Не отпустит, не сдавайся

             Игорь издалека увидел знакомую фигуру и ускорил шаг. Сорвался на бег, когда заприметил еще одну тень рядом.       Гром, конечно же, Лешу понимал. Где-то в глубине своей насквозь пропитанной чувством справедливости душе он сам был готов вмазать Гречкину и всем, кого подкупил его отец. Но в Игоре все еще жила верность закону и порядку, и она помогала ему закрывать глаза на следствия прогнившей системы. Леша же не смог найти в себе силы простить миру то, что он отнял у него самое дорогое. Именно поэтому Игорь сейчас резким ударом выбивает пистолет подальше и оттаскивает сопротивляющегося парня от Кирилла. В предрассветном полумраке он замечает темно–красные пятна на гравии, слышит хрипящий кашель, чувствует, как сопротивляется в его руках Алексей.       — Малой, ты в тюрьму захотел? — после долгого напряжения руки отказывались слушаться, а голос Громазвучалсквозь толстую стену. В Леше все так же кипел невыносимо горький коктейль из гнева, отчаяния и ненависти, но физическая усталость внезапной волной накрыла его сильнее вместе с недельным недосыпом, голодом и ноющими синяками на теле, которые сейчас он особенно ярко ощущал. Ему ничего больше не оставалось; Леша зажмурился и перестал сопротивляться. Гром встряхнул за плечи, взглядом пытаясь найти какие–либо серьезные травмы, и недовольно вздохнул. Еще больше нахмурил брови, когда увидел Гречкина, хватающегося за ногу.       Ткань спортивных штанов пропиталась кровью и неприятно липла к коже. Кирилл дрожал всем телом и не мог поверить, что вся эта кровь — его, что убить хотели — его, и что пацан, которого он с трудом узнал, так сильно ненавидит — тоже его. Горло саднило, и каждый вдох царапал стенки еще больше. Его мутило так, словно он надышался этилового спирта на голодный желудок. Вдруг коленку сдавила чужая рука, и резкая боль, которую он так боялся, сковала все тело. Лишь через некоторое время притупилась и оставила его, сжимающим гравий в ладонях под звук собственных матов.       — Тише, тише, — Игорь осмотрел травму, хотя это и было почти безрезультатно из-за плотно облегающей ногу ткани. — Тебе бы врача, парень.       — Тебе бы перестать выебываться, сержант — Гром откровенно над ним издевался. Как сам Гречкин издевался над всеми в суде. Отыгрывался, как мог, да понимал, что бесполезно. И Кирилл понимал, но легче от этого почему-то не становилось. И появившееся в этот момент злое бессилие– единственное, что было общего между ними.       — Я знаю, что о себе ты позаботиться в состоянии.Если что-нибудь из этого станет известно полиции, об этом узнаю я. И поверь мне, ты очень не хочешь, чтобы я об этом узнал, понял меня?       — А ниче, что это я тут пострадавший, а не он? Проснулись отцовские чувства? Так усынови малого, он все равно никому в своем детдоме не нужен, — возмущение в нем росло каждый раз, когда он встречался взглядом с раздраженным Громом.– Папочка.       Издевательский тон, который Игорь слышал далеко не первый раз за всю свою карьеру, никак его не тронул. Игоря больше волновало состояние Леши, который лежал на земле с закрытыми глазами и пытался выровнять дыхание. Пытался отключиться от внешнего мира и этой совершенно абсурдной немыслимой ситуации, в которой он оказался. Мыслей в голове не было, и все то, что давало ему силы жить, словно разом покинуло его. Он боялся посмотреть на Кирилла и понять; у него не осталось больше сил, чтобы восстановить справедливость и убить этого кретина. Но ядом наполненный голос, звучащий неподалеку, все равно возвращает его к реальности, где он лежит полуживой, страдающий от выдуманных им же монстров. «Лучше бы он успел выстрелить» –проносится мысль в голове, и Леша вспоминает про направленный на него пистолет секунды назад. Должен лежать где-то здесь, всеми позабытый и одинокий. Может быть Леша все-таки поможет ему выстрелить этим утром.       В свете розовевшего неба он увидел ружье довольно быстро. Пошатываясь от пульсирующей боли в голове, сделал три шага, поднял пистолет и прицелился. Встретился с удивительно пронзительными голубыми глазами напротив, крепче сжал рукоять. Что бы сегодня ни случилось, он был уверен, что этот взгляд будет преследовать его в кошмарах.       — Леша, опусти пистолет, — Игорь плавно поднялся, заслоняя собой Кирилла.       — Отойдите или я выстрелю в вас тоже, — он видел, как приближался Игорь и понимал, что у него остались считанные мгновения прежде, чем у него отнимут последний шанс.       — Давай, малой, попробуй, — за спиной Грома Кирилл попытался подняться, не опираясь на раненную ногу. Он отодвинул Игоря, и Леша снова увидел голубое небо напротив с мерзкой ухмылкой на губах. Пальцы слегка задрожали, но он не подал виду. — Ты ведь только об этом и мечтал все это время, да? Представлял, как я кричу от боли и прошу тебя о пощаде? А ты оказывается тот еще извращенец, Леха. Что сказала бы…       — Не смей! — Леша нажимает на курок, не желая слушать продолжение этой бессмысленной речи.       — Ну ты и ебнутый, конечно, — хрипло смеется живой Кирилл после того, как слышит звук несостоявшегося выстрела. Противно так злорадствует и продолжает вызывающе смотреть.       У Леши вмиг в глазах помутнело, когда он понял, что в обойме не было никаких патронов. Он чувствовал себя униженным и полностью сломленным этим смехом напротив. Скорее догадался, а не увидел, что подошел Игорь аккуратно разжал ладонь и взял пистолет, а затем повел его по дороге к видневшейся невдалеке служебной машине.       За все их знакомство Игорь никогда не повышал голос на Лешу. Даже когда тот сбегал к нему уже в десятый раз без ведома воспитателей, доставал вопросами о работе в самое неподходящее время и не понимал что-то с первого раза, хотя Игорь уверен, что объясняет он более чем доходчиво.       Сейчас перед ним не было того Леши, с которым он, в силу своих тридцати лет жизни и Лешиной детской импульсивности, с трудом находил общий язык. На лице у него вместе с грязными подтеками господствовало выражение бесконечной апатии, исцарапанные пальцы рук захватил мелкий тремор. Никто из них не произнес ни слова, пока за поворотом не появились ворота детского дома и Татьяна Михайловна, трогательно завернутая в платок.       — Угомонись, Леш, — так и осталось висеть в воздухе, когда пассажирскую дверь захлопнули снаружи.       Леша не слышал, что сказала ему воспитательница, не помнил, как его довели до комнаты и не знал, нужно ли ему идти на занятия, которые начнутся через три часа. Единственное, что он услышал, был его собственный вдох перед тем, как он закрыл глаза и, наконец, отключился.       Сны, которые он видел, были самыми страшными воспоминаниями в его жизни. Ему снилась Лиза, которая крепко держала его за руку и не отпускала. Она то ворковала с ним о своем, о детском, которое он не мог разобрать, но бездумно даже что-то отвечал, то указывала ему на тот магазин с мороженым через дорогу, и вокруг не было видно ничего раздражающе алого. Лиза помахала кому-то впереди, и Леша узнал в прохожем Гречкина, который махал ей в ответ и улыбался. Лиза что-то беззвучно быстро говорила, трясла его ладонь, и в следующий миг — он вдруг увидел, как скривилось ее лицо, но не услышал, как она — закричала. Он вдруг понял, что не слышит совершенно ничего.       И открыл глаза. Увидел обеспокоенное лицо соседа по комнате, склонившегося над ним. Он что-то спросил, но Леша ничего не услышал. В голове было оглушающе тихо.