Добрая весть

Нитка прошла мимо игольного ушка и повисла в пустоте. Мириэль уставилась на собственные руки, как будто они подвели ее вдруг, и попробовала снова – игла, нить, да если она это сейчас не сможет, то что вообще окажется ей по силам!.. Нить вошла в ушко послушно и легко. Дальше руки действовали сами: протянуть вниз, узелок, спрятать иглу в рукаве, выравнивая ткань, взять снова, сплести первые аккуратные стежки. Она порвала платье, когда карабкалась на дерево. Какая-то подлая ветка зацепилась за подол, и прыжок на землю вышел нелепым и громким – треск ткани, возмущенное «да что еще!», сердитый удар ногой по камню тропинки, на которую она спрыгнула. Тело как будто помнило все, но очень смутно, и первые дни она потратила вот на это – ходить, бегать, вспомнить летний танец, подняв вихрь лепестков на поляне, забраться на дерево, слезть с дерева, пройтись босиком по ручью, сплести венок, построить башню из плоских камней, полить травы на узких грядках, натаскав воды из ручья, поймать блестящую толстопузую рыбину, отпустить, лечь спиной в траву. Ирмо был очень удивлен, увидев ее обстругивающей крепкую палку – летели во все стороны сучки и ошметки коры, палка все больше напоминала копье – маленькое, ей как раз по росту, с таким можно напасть, например, на кабана. Она так и сказала Ирмо, и тот уточнил лишь, не утомилась ли она. Она не утомилась. Первый ужас прошел, и даже когда питье Ирмо перестало действовать и краски и запахи проступили снова, накинулись на нее стаей неугомонных зверьков, – даже тогда отчаяние не пробудилось в ней, как в первую минуту по возвращении. Она вспоминала, как жить, и начала с простых вещей, решительно отсрочив все остальное – потому как для остального сил ей пока точно не достало бы. Игла послушно гуляла по ткани, и тонкая нить сотворила шов, почти неотличимый от самой ткани. Сама Мириэль отличила бы, конечно, еще бы ей это не удалось, но кроме нее с первого взгляда угадала бы зашитое, а не сотканное, разве что сама Вайрэ. Мириэль пробежала пальцами по шву, убрала иглу в рукав и поднялась, уперев руки в бока и воззрившись на дерево, которое так подло с ней поступило. – Никто не лазает так хорошо, как я, – заметила она, сощурившись. – Ты же не думаешь, что я сдамся? Нет уж, теперь я заберусь на самую, самую высокую твою ветвь, и если уж тебе захочется растерзать мое платье совсем – ни в чем себе не отказывай! Дерево цвело и шелестело на легком ветру и как будто не собиралось бросать ей вызов. Мириэль уже примерилась забраться на нижнюю ветвь, как в воздухе зазвенело: – …смотри, какое большое? Можно на него? – Ты даже на нижнюю ветку не заберешься, – ответил кто-то, и Мириэль сразу представился кто-то гордый, с вздернутым носом и серьезными глазами. – Папа меня посадит! Да ведь? – Удобно, что мы в садах Ирмо. Если ты что-то сломаешь, не нужно будет никуда идти. – Ноло, да что это с тобой сегодня? – спросил другой голос – и Мириэль замерла, словно и сама она была деревом, впивающимся крепкими корнями в землю. – Ты так ворчишь, словно в твоем сердце совсем нет радости. – Прости, отец. В моем сердце много радости. Я просто ее не чувствую. – Это потому что ты не веселишься, – укорил детский голос, что спрашивал дозволения. – Не хочу и не веселюсь. Что ты пристал ко мне с утра?! – Ноло, иди-ка сюда, сынок, – и снова этот голос. Мириэль не смела пошевелиться, и серые камни тропы текли вперед прямо перед ее взором, и она увидела все: как выбрался из-под сени деревьев молодой эльда, еще не взрослый, но уже и не дитя, как застыл, когда его позвали; как пробежало мимо него светловолосое дитя, отталкиваясь от земли легко, словно птичка, и задело рукавом юбку Мириэль, и встало перед деревом, запрокинув голову в восторге; как вышел на тропу Финвэ – синие одежды, темная лазурь, такая нежная и сочная, а она ведь всегда говорила ему, что это его цвета, и правда, – вышел, улыбаясь, обнял за плечи застывшего эльда, не вынуждая его поворачиваться, прямо так обнял, со спины, и спрятал поцелуй в его макушке. Эльда поморщился, повел плечами, дернул головой, но все эти знаки, которыми он пытался сказать «отпусти», остались без внимания, и он вдруг выдохнул и сделался словно мягче – опустилась голова, упали скрещенные прежде руки, и он уткнулся носом в руку Финвэ. Финвэ дарил ему ласку – целовал то в висок, то в макушку, то гладил по волосам, уложенным в строгую, совсем не детскую уже прическу. – Арьо там сейчас заберется на самую верхушку дерева, пока ты меня тут обнимаешь, – буркнул Ноло – это было, верно, частью его имени. Финвэ в ответ лишь рассмеялся и обнял его крепче. – Что же я могу поделать, Ноло, если я люблю тебя. – Ирмо придется снимать его с какой-нибудь сосны. – Я и сам отлично лазаю по соснам. Мы не будем утруждать Ирмо. – Я тоже тебя люблю, – сказал Ноло совсем тихо, Мириэль услышала это, наверное, сердцем. Светлое дитя уже и впрямь карабкалось на дерево, усердно, хоть и бестолково, и Мириэль не смогла не улыбнуться, хотя по лицу ее уже текли слезы. Она отошла, чтобы не тревожить их – Финвэ и его сыновей, и села прямо в траву, не в силах уйти, чтобы не тревожить и себя. Тревога эта была незнакомой – она терзала сердце, но не рвала его, а словно только разогревала, и это было нестерпимо больно, но как будто не ранило. Она провела ладонью по лицу, подтянула к груди колени и устроила на них голову, закрыв глаза. – Я не могу сам залезть, я слишком маленький. Можешь ты, пожалуйста, отец, подсадить меня? Я буду премного благодарен! – О, у кого-то проснулось воспитание, – это хмыкнул Ноло. – Иди сюда, Арьо, – а Финвэ со смехом поднял дитя на руки. – Только смотри не усни там, в ветвях, как лесной зверек. В садах Ирмо сон глубок, нам придется потом долго звать тебя. – А ты полезешь со мной? – Нет, дитя мое, я отдохну здесь. – А ты, Ноло? – Нужно мне очень твое дерево. – Какие вы оба! – вздохнуло дитя. – Присядем здесь, отец? – предложил Ноло. – Отчего нет, – она слышала, что Финвэ улыбнулся, и вдруг почувствовала его тепло совсем рядом. Что-то скользнуло по ее босой ноге, и она, открыв глаза, увидела край его одеяния. Рука потянулась сама – коснулась, погладила кончиками пальцев. Какая хорошая работа и какая славная вышивка по низу – темные васильки, и ничего другого, только они. Дело рук искусной мастерицы. «Не такой искусной, как я». – Отец? – позвал Ноло, и Мириэль поняла, что Финвэ, замерев, как охотник с натянутым луком, или нет, как зверь, почуявший охотника, смотрит почти на нее – немного поверх ее головы, и на лице его тихая, растерянная мука. – Отец! Мириэль тихо убрала руку. Финвэ встряхнулся и нежно коснулся ладонью щеки сына. – Прости. Я задумался. Ноло ничего не спросил, но внимательный его взгляд впился в Мириэль, словно чары Ирмо перестали действовать. Но нет – он смотрел и не видел, пусть даже знал доподлинно, что взгляд его сейчас что-то обманывает. Знание это плескалось тихим гневом в его глазах, но гнев не знал пока, кому он предназначен, а потому был тих и послушен. – Я наверху! – крикнул Арьо. – Я на самом верху! Финвэ улыбнулся ему и помахал рукой. Тень тревоги так и не сошла с него – это видела Мириэль, это видел и Ноло. Он вдруг подался вперед и тихо спросил: – Может, ты хочешь уйти, отец? – Отчего ты решил так? – Ты неспокоен здесь. – От твоего взора ничто не укроется, Нолофинвэ, – улыбнулся Финвэ. – И если бы была с твоей проницательностью переплетена и любовь крепко и всегда, сердце мое не умело бы за тебя печалиться. Ноло – «Нолофинвэ», вот как он назвал другого своего сына – закаменел и отвернулся, только кончики ушей покраснели. – Зачем ты укоряешь меня, отец? Я знаю, о какой любви ты говоришь, но я не хочу любить того, кто ведет себя, как… – Ну, ну, не будем же ссориться, – Финвэ нахмурился, но все же коснулся примирительно руки сына. – Ведь и он не пытается даже любить меня! Так почему я должен? – Ты не помнишь, Ноло, но ведь он, когда ты был совсем дитя, умел укачать тебя лучше, чем я или твоя мама, и ты спал на его руках самым мирным сном. – Я не помню этого, отец, – отрезал Ноло, – для меня этого все равно что не было. Мириэль бесшумно переместилась дальше и закрыла лицо руками. Желание сбросить чары было велико, но стоило только подумать, что Финвэ увидит ее – как она не могла вспомнить ни одного слова, какое подошло бы этой встрече. Сердце ее горело и плакало, и она не могла понять, чего больше в нем – нежности или горечи, но сердце ясно подсказывало ей, о ком, вероятно, говорят Финвэ и его сын, и картины минувшего вставали перед ее глазами так, словно она не воображала их, а видела по-настоящему: серебристый вечерний свет падает сквозь мозаичные окна, разбегаются по полу тихой спальни юркие блики, эхом отдаются тихие шаги, дремлет в горячих руках младенец, еще ничего не зная об этом мире, кроме того, что тепло и стук сердца – это хорошо… – Не будем сегодня огорчать друг друга, – сказал Финвэ, – потому как я люблю нестерпимо всех моих детей, и мне больно слышать, как нет даже тени любви между ними. Однако и крепость не за один день строится, так прогоним же отчаяние. Разделишь ли ты со мной чашу, сын? – Конечно, отец, – тихо ответил Ноло. Они пили и ели, сначала вдвоем, потом – вместе с Арьо, и его веселье прогнало холод, и улыбка снова осветила лицо Нолофинвэ, а вслед за ним упал в руки радости и Финвэ. Мириэль до самого их ухода сидела, слушая и не говоря, лишь перебирая руками травы, а когда стало в саду тихо и пусто, она подняла голову и встретилась взглядом с владыкой снов. – Мне нужно идти, – сказала она устало. – Поспи, – предложил Ирмо, и его светлая ладонь обожгла ее лоб теплом и холодом одновременно. – Пусть сон успокоит тебя и даст тебе сил. – Просто даст сил, – воспротивилась она, – я и так слишком долго была спокойной. Ирмо засмеялся, и смех стал колокольчиками в туманной пустоте, туман – дымом костра, костер – рыжим пятном на крыле птицы, птица – водяным жуком, вода – стеклом в трубке стеклодува. – Как скажешь. Как скажешь, Мириэль.