу втирает бутон, в кашицу его на ней превращая, — А это тебе от Чонина, чтобы ноги в пути крепко держали, не предавали, — с коленками острыми с помощью фиалки жест повторяет, — Это ведь именно ты тогда его поддержал в желании за меня бороться, говоря, что я его счастье, а счастье, как ты постоянно любишь твердить, сдавшихся не прощает. Не сдавайся и ты, — за следующим растением тянется, — Неподъемный же груз, что ты умудрялся все эти годы тащить на себе, тебе не нужен, поэтому со спины твоей его я сдуваю и заменяю на легкое, беззаботное, невесомое, — белую шапку с одуванчика резким выдохом на плечи худые смахивает, — И напоследок от меня, — ромашки по впалому животу рассыпает, — Дарую тебе очищение от плохих мыслей, болезненного прошлого, тебе противных касаний, вины незаслуженной. С корнем это все из тебя вырываю, а взамен крепким здоровьем и плодовитостью награждаю, ибо нет лекарства лучше, чем наши дети.       Корзинка переходит в треморе бьющиеся руки растроганно шмыгающего носом Тэхена, который переживает, что у него не получится так, как у Кенсу, легко подобрать нужные слова для Юнги. — Не волнуйся. Говори так, как сердце подсказывает, оно не соврет, — участливо похлопывает его по плечу Сокджин. — Юнги, — слегка приободрившись поддержкой фея, вступает несмело кицунэ, — Я не умею красиво говорить, но, пожалуйста, прими от меня этот цветок, — рядом с незабудкой в районе сердца тюльпан желтый пристраивает, — Пусть твоя жизнь такая же, как и он, солнечная, яркая, с любовью искренней будет. А вот это тебе от Чонгука, — вынув из плетенки голубую розу, на шею омеги ее опускает, — Ваша с ним дружба построена на заботе, уважении и понимании, и он бы хотел, чтобы и Чимин тебя не меньшим, помноженным на сотни, а то и на тысячи, одаривал. Котенок только самого лучшего достоин, узнаешь чьи слова?       Юнги, будучи бессильным из исцеляющего дурмана вынырнуть, недвижимым лежать остается. Как сквозь толщу воды голоса друзей слышит, но все равно уголком губ улыбается, не испытывая ни холода, ни смущения должного. Всем телом расслабленный, вместо этого силу природную, по венам быстрее крови струящуюся, чувствует. К истокам своего существа возвращается, где горя не знал и где первые шаги делал. Ничего его более, кажется, не тревожит, земля все печали хоронит, а в кожу впитавшиеся цветы словно внутри него прорастают, готовые все в них вложенные пожелания исполнить. — Сирень одиночество плохо переносит, а вернее никак, — продолжает ритуал Сокджин, — Постоянного внимания к себе, комплиментов и ласки требует. Вместе с тем она очень мудрая. В общем, вредное создание, прямо как мы с тобой. Но ты не расстраивайся, все это у тебя непременно будет, — щеки омеги нежно-фиолетовыми звездочками, предварительно от веточек отделенными, посыпает, — Просто слезы понапрасну не лей, спуску своему оболтусу не давай и каждый новый день с улыбкой встречай, ведь от нее твоя красота только ярче расцветать станет. Она, что не говори, а важна. — Забавное пожелание, мне нравится. Но спорим я тебя переплюну? — загадочно шепчет Кенсу под недоуменными взглядами кицунэ и фея. — Ну и? — вздергивает одну бровь Сокджин, накрывая остатками цветов свободные участки на теле Юнги.       Нэко, предпочтя словам действие, достает из-за пазухи лазурную пассифлору и прямо на пахе друга ее осторожно располагает, не создавая контакта особенно чувствительной в этом месте кожи со своей рукой — право его здесь касаться имеет только его будущий супруг. — Прости, Черныш, но я соврал. Приберег сладенькое на потом, так сказать. Редкие, знаешь ли, цветочки, отыскать их не просто, но мне повезло, хотя это скорее тебе… Суккубы ненасытностью славятся, и я так подумал, а что если уравнять ваши темпераменты?       Скинул бы с себя мощнейший афродизиак, если бы мог, Юнги, но он, незримо связанный по рукам и ногам ритуала разгаром, не может. Всю ночь ему пребывать на границе яви и сна, пока земля его поутру не отпустит. Ощущает, как ядом в него вливается вожделение, картинки не целомудренные далеко в зельем затуманенный разум подкидывая, однако отторжения, вопреки всему, не вызывает — идеально поверх озвученного друзьями ложится, его желания потаенные наружу вытягивая. — Ох, Су, Юнги тебя завтра точно за это прибьет, — неловко посмеивается Тэхен. — Или поблагодарит, но я бы проверять не советовал, — Сокджин подытоживает.