Magic of hearts

      Тэхен в лучах солнца вечернего у кромки леса с полной в руках корзинкой трав для Сокджина стоит. Вернуться к труду давнему, но незабытому ему в удовольствие. Целый день по тропкам лесным бродить может, усталости и голода не ведая. Дом родной для кицунэ чаща волшебная, на раз думы его тягостные отметающая, только вот нечего тут уже отметать, ведь он, дружбы узы крепкие заимевший, любовь всепоглощающую познавший и в ней продолжающий купаться, счастлив безмерно. Смотрит сейчас на то, как Юнги, отдавшись стихии воздуха, в полном одиночестве на холме медитирует, неосознанно в пальцах тонких прокручивая шар снежный, без которого дальнейшую часть ритуала проходить наотрез отказался, желая, чтобы хоть так супруг его будущий с ним поприсутствовал рядом, и улыбается. После ритуала земли Мин долго чихвостил Кенсу за подкинутую, по его мнению, подлянку в виде лазурного цветка пассифлоры, но, будучи всем на поляне за добрые слова благодарным, так же быстро и отошел. Не мечтал он, не надеялся даже как положено провести подготовку к обряду, да что там, и об обряде-то совершенно не думал, не веря в свой счастливый конец, за что от Чонгука по лбу щелчок получил, чтобы перестал по пустякам загоняться. Тэхен, вспоминая то утро, посмеивается. До того Юнги растерянным и смешным, но неизменно прекрасным, от прошлого мрачного частично очистившимся выглядел. Кицунэ ему по-доброму завидует, так же когда-нибудь хочет. Интересно, какие бы друзья для него цветы подобрали? О месте же он наперед знает, другое, кроме небезызвестного тюльпанового поля, не подойдет. — Ты такими темпами дырку в моем коте прожжешь, — со спины к Тэхену подходит Чонгук, вздрогнуть его заставляя. И как он это делает только? У лиса и слух, и чутье усиленные, а мужчина все равно как из воздуха появляется постоянно. — Он уже не твой, Гуки. И хватит ко мне каждый раз подкрадываться, а то так и поседеть недолго, — укоризненно на мага лис смотрит. — По больному ведь бьешь. Не хочу этому самовлюбленному придурку Юнги отдавать, — цокает Чон, игнорируя вторую часть замечания, и, забрав в плен своих рук его талию, носом в макушку огненную утыкается. — Это не нам и никому больше, кроме самого Юнги, решать, а он, позволь тебе напомнить, уже все решил. И оу, величайший темный маг и использует подобные выражения? — посмеивается Тэхен, млея в его теплых объятиях. — Сомнительный комплимент, лисенок. И с чего ты взял, что этот статус может мне диктовать, какие выражения использовать? Я, знаешь ли, никогда примерным не был. К тому же, по отношению к Чимину лишь нелестные высказывания на язык и приходят. Причем не только мне, но и другим многим, в том числе и котенку, — неприязненно Чонгук морщится, вспоминая все выходки Пака. — Главное, что он его любит, защищает, о нем заботится, а остальное мне неважно, — развернувшись в руках мужчины, к напротив губам омега требовательно тянется, надеясь настроить его на что-то более позитивное. На себя. Чему не противятся, быстро перехватывают инициативу, клубничные половинки сминая. Ими Чонгуку никогда не насытиться, вечность желать их вкушать. Без напора, а мягко, как его веснушчатый мальчик любит, топя его в чуждой магу, но не принцу нежности. — Идем в замок. Кенсу не простит нам, если мы опоздаем на ужин, — говорит Чон, нехотя отстраняясь. — Хвостато-ушастые захватили Декалькоманию? — улыбается игриво Тэхен, выпавшую из его хвоста прядь за ухо заправляя. — В точку. Пустил на свою голову, называется, — шутит Чонгук и, приобняв омегу за плечи, телепортируется в изобилующий розами сад. — Ох, я, кажется, никогда к этому не привыкну, — чуть пошатнувшись от внезапного перемещения, жалуется кицунэ, прижимаясь к магу. — Прости, но так быстрее, — бережно придерживает его за талию мужчина и, забрав у него корзинку, в замок ведет, где их ожидает накрытый в обеденной зале стол и разношерстная компания всякого рода нелюдей, успевшая за короткое время стать обоим родной. — Явились, не запылились, — комментирует их опоздание Сокджин, недовольно на них взирая. — Эй! Я вообще-то за травами для тебя отлучался. Полную корзину набрал! — возмущается Тэхен, плюхаясь в бархатное кресло. — Ушел ты утром, а сейчас поздний вечер. И не говори мне, что тайком за Юнги не подсматривал, что так-то запрещено, — парирует фей, подкладывая Намджуну в тарелку самую аппетитно выглядящую ножку индейки. — Подсматривал, но только потому что о нем беспокоился! Он так волновался, когда один на холмы уходил! — эмоционально размахивает руками омега, едва не опрокидывая посуду.       Чонгук губ уголки приподнимает в улыбке, молчаливо накладывая себе овощное рагу, а то мало ли и ему перепадет от Сокджина? С него станется четырехсотлетнего мага аки мальчишку неразумного за опоздание отчитать. — Не спорьте — ешьте. Ничего плохого с Чернышом не случится. Ну разве что его демонюга не сдержится и все-таки наведается к нему, — вмешивается Кенсу, кормя с ложечки сидящую на его коленях дочь. — Папа, почему ты называешь козлика демонюгой? Он хороший, — дуется Ханни, решительно отодвигая от своего рта столовый прибор, — Я наелась! — О духи, и что она в нем только нашла? — возводит нэко глаза к потолку, — И в смысле наелась? Ты даже половины не съела, негодница. Хочешь вырасти такой же доходягой как Юнги? — Юнни красивый, — не соглашается ребенок, потянувшись за восточными сладостями, которые ей перед уходом омега упомянутый наготовил. — Ты так говоришь только потому что он все свои драгоценности тебе в полное пользование отдал, — отпив из кубка, подразнивает Чонин. — Не правда! Отец! — очаровательно дует губы Ханни, возмущенно рассекая воздух белоснежным хвостом, — Не издевайтесь над Юнни, он же обидится и больше не будет со мной играть! — Конечно, будет, Снежинка. И мы не издеваемся над ним, просто шутим. Ему это временами полезно, а то вечно смурной тучкой ходит, — успокаивает ее альфа. — А когда он придет? — мгновенно позабыв все обиды, спрашивает Ханни, — Я хочу скорее посмотреть на его свадьбу! — Завтра, — отвечает Кенсу, — Но свадьба будет чуть позже, сначала ему предстоит пройти оставшиеся два ритуала огня и воды, а иначе она не случится. Так положено, котенок. Когда-нибудь и ты через них проходить будешь, а мы с Юнги тебе поможем, все расскажем и покажем. Самой красивой омегой в Эньяне вырастишь, вот увидишь. — Красивее, чем ты? — неверяще карамельные глаза округляет ребенок. — Что значит красивее? Ты и сейчас у меня красавица.       Присутствующие с теплыми на лицах улыбками за сценой трогательной наблюдают, мечтая уже о собственных семьях, что не для всех из них в обстоятельств силу возможно. Сокджин не омега, не сможет понести от Намджуна, что, в сравнение с дальнейшей судьбой Чонгука, нельзя проблемой назвать. Маг, находясь одной ногой в корнях Древа проклятого, осознает, что Тэхена к своему из его жизни исчезновению стоило бы подготовить, но, не находя на оное решимости, упорно молчит. Вместо этого ночь каждую его до стонов сладчайших доводит, а после, когда он заснет, срывается в кабинет, где свою избыточную тьму на чем придется выплескивает. Зелья Сокджина помогают мало, боль не притупляют, лишь ненадолго отсрочивают неминуемое. Что тьма, что боль по венам, заменив ему кровь, струятся, грозясь рано или поздно сквозь них просочиться, чего никак нельзя допустить, чтобы кого-нибудь ими не отравить. Особенно Тэхена и Юнги. Чонгук, обладая огромной выдержкой, пока умело то все скрывает, болезненные крики в горле задавливает, даже при острейших вспышках мимику лица контролирует. Подтачивает его ослабленный фундамент и Бэкхёна состояние нестабильное, однако маг того не винит, понимает его агонию, в какой-то мере ему сочувствует, зная, что собственная участь от его едва ли отлична. И как только Владыка до сих пор держится? Почему неподъемное бремя на хрупких плечах продолжает тащить, когда те уже давно хрустнули? Вероятно, из пресловутого долга. Он их обоих всегда был сильнее. — О чем ты говоришь, Су? До свадьбы нашей малышке сто лет как минимум. Никому ее не отдам! — негодует Чонин. — Дорогой, какие сто лет? Ты что обед безбрачия на нее собираешься наложить? Если она влюбится, то и спрашивать нас с тобой не станет, а будешь препятствовать, и вовсе куда-нибудь со своим избранником удерет! Ты этого хочешь? — Пусть только попробует, — буркает мужчина, топорща серую шерстку на кошачьих ушах. — Вы, мужики, как дети, честное слово, — вставляет Сокджин, — Один Юнги отдавать не желает, другой Ханни. Запомните уже, вы тут ничего не решаете, решает — любовь. Она, не спрашивая, приходит, для нее никаких правил, уговоров, запретов не существует. Я долго то отрицал, но, смотрите-ка, опять на тех же граблях, — взгляд красноречивый на Намджуна кидает. — Был ассасином, потом стражем, теперь граблями. Поздравляю, Магнус, — язвит Чонгук, как ребенок маленький дуясь на заслуженный упрек фея, — И вообще-то добро я Юнги дал, так что не надо мне тут. — Наверное, именно поэтому ты так усиленно со мной тренируешься, представляя на моем месте Чимина? — не остается в долгу Джун.       Тэхен не выдерживает, в голос смеется, глядя на нахохлившихся, словно воробьи, мужчин. И это он-то ребенок? Надо бы обязательно Чонгуку этот случай припомнить, когда тот его в очередной раз неразумным малышом обзовет. Кенсу с Сокджином в смехе ему вторят, и только одна Ханни, будучи их перепалкой незаинтересованной, довольно за обе щеки уминает щербет. Вот еще на глупых взрослых внимание обращать, у нее дела есть поважнее. — Я хорош и без тренировок с тобой, — непринужденно Чонгук отпивает вино. — Какое самомнение, ваше высочество. У вас в Грондате все такие? — не подумав, спрашивает Намджун.       Повисает тишина. Емкая, густая, съежиться присутствующих заставляющая. «Буря грядет», — Сокджин думает, однако маг его удивляет. Взглядом насмешливым бывшего ассасина окидывает и спокойное выдает: — Такие и не без причины. Среди тэнгу все без исключения хорошие воины, на которых, к слову, весь магический мир держится, что им не в тягость — в почет. У нас с малых лет в руках оружие держать учатся. Мой отец лично каждого вороненка тренирует, воронами достойными их воспитывает. Даже моя сестра предпочла замужеству охранять дальние границы. Не ошибусь, если скажу, что она до сих пор Тейлзлуин оберегает, променяв родные горы на поселение кицунэ, и это с ее стороны решением правильным было. Лисы часто под ударом смертных находятся. Если падут они, следующими станут нэко, чего нельзя допустить. — С-сестра? У тебя есть сестра? — ошарашенно выдыхает Тэхен, впервые что-то конкретное о семье Чонгука услышав. — Старшая. Ее зовут Ыну, — с сердце щемящей тоской озвучивает Чон, вспоминая темные локоны девушки, по ветру снежному развевающиеся, и ее задорную, дерзкую улыбку, предназначенную ему. — А она… — Нет, Ни от меня не отвернулась, как я изначально считал. Однако, даже узнав, что она меня ищет, я не мог открыть ей дорогу в наш замок. — Но так же нельзя! Ыну наверняка за тебя переживает! — восклицает юноша, подскакивая на ноги. — Поверь, увидь она во что я превратился, ее это не порадует, лишь волнения дополнительные и горечь добавит. Я такого ей не желаю, пускай только хорошее обо мне помнит, для себя, а не для меня жить продолжит. Предугадывая твои возмущения, лисенок, это мое решение, которое я обсуждать ни с тобой, ни с кем-либо не намерен, — со сталью в голосе предупреждает, вставая из-за стола, — Спасибо за ужин, Кенсу, — благодарит белого нэко и на выход из обеденной залы идет.       Тэхен, его уходу всем нутром воспротивившись, побежать за ним было уже собирается, но оказывается остановленным мудрым Сокджином: — Не надо, не береди его раны. Чонгук прав, это его решение, и ты должен его уважать. Ему очень нелегко оно далось, и я порядком удивлен, что он нам о нем рассказал. Чонгук не тот человек, который открывается, но сейчас, видимо, ему это было нужно. Поддержи его, а не упрекай, Тэхен. Покажи его тебе нужность и, может быть, когда-нибудь он раскроется полностью. А ты… — повернувшись к Намджуну, ему ощутимый подзатыльник отвешивает, — за словами следи.       Тэхен в кресло повержено оседает, понимая справедливость сказанного старшим. Ему хоть и важно узнать прошлое гордого тэнгу, но еще важнее сам этот ворон упрямый, что умело болезненные раны скрывает, которые Тэхен не Тэхен будет, если залечить не поможет. — Я слышал об Ыну и, надо сказать, только хорошее. Отважная девушка, не раз и не два народ кицунэ спасавшая. Поговаривают, что она среди них свою пару нашла. Не истинную, конечно, но и не это ведь главное, верно? — вставляет Чонин, сглаживая неловкость. — А разве Правитель тэнгу не был против подобного союза? — спрашивает страж, потирая саднящий затылок. У фея, как оказалось, силы немерено в нежных руках. — Если Ыну с Чонгуком по характеру схожа, думаю, она его и слушать не стала, — усмехается Джин. — А покажи нам ее, ты наверняка это умеешь, — просит Кенсу. — Умею, но мне нужна водная поверхность. Впрочем, пруд в саду вполне подойдет, — отодвигает кресло Сокджин, намереваясь проследовать на улицу. — Ура, магия! Сейчас нам покажут магию! — воодушевленно в ладоши хлопает подхваченная отцом на руки Ханни.       Тэхен, воодушевившись знакомством с сестрой Чонгука, за Чонином следом бежит. Кенсу с Намджуном, не менее оным заинтригованные, не отстают от него. Спустя пять минут друзья вокруг лебединого пруда дружно становятся, наблюдая за легкими пасами волшебной палочки в руках фея, что красиво в сумраке позднего вечера мерцает, искры разноцветные из драгоценного навершия выбивая. Кицунэ, наверное, никогда к волшебству, творящемуся буквально из воздуха, не привыкнет. — Ну прямо женская копия своего братца, — констатирует полученный результат Сокджин, вглядываясь в проявившиеся на зеркальной глади черты девушки.       Высокая, темноволосая, облаченная в кожаный плащ, с улыбкой на лице мягкой, бездонными агатовыми глазами, кожей бледной и взглядом лукавым, словно каверзу какую задумала. За ее спиной черные, размерами поражающие крылья виднеются, через плечо перекинут колчан стрел, в руке лежит резной лук, на поясе ножны с белой катаной закреплены. Несколько секунд и к ее отражению веснушчатый незнакомец, одетый в цветастое кимоно, добавляется, обнимая ее за талию. И нет ничего необычного вроде, мужчина как мужчина, если бы не парочка но: пушистые уши, как у Тэхена, и наверняка хвост. Волосы у него рыжие, но не огненные, персиковые скорее, глаза ярко-голубые, всему лисьему народу присущую хитринку таящие. — Это… — пораженно выдыхает Тэхен. — Кицунэ, все верно. Мое волшебство посчитало их целым-неотделимым, а потому показало обоих, — поясняет фей. — Красивые, — улыбается Кенсу. — И счастливые, — добавляет Чонин. — Как думаете, а Гуки о них знает? Знает, что его сестра свою любовь нашла? — спрашивает юноша. — Определенно знает, потому и сказал то, что сказал, — говорит Намджун. — Впервые вижу кого-то из своего народа, — проходится кицунэ по водной глади рукой, будто весточку девушке от ее брата передать хочет. — Уверен, ты не только увидишь, но и однажды повстречаешься с ними. Правда путь до Тейлзлуина не близкий, он еще дальше находится чем Эньян, — заверяет омега. — Не думаю, что мне будут там рады, да и не готов я ко встрече с ними. Вдруг там мой отец будет? А его… я никогда простить не смогу. — Никогда не говори никогда. Ты не можешь знать наверняка истинных причин его поступка. К тому же, никто тебя не заставляет встречаться с потенциальной родней. Выбор остается за тобой, — наставительно произносит Сокджин, смахивая с воды видение палочкой. А теперь все брысь по кроватям. Завтра Юнги предстоит пройти один из тяжелейших ритуалов, и мы не имеем права его подвести. Всяких разных эмоций, особенно негативных, у него накопилось с избытком и выплеснуть ему их будет не просто, но необходимо.       Возражающих не находится. День сегодня познавательный, но не без доли в нем грусти и печали за принца тэнгу, ныне черного мага с сердцем разбитым, чьи осколки Тэхен медленно, но верно склеивает своей любовью. Не оставит он, на всех порах к нему сейчас мчащийся, без нее его и теперь. И пусть только попробует от него отмахнуть срочной работой. Поцелуи важней. Ловящему его в объятия Чонгуку крыть нечем. Чонгук и не собирается, без боя солнечному лисенку сдается, ведь его любовь по силе лисьей не уступает.

***

      Юнги перышком невесомым себя ощущает, по ведущей к замку тропке идя. Не спешит, никуда не торопится, шар снежный трепетно к груди прижимая, видами живописными наслаждается. Под босыми ступнями сверкает ледяная роса, не успевшая в лучах раннего солнца истаять, что нисколько нэко не тревожит, пускай и не приемлет холод обычно, но, видимо, не сегодня. Сегодня ему, наоборот, хочется немного прохлады, чтобы к вечеру позднему отогреться в жарком огне, в котором он свою прошлую жизнь сожжет и после в новую без угнетающего израненную душу довеска вступит. Юнги, драгоценными звездами и ветром обласканный, всю ночь на холме просидел, дышал полной грудью и ни боли, ни страха, ничего, кроме безграничной свободы, не испытывал. Если духи и могли от него отвернуться, то природа никогда ребенка своего не оставит, в пути его продолжит вести. Дожил же он как-то до двухсот восемнадцати лет, ни одной судьбоносной дорожки не только для него, но и для других многих не пропустив? Идет дальше, изредка задерживаясь у приглянувшихся ему цветов, шерстку енота оглаживает, встречает единорогов неоновых, не отказываясь с ними побеседовать молчаливо и, благодаря их за помощь в поиске волшебной поляны, с улыбкой мечтательной на лице о ней вспоминает. Как было прекрасно там, впитывая силу земли, лежать и оковы, долгие лета его мучавшие, сбросить, отчего в груди до сих пор томление странное чувствуется, вызывая подспудное желание объятия Чимина на себе ощутить. Не иначе действие чертовой пассифлоры, думает Юнги. Если он сейчас чувствует себя так, то что же с ним будет происходить в эструс грядущий? Стыдно-то как!       Спустя долгие минуты на горизонте Декалькомания родная показывается и, приглашая войти, приветливо ворота для своего главного любимца распахивает. Юнги, ища Деля, глаза поднимает на крышу, где тот, дурашливо послав ему поцелуй, немо свое согласие на участие в обряде дает. Нэко вновь улыбается. Неужели налаживается все? — Привет, котенок, — доносится из беседки голосом Чонгука. — Доброе утро, Гука, — искренне другу Юнги радуется, с ним рядом пристраиваясь, и, положив на его плечо голову, расслабляется. — Никак не привыкну к твоей тактильности. Рад, что ты наконец от страхов избавился, — наполнившись от доверия омеги теплотой, за ушком его мужчина почесывает. — Мне этого не хватало, чего я до последнего не понимал. Я ведь кот как-никак. Люблю ласку, — довольно Юнги под приятными касаниями Чонгука мурчит. — Как вы тут? Кенсу еще не успел тебя до белого каления довести? — Нет, но пытался, — посмеивается Чон, заинтересованно предмет в руках Мина разглядывая, — Что это? — Мм, подарок? Мне его Чимин купил в Рунгарде. — Даже так? Никогда бы не подумал, что он дорогим украшениям предпочтет безделушку. Не его стиль. — Эй! Это не безделушка! Он для меня дороже всех вместе взятых драгоценностей Подлунной, — обиженно к груди шар прижимает нэко, — Можешь мне не верить, но именно с него все и началось. Чимин так обо мне заботился все то время, а я… Я нужным и любимым себя ощущал. Если бы не он, я бы со всем, что мне открылось в Эньяне, не справился, окончательно сдался. И хоть сколько говори, что я сильный, это не так. Да, сила обретается, но также, и гаснет, будучи ничем не подпитываемой, а я и так уже был на грани. — И за это я ему благодарен. Чимин и вправду тебя любит, поэтому я за тебя отныне спокоен, — озвучивается с теплой печалью, которую не уловить хорошо читающий друга Юнги не может. — Но не за Тэхена. Тебе ведь недолго осталось, я прав? — произносит нэко, с трудом слезы предательские сдерживая. — Не грусти, котенок. Грусть тебе не к лицу, тебе только улыбки. Я свое прожил и даже получил то, чего не заслуживал. Уходить всегда тяжело, прощаться — тем более, но где-нибудь в другой жизни мы непременно встретимся вновь. Верь, пожалуйста, в это и знай, что сейчас я, несмотря ни на что, счастлив. Так будь и ты за меня, — крепче в объятиях стискивает маг начавшего всхлипывать Юнги. — Гука, я не хочу с тобой прощаться, не хочу тебя отпускать. Не говори, что не заслужил Тэхена, ты всего мира заслуживаешь. Я не понимаю и понимать не желаю того, что тебе уготовано. За что тебя так наказывают? Давай вместе какой-нибудь выход поищем? Не бывает же так, что его совсем нет. Пока мы живы, все поправимо! — навзрыд плачет юноша, заливая грудь мужчины слезами, — Не пущу, слышишь? Не пущу! — Тише, маленький, тише. Твои слезы разбивают мне сердце, — чмокнув нэко в макушку, Чонгук нашептывает, его боль сравни своей ощущая, но ее не показывая. Упорно себя внутри ее душит, чтобы она не коснулась котенка, — Сейчас Чимин прибежит и меня как барашка поджарит за то, что посмел расстроить тебя, — пытается шутить, уводя тему от предложения поискать выход, которого действительно нет. Он уже все перепробовал, даже к Бэкхёну в Мир Подземный спускался. Стать же новым Владыкой для него не вариант. Чем оное лучше гниения в корнях Древа рубинового, зная, что где-то его маленький лисенок продолжает верить, надеяться, его, своего принца, ждать? Ничем, что Чанелем на себе наглядно доказано. — Я тебе сам наваляю. Только попробуй мне сдаться! — кулачками по груди Чонгука Юнги молотит, шмыгая носом. — Юнги, я тебя кое о чем хочу попросить, — тяжело вздохнув, говорит Чон, перехватывая его ладошки, — Не рассказывай ничего Тэхену, ладно? Когда придет время, я сделаю так, чтобы он меня возненавидел и отправился в Теилзлуин. Там моя сестра, она за ним приглядит, да и ему среди своего народа будет лучше. Даже может быть, встретит своего истинного, чем черти не шутят? С отцом своим познакомится. Я узнавал, он их с матерью не бросал, так обстоятельства сложились. — А если расскажу? — смотрит на него хмуро омега, всем нутром противясь такой просьбе. — Тогда ты мои последние дни омрачишь, раньше положенного оборвешь мое счастье, — по самому больному без ножа Чонгук режет, зная, что Юнги при подобном условии рассказать не осмелится, себе на горло наступит, но его не предаст, — Обещай, котенок. — Не оставляешь мне выбора, хитрая ты задница. Хвост с тобой, обещаю, но…Что значит ты узнавал? В смысле отец его не бросал? — зло утирает слезы нэко, непонимающе глядя на друга. — И это я тоже попрошу пока Тэхену не говорить. Пусть сам все узнает. Наш лисенок не просто какой-то кицунэ, он принц и наследник Теилзлуина. Его отец — Чжан Исин. — Нынешний Правитель Теилзлуина? — в шоке приоткрывает рот Юнги, бессильный в услышанное поверить. — Именно. Отец Исина заставил его, пригрозив ему смертью матери Тэ, ее бросить. Угроза эта, зная характер того, была не пуста, и Исин согласился, но, увы, тем свою любимую не спас — лишь ее неминуемую участь отсрочил. Суран слишком его любила, с ним разлуки не выдержала, — поясняет Чонгук, ненавидя дедушку Тэхена всем сердцем, — А самое что прискорбно-забавное так это то, что супруг моей Ыну младший брат все того же Исина. Чудное стечение обстоятельств, но тем для Тэ лучше. У него будет большая семья, — хмыкает, чувствуя на языке горький привкус. Так ведь действительно будет лучше, тогда почему на душе настолько паршиво? — Духи… как такое возможно? Но ты прав, что просишь ему об этом не говорить. Я-то с трудом все сказанное тобой перевариваю, а ему оно сейчас точно не к месту придется. Без тебя Тэхену в замке нечего делать, впрочем, как и мне, как бы ни грустно было мне с ним прощаться, хотя… посмотрим. Не уверен, что Ад мне по вкусу окажется, как бы меня в том Чимин ни убеждал. Нет-нет да все равно буду сюда наведываться, пока Декалькомания нового владельца не обретет. И вообще! Не желаю больше ничего слушать о твоей… твоем уходе, — руки на груди складывает омега, намекая на темы закрытие. Даже вслух его душе претящее слово не произносит. Смерти места нет в этих стенах. Только вот, не спрашивая, она придет, в свои ледяные объятия спеленает Чонгука. Ей, как и любви, мольбы, правила, законы не ведомы. Ни перед чем над всем сущим стоящая не склонится, не лисенку дарить прощальный поцелуй Чону, а ей. — Ты сам об этом завел разговор, — напоминает маг без укора. — А теперь иди, Ханни и не только тебя заждались, а я пока тебе место для ритуала огня подыщу, ну и выпну кое-кого постороннего из окрестностей замка. Все мыслимые и немыслимые запреты, подглядывая за тобой, нарушает. — Так мне не показалось? Чимин все это время был рядом? — спрашивает Юнги, невольно краснея. Он же на холме полностью обнаженным сидел! Суккуб однозначно на трепку знатную напросился. — Был, но знаешь, я его не виню. Я бы тоже не смог противостоять желанию быть где-то поблизости с Тэхеном. Не злись на него, как бы это странно от меня ни звучало. Он о тебе беспокоился, защищал, — улыбается ему мужчина, подталкивая к выходу из беседки. — Нет, ну это уже ни в какие рамки! Это против меня сговор! — топает умилительно ножкой омега, чем у мага смех заливистый вызывает.       Чонгук действительно счастлив, как друг открывается, видеть. Юнги уголки губ не опускает — их в звездной улыбке приподнимает, брови больше не хмурит, светом первозданным сияет, подчистую разбивая тьму замка, который теперь, помимо солнца, обрел и луну. Алый купол Декалькомании пал.