Не гнётся

И вот тут только мама на них посмотрела – обернулась медленно-медленно. – Ты что, за него просишь? – спросила, глядя на Элронда, как будто и не его обнимала каждый вечер. – Ты знаешь, кто он? Ты знаешь… – Нет, – сказал Тень, – о, нет, они не знают пока. – А говоришь, что не морочил их, – мама медленно села прямо на стол. Ожерелье так и осталось у неё в руке, так и светилось – как она его стиснула, да ей же больно! – Руку, – сказал Тень, – руку разожми, дочь Диора. Ничего я не сделаю с твоим камнем. – То есть с моим, – спросила мама, – то есть как это с моим вдруг? А за чем же вы в тот раз являлись, если не за своим сокровищем, а, сын Феанора? Её слова тоже как будто бы светились – не так ярко, как камень, но всё-таки. Тень закатил глаза. – Пока ты так в него вцепилась, – пояснил, – пока ты так с ним носишься, правильней было бы назвать его твоим. Это была часть выражения, а не признание за тобой права, если ты об этом. И… – Я ношусь, – повторила мама медленно, – я вцепилась. Это я за него убила своих же сородичей? Каких родичей, мама? Вот сейчас, сейчас Тень должен фыркнуть и сказать: «Каких ещё…» – Нет, – сказал Тень, – не ты. Что?.. – Помните, – сказал Тень, не глядя на маму вовсе, зато зачем-то становясь на колени, так, чтоб сделаться им с Элросом вровень, и в свете камня он почему-то казался живее, ярче, тяжелее, чем когда угодно раньше, – помните – я вам говорил о своих братьях? Ты их рисовал. Ты их нарисовал словами всех, от старшего до младшего, и где-то там ещё проступали мама и отец, ваша мама и ваш отец – счастливая семья на фоне сада, и каждый занят своим делом, нет – любимым делом, или таким, которое кажется любимым вот прямо сейчас, потому что ты умел многое и твой отец – тоже. Вы все умели. – Это им нужен камень, – сказал Тень, – это они идут сюда. Но я могу… – Я не просила твоей помощи, – сказала мама, – не желаешь нам зла – так убирайся. Наоборот, раз не желает – почему ему не остаться? Элронд подёргал маму за край накидки, потом за рукав. – Нет, – сказал Тень, – не уберусь, прости. Ты что, не хочешь предотвратить битву? Что они тебе написали? Вот он всегда так делал – с середины начинал. Почему просто не… – Ты опять не оттуда, – сказал Элрос то же самое, – почему твои братья идут на наш город? – Я уже говорил – потому что без камня задыхаются. Но это можно… – Разве мама не даст им подышать? Мам, ты же разрешишь им? Мама вдохнула глубоко-глубоко. Закрыла глаза. Они с Элросом оба посмотрели на Тень, а тот только головой покачал – подождите, мол. – Знаете что, – сказала, вставая со стола и одёргивая накидку, и надевая ожерелье – только застегнуть никак не могла. – Знаете что, идите-ка вы спать. – Что, – сказал Тень, – все трое? Пальцы маму не слушались. Там всего-то и нужно было – соединить концы, мама когда-то им показывала – но вот сейчас, наверное, пальцы у неё просто похолодели и вспотели одновременно, и скользили. – Это не на мой город идут те, кому нечего терять, – напомнил Тень и встал с колен. Смотрел опять на маму. – Это не у меня тут дети, в конце-то концов. Это не я ещё могу… – Да замолчи же ты! Мама рванула ожерелье с шеи и пихнула Элронду – не глядя, будто ей всё равно было, кому. Элронд его погладил – оно не виновато, что все вдруг решили ссориться. Не виновато, что Тень им соврал в чём-то ужасно важном. Не виновато, что мама опять тяжело дышит – как будто тоже заболела и её знобит. – Не притворяйся, – сказала мама, – не притворяйся, слышишь, ты, что хочешь хорошего. Что ты наговорил, что теперь дети тебя защищают? Задыхаетесь, да? О, разумеется, это же одни вы страдаете в целой Арде! Да так страдаете, что пока камни были у Врага… – Мы с ним боролись до последнего, – покачал Тень головой, – а этот камень просто ближе и достижимей, он и тянет. Но послушай, ты никак… – Мам, – сказал Элрос, – он же правда не отстанет. Если битвы не будет – ты не отошлёшь нас, да? – Вас надо было отослать давным-давно. – Мам! Но чем же плохо выслушать того, кто хочет говорить? Чем плохо выслушать того, кто одинок? Мама сама всегда их слушала, а у них весь город был и они сами, они оба – это много. А у Тени никого, только какие-то далёкие, которые идут, и почему мама не хочет сейчас просто… – Она просто за вас боится, – сказал Тень, – так это иногда и выглядит. Идите, правда, спать уже. Мы сами здесь… – Нет, – сказал Элронд, забираясь на стол – поближе к маме, и опять ожерелье пришлось положить, – сами вы ничего не понимаете. – Вот же упрямые, – сказал Тень снова маме, – упрямые, как ты. И хорошо. Я ничего с ними не делал, кроме как болтал о юности, прекрати представлять, что меня душишь. Я бы поклялся, да не знаю, чем. – Ты шутишь ещё? – Я не шучу, – сказал Тень, – у меня времени на шутки не осталось. – Сгинь. – Уже один раз попытался, больше не смогу. – Так ты и правда тогда хотел умереть? – спросила мама, и впервые не казалось, что вот сейчас она ударит Тень ещё и ещё. Воздух ударит. – Я думала, это только для меня, чтоб испугать. – Правда, – сказал Тень, – правда, ты же видела. И не хочу, чтоб мои братья захотели тоже. И вот поэтому-то… – Даже не проси. – Ты думаешь, я попрошу его отдать? Если бы ты хотела – отдала бы. Что они написали? Самое время было прижаться теснее. – Написали, что нужен камень, но готовы договариваться. Написали – что у них якобы есть что-то, что меня обрадует! – Странно, – сказал Тень, – как странно – почему не пишут прямо. Послушай, госпожа Гаваней, я ведь помню, как это. Если они ещё тянули, а они точно тянули, то явятся уже, как бы сказать, неспособными слышать и внимать. Но можно же… – Я не отдам, – сказала мама, как будто говорила это в страшном сне, как будто за её спиной была стена, а не зал и не стол, как будто она пятилась одна. – Я не отдам. Отец не отдал. Муж мой, может быть, только благодаря сиянию ещё и жив. Почему взрослые говорят самое важное только кому-то, кого честно ненавидят? – Мам, откуда ты знаешь? – спросил Элрос. – Мама, – спросил Элронд, – а почему ты не дала его ему с собой тогда? – Гм, – сказал Тень, – а это правда был бы выход. – Нет, – сказала мама и стиснула их обоих так, что наверняка и самой стало больно; хотя ей весь вечер было… – О, нет. Никто из вас не отплывёт вслед за отцом, пока… Пока что? Пока не вырастем? – Не нужно никуда его везти, – сказал Тень, – вряд ли, конечно, мои братья кинутся за вами вплавь, но… Нужно заплыть поглубже и выбросить в море. Элронд прижал к себе камень покрепче. Тише. Мы никому-никому тебя не отдадим, ты такой маленький, хотя и светишься ярче всех на свете, и ты не виноват, что эти взрослые… – Выбросить? – сказала мама. – Сокровище отца? Да с какой стати я должна… Глаза у неё сделались как будто бы облизанные светом, будто белые – но Тень фыркнул, будто бы спорил с Элросом или с Элрондом самим, будто бы всё было в порядке. Подмигнул им. – Да ты послушай, что ты говоришь, – сказал, как маленькой, – это не проигрыш. Ты отведёшь удар, но нам не сдашься. Или ты хочешь, чтобы кто-то вот из них, – он кивнул в их с Элросом сторону, – так же бежал, как ты когда-то? Камень на груди? А я, – о, я достанусь им в наследство. – Меньшее зло, да? – сказала мама. – Меньшее… чтоб вам подавиться. Она вся как-то ссутулилась, как будто тоже с кем-то там поспорила внутри себя. Или с чем-то. Но камень в море не хотел, это неправильно! Элронду даже показалось – он там у себя в ожерелье забился чаще, как сердце в груди забилось бы. – И тогда твои братья не смогут исполнить вашу клятву, – сказала мама, – этого ты хочешь? – Они и так её не исполнят, – отозвался Тень, – это очевидно. Если сперва он стоял на границе сумрака, спиной как будто прислоняясь к черноте, то теперь подошёл к ним совсем близко. – Я не помню, просил ли тебя в тот раз, – сказал медленно-медленно, и опять стало обидно, что у него с мамой было какое-то тогда, куда им с Элросом хода не было, – не помню, просил ли тебя тогда. Теперь прошу. – Мы же тогда почти договорились, – сказала мама, – скажи, ты знаешь ли, где мои братья? *** Никто из них ещё не сопоставил. Никто из них не понял, и ладно бы дети, у них и так выдался самый странный вечер за всю их короткую жизнь, но Эльвинг, Эльвинг-то! Один шаг сделать. С другой стороны – зачем ей делать этот шаг? Зачем ей понимать? Что ей за разница? До трясучки хотелось их дождаться. Майтимо, интересно, вернул себе способность улыбаться или та так и сгинула в снегу? Может, хотя бы ради тех кутят дурацких, которые сейчас уже выросли в воинов, если дожили – может, хотя бы ради них он хоть вечер в неделю, хоть сколько-то времени всё-таки выделил себе на то, чтобы дышать? А младших можно было бы просто обнять. Ну как обнять – подойти близко. Запах вообразить. Он мог домыслить все их запахи, до сих пор – хотя наверняка сейчас-то Амон Эреб с обитателями пахла старыми сухарями и нелюбимым камнем. А когда-то – кожа, железо, жаркое, сыр какой-нибудь... И Кано, Кано. Можно с ним схлестнуться в споре. Можно сказать спасибо за тот жест. Можно спросить, поёт ли он ещё, и сказать, чтобы пел. Можно ещё… А, можно пойти поблагодарить Эльвинг и перестать уже страдать перед неизбежным. Жалко – не сгореть уже. Майтимо, может, смог бы его и вправду убить, настоящим клинком, просто силой намерения – но нельзя о таком просить. Да и к тому же, когда Майтимо тут появится, самого Куруфина здесь уже не будет. Эльвинг тоже не спала. – Я думала, – она села в постели точно как сыновья её садились, тем же движением, – я думала, ты поёшь колыбельную моим сыновьям. – Хотел сказать спасибо, – сказал Куруфин, – что не сказала им, чей именно я убийца. – Я сказала – сын Феанора, – уточнила Эльвинг, – они сами поймут, но не сейчас. Или выяснят у тебя же. Ну, уж это вряд ли. – Истории их учат совершенно бессистемно, зря ты не следишь. – А какая система будет иметь смысл, раз мы последнее пристанище? Если мой муж вдруг доплывёт, если его услышат – дети успеют выучить всё, что нужно и не нужно. Если не доплывёт… – она не закончила. – Мне жаль, – сказал Куруфин, и говорил он это только потому, что эта ночь была последняя, – мне жаль, что твои родичи погибли напрасно. Как и мои. Всё зря. – А если б вы обрели камень – было не напрасно бы? – Если бы мы обрели камень, – сказал Куруфин почему-то тем же нравоучительным тоном, к которому пристрастился с детьми, и сам же фыркнул, – если бы мы тогда обрели камень, всё стало бы ещё напраснее. Если можно так сказать.