Добрая весть

Ирмо даровал ей славные сны – светлые и легкие, как всполохи утреннего тумана над речной гладью, и они питали ее до самого утра, и только в последнее мгновение перед пробуждением пришли к ней другие. Те, которых, она знала, не касался Ирмо. Те, что пришли из других рук. И как и прежде, открыв глаза, она не помнила ничего – только в сердце ее, которое она воображала пустым сосудом, в котором ничего, кроме гула пустоты, упал еще один горячий камушек, полный света. Когда упал первый, она осталась безучастна. И не ощутила ничего, когда упал второй. В Чертогах не было дней и ночей, и сны там были всего лишь замедлившимся дыханием, легшим по-особенному сумраком – их, пожалуй, и вовсе не было, и все же дыхание и сумрак стали приносить ей горячий свет, и вскоре их жар сложился в ней в одно простое, пугающее стремление: идти. Сады дышали прохладным утром, нежились в теплом свете, и Мириэль дышала и нежилась вместе с ними – прижимая к груди ладонь и отчетливо ощущая где-то внутри это новое тепло, что таяло теперь, сливаясь с ее живым телом. – Светлого дня тебе, Мириэль, – раздался голос, и Мириэль, оглянувшись, увидела двоих, шагающих под сенью цветущих деревьев. Оба они улыбались, один – тенью сладостной дремы, другой – тайнами грядущего, и под перекрестьем их взглядов Мириэль ощутила в полной мере, как она мала по сравнению с ними. – Светлого дня и тебе, Ирмо, – кивнула она, спуская босые ноги в траву. – И тебе, Намо. Чертоги твои осиротели, если ты здесь. – Я и есть мои Чертоги, – улыбка его не исчезла, только стала еще нездешнее, а вот Мириэль исчезнуть хотелось – проскользнуть мимо этих двоих, побежать прочь из садов и не оглядываться до самого… Куда бы она там ни направилась. Но вместо этого она расправила плечи и встретила взгляд Мандоса прямо. Он сощурился и пропел: – Что с лицом твоим, Мириэль Тэриндэ? Думаешь, еще одну весть принес я тебе? Или пришел забрать прошлую? – Не дразни мою гостью, брат, – попросил Ирмо. – Мы потревожили тебя, Мириэль, чтобы поведать: был совет у нас, и долго говорили мы. Ведь неминуемо станут задавать вопросы, как вышло так, что слово валар больше не имеет силу. – Я просила Эру, – напомнила Мириэль. – И он сказал. – Верно, – улыбнулся Ирмо. – Однако… Брат, слова твои будут вернее. – Однако Манвэ, Владыка, велел тебе взять другое имя, Мириэль Тэриндэ, – сказал Намо, и теперь ее имя в его исполнении прозвучало – не насмешкой, нет, всего лишь тенью имени, эхом чего-то давно минувшего, что сгинуло, но поет еще в горах. – Ибо сама ты сказала: «не вернусь», и по слову этому судил я и рек Манвэ. А раз не вернется Мириэль Тэриндэ, то не носить тебе имени этого и не быть ею по закону. Таково слово Манвэ. – Что же значит это, – вспыхнув, она шагнула к нему, и он, конечно, не отступил, – мне взять лишь имя другое или не сметь и взор обратить на тех, кто знал меня под прежним? Потому что отпустил ты меня с моим сердцем, а не с чужим, и с моей памятью! Он наклонил голову – сумрак волос всколыхнулся и улегся, не тревожимый ветром. – Не умом слушаешь меня. Я сказал: по закону. – Манвэ просит тебя лишь взять другое имя, – мягко произнес Ирмо. – И напоминает, что не быть тебе королевой нолдор и женой короля Финвэ, потому как твоей же волей был закрыт тебе путь по этой тропе. – Что же, если я воспротивлюсь? Ирмо вздохнул, и с его белых кос спорхнули две ярко-желтые бабочки. – Огорчишь владыку, – сказал Намо, и Мириэль показалось, уголки губ его дрогнули. – Значит, не должно мне следовать его повелению, а лишь лучше бы? – Не ты занимаешь его. Мириэль отвернулась, пока терпение не покинуло ее стремительно и надолго. В спину ей ударилось задумчивое: – И в Мандосе непримирим был твой дух. Радость моя, что отныне это не моя забота. – Я возьму новое имя, – бросила она, – и будет оно Фириэль, и отныне зваться я буду так. И не будет мне ни короны, ни короля, потому как и я не желаю того. Пусть владыка Манвэ будет спокоен. Она произнесла это решительно и просто, но внутри все равно что-то оборвалось, обернувшись прохладным сквозняком, обвившим сердце, когда Мандос подтвердил негромко: – Да будет так.