Добрая весть

Белые ступени дворца не изменились ничуть. Она умерла и вернулась, множество раз смешался свет Лаурелина со светом Телпериона, тысячи тысяч раз ступали по белому камню гости дворца, но ни одной новой щербинки не появилось. Она помнила узор мелких трещин, созданных не руками мастеров, а самим камнем, и узор этот встретил ее и этим утром. Ей навстречу спускались эльдар – и все они замирали и не находили слов, и она кивала им первая, как старым друзьям. Кто-то окликнул ее шепотом: – Леди Мириэль? Она не отозвалась – если уж имя это ей больше не принадлежало, то и не стоило помнить его. Она совсем ненамного опередит слухи, явившись к королю через несколько минут, и безнадежно опоздает, если позволит себе хоть один разговор по пути. Нижняя галерея дышала прохладой и звенела от детского смеха. Мириэль остановилась, наблюдая, как, раскинув руки, кружит между тонкокостными колоннами светловолосое дитя – то самое, из садов Ирмо, только сегодня вместо дорожного он носил парадное, и кружевные рукава его рубахи то и дело касались камня. – Догони меня! – Я не буду тебя догонять, Арафинвэ, – донеслось из-за дальних колонн. – Уйди с дороги. – Ты что же, уже уезжаешь? – А ты что же, будешь скучать? – язвительность плескалась в этом голосе, будто ворочались в быстром горячем ручье острые камушки. – Конечно! – Как ни прискорбно, ответить тем же не могу. Почему ты бегаешь с закрытыми глазами? Расшибешь лоб. – Я давно выучил, где тут колонны, что ты! – Спроси у Нолофинвэ, чем все кончилось, когда он говорил так же. – Это в тот раз, когда ты пел ему песню про храбрую птичку? – Что?! – ручей выстыл от ужаса за одно мгновение. Арьо захохотал, выпрыгнул из-за колонны, и тогда-то вслед за ним и шагнул Феанаро – конечно, Мириэль узнала его, узнала с первого слова, и теперь смотрела через всю галерею – пылающий, возмущенный, и даже волосы, разметанные по плечам, кажутся раскаленными из-за белых озорных бликов. – Он что, тебе это рассказал?! Забудь это, Арафинвэ, и не смей никому говорить. Отец был занят на совете, а этот… мой никчемный полубрат вопил так, словно впервые обнаружил у себя голосовые связки. Полубрат? Он еще трепетал от собственного злого задора, даже воздух рядом с ним дрожал, кажется, когда его взгляд наконец обратился к ней – как всегда обращается к кому-то, кто виден на горизонте. Обыкновенно за этим следует улыбка и «светлого дня», даже если день не так уж светел. Здесь, в Валиноре, они никогда не приветствовали друг друга иначе, чем радостью – это было так же важно, как возносить благодарность валар и Эру за Благословенный край. Он узнал ее тоже – она увидела это в его глазах, полыхнувших и потухших, в прорезавшихся четче линиях скул. Почувствовала сердцем – может, так полагается говорить матерям, ведь когда она носила его, она не могла смотреть, но знала, когда он спит, когда бодрствует, когда ему спокойно или тревожно от растущего желания увидеть мир. Он узнал ее, но радостное «светлого дня!» не повисло между ними. Только тишина. – Светлого дня! – Мириэль вздрогнула, словно ее пробрал порыв ветра, и опустила взгляд. Арьо улыбался. – У вас волосы, как серебро. Так говорили про леди Мириэль – что у нее волосы, как серебро, приласканное светом двух Древ. Можно? И он протянул руку – вежливо, словно хотел взять яблоко с блюда или горсть ягод, а не коснуться волос умершей и вернувшейся. – Не смей, – донеслось приглушенно, и Феанаро отстранил его, не глядя, смахнул в сторону, словно это дитя было сухим листом на камне. Красная рубаха, закатанные рукава, маленькое, едва различимое пятнышко сажи на воротнике – Мириэль пришлось задрать подбородок, чтобы коснуться взглядом его лица. Выдох, стон, смешок – что-то отчаянное сорвалось с его губ, и он повторил, не ей, еще удивленному светлому сыну Финвэ: – Не смей прикасаться к ней. Никогда. И тогда Мириэль наконец произнесла, как в самый первый раз, в первую минуту после его рождения, когда ей передали его, тихого и упрямого, еще не обтертого, завернутого в красное полотенце, которое она сама ткала, не сомневаясь, что это его цвет, точно его, – произнесла: – Феанаро. Он мог бы поднять её на руки так же легко, как взять с земли камень с ягоду размером или цветочную ветвь. Сжать одной ладонью обе её. Обнять её так, что рукава его рубахи, отпусти он их, спрятали бы её от всего мира. Так вот каково это, подумалось вскользь, когда ты пропускаешь, как растёт твоё дитя. Тот, кого ты помнишь огоньком под своим сердцем, сокровищем, которое хочется оберегать даже под ветрами Благословенного края, оказывается вдруг выше тебя на две головы и смотрит на тебя сверху, пряча в тени лицо, и ты все-таки узнаешь его так остро и невыносимо, что вся соль твоей любви собирается в уголках твоих глаз. – Что? – выпалил он, и поднял руку, и вновь опустил, словно не знал, позволено ли ему касаться её. – Что с тобой, почему ты плачешь? Ты... Тебе снова плохо? Я позову... Он запнулся, дёрнулся яростно, будто не решил, кого – отца, Манвэ, владыку судеб или самого Эру, но точно знал, что этому кому-то крепко достанется. Двумя шипастыми цветками распустились в нем боль и гнев, и Мириэль сказала: – Наклонись, Феанаро. Я не смогу иначе поцеловать тебя, ты уже давно не помещаешься на моих руках. Медленно, не сводя с нее полыхающих глаз, он опустился сначала на одно колено, потом на другое, и она, наклонившись, прижалась губами к его сухому, как накаленная песчаная тропа, лбу. Феанаро выдохнул через нос, как утомленный бегом зверь, и вдруг сознания Мириэль коснулось чужое – напористое и дышащее живой яростью по природе своей, но робко, изо всех сил сдерживаясь. Будто терся об ноги лесной кот с ушами-кисточками. Тот, что мог растерзать оленя одним взмахом когтистой лапы. Он спрашивал – могу ли я? Позволишь ли ты мне? Мириэль отвыкла от осанвэ так же, как отвыкла от цвета и звука, от слов, произносимых вслух, от присутствия кого-либо, кроме вездесущего Мандоса, и эта просьба Феанаро сама по себе была мучительна, как мучителен глоток ледяной воды пересохшему горлу. Феанаро будто почувствовал – отпрянул. – Прости. – Нет, – она взяла в ладони его лицо, – нет, Феанаро, не нужно тебе просить прощения. Не чувствовать тебя для меня так же невыносимо, как чувствовать. – Если осанвэ тяжело для тебя, я не стану причинять тебе боль! – он не в силах был уйти от ее прикосновения, но глаза его запылали воинственно, словно он впрямь намеревался защищать ее даже от нее самой, и от него тоже, от любой боли, какая только может ему померещиться. Мириэль улыбнулась – и впрямь «пламенный дух» – и сказала: – Замри. Недоумение его лицу не шло – смотрелось так же нелепо, как на лице Финвэ, и оттого совершенно очаровательно. Финвэ научился быстро переделывать недоумение в изумление или недовольство – потому лишь, что она так громко над ним смеялась, что он вскричал однажды: «Долго ли тебе еще угодно будет так потешаться над королем, Мириэль!». Феанаро недоумевал, но слушался, и она наклонилась еще ниже, чтобы коротко поцеловать его в нос. В сторонке кто-то прыснул – и Мириэль, выпрямившись, улыбнулась светловолосому Арьо. Осмелев, тот вышел из-за колонны и, опасливо погладывая на хмурого Феанаро, уже поднявшегося на ноги, остановился. – А говорили, что вы не вернетесь, – поведал Арьо. – И мне так говорили, – что же тут еще скажешь. Мириэль шагнула к нему и заглянула в глаза. Нет, это точно не глаза Финвэ. Значит, Индис. Так ведь, кажется, ее звали? Арьо глядел с интересом. – И почему тогда вы здесь? – Арафинвэ! – рыкнул Феанаро, и Мириэль не глядя поймала его за руку и сжала. Откуда же, интересно, ее тело так ловко умеет находить сына, даже когда он стоит где-то там за ее спиной, гневный и растерянный. – Тш-ш, – сказала она. Это дитя, Арьо, Арафинвэ, изучал ее. Любопытство его не было голым и непосредственным – это он перерос, оставив от непосредственности только обертку и пользовался ею теперь, как качественным и непримечательным инструментом. Мириэль подмигнула ему. – Знаешь ли ты, что твоя мама, не имея ни оружия, ни сноровки, поймала рысь, которая намеревалась украсть нашу добычу? Любопытство вспыхнуло в нем неподдельно теперь. – Во время Великого похода?! – Именно во время него. Мы ловили этих зайцев всем лагерем и очень устали, а когда появилась рысь и сцапала первого зайца, были обескуражены. Как это – какая-то рысь просто пришла и творит такие злые дела! И только твоя мама пошла прямо к ней, поймала ее за шкирку, отняла у нее зайца… И знаешь что? – Что?! – Накричала на рысь, и та даже не подумала напасть – теперь был ее черед оказаться в ужасе от наглости какой-то там маленькой эльдиэ. Арьо расхохотался, запрокинув голову, и бесстрашно шагнул ближе. – Так ты любишь нашу маму? Нашу с Ноло. Ноло – это Нолофинвэ, мой брат, он старше и очень умный. – Прямо-таки, – фыркнул сзади Феанаро, и Мириэль так же не глядя легонько шлепнула его по рукаву. – Уверена, – сказала она, – что уж ваш отец позаботился о том, чтобы вы были умны и образованны. Он уважал выбор тех, кто решил остаться в темных землях и бродить по лесам, но вряд ли он был бы рад, если бы кто-то из вас избрал такой путь и решил бы есть смолу и бегать за лисицами целыми днями. Я знаю твою мать, Арафинвэ, и испытываю к ней большое уважение, и дело, поверь, не только в той рыси. – Значит, – наклонил голову Арьо, – ты не будешь прогонять ее и нас тоже. Беззаботность опять слетела с него, обнажив ум и хладнокровие, и Мириэль стерла из голоса, который разошелся вдруг, словно она наконец распелась и докричалась до кромки леса, спугнув птиц, всякий смех. – Ты говоришь глупости, Арафинвэ. Как я могу прогонять ту, что подарила счастье тому, кого я любила, когда я сама не могла? – Как? – голос Феанаро вдруг рассек воздух. – Ты, верно, шутишь, спрашивая. Не твое ли место она заняла, не имея на то право? Еще и упрочив свое положение, родив двух… – Феанаро! Словно скользнул с одной льдинки на другую луч света – вот бледность смыла краску с щек Арьо, вот выросла рядом с ним тень от могучей фигуры Феанаро, вот его гнев разлился по воздуху, вот почти упало что-то непоправимое… Мириэль повернулась рывком, и ее яростный взгляд схлестнулся с взглядом сына. Теперь его осанвэ захлестнуло ее, не давая вдохнуть. Она заняла твое место! Ты могла вернуться раньше, если бы ей не взбрело в голову воспользоваться чужим горем и выйти замуж за короля нолдор! Мириэль закрыла глаза, чтобы не плясали так неистово краски и не качались, как молодые дубы под веселым ветром, колонны галереи, и сама галерея, и все вокруг. Тише, Феанаро. Нет! Если жив еще закон, а куда же ему деться, то не дозволено никому иметь двух жен, и не может здесь быть другого выбора, кроме как… Твоя тревога могла бы вскипятить море, но в ней нет нужды. – И что это значит? – вскричал он вслух, и сердце ее захотело лопнуть, так много было в нем. – Это значит, – она шагнула к нему, сморгнув легкую дурноту, и поймала его горячие ладони, сжала изо всех сил – зря думают, что уступают по силе руки мастера по металлу рукам мастерицы, что не держала ничего тяжелее иголки. – Это значит, мой любимый сын, что я пришла не затем, чтобы вновь уйти, а остальное – не забота твоего сердца. Каждое слово ее он ловил жадно и охотно, и каждому же противился. – Хочешь ты сказать, мое сердце не право, когда желает тебе законного места? – А ты не забыл ли спросить, чего желает мое? Он вздрогнул, словно она оттолкнула его, и зажмурился, и уронил голову на грудь, тяжело дыша. Мириэль, не выпуская его подрагивающих рук, попросила: – Отведи же меня к Финвэ. Мне нужно поговорить с королем, а после мы поговорим и с тобой, и я успокою все твои тревоги. – Хочешь ли ты, – через силу произнес Феанаро, моргая и глядя ей через плечо, куда-то в голую стену галереи, – чтобы и эта… Покорительница рысей присутствовала? Потому как она с самого утра не покидает отца. – Пусть Индис остается там, где желает оставаться. Я не храню никаких тайн и не так малодушна, чтобы чье угодно присутствие лишало меня дара речи и смелости. – Я ничего такого не имел в виду, – нахмурился Феанаро, и вдруг явственно представилось, каким он был в детстве: как вскидывался на слово, сказанное не тогда и не так, или не сказанное даже, а только помысленное, и как затихал так же стремительно и оставался наедине с простым детским желанием – примириться и успокоиться окончательно в крепких объятиях. – От папы только что ушли тэлери, – поведал Арьо, – они говорили про рыбу и музыкантов. – И что ты там, интересно, делал, – не мог промолчать Феанаро. – Я там и не был! Я просто знал, что у них встреча сегодня и что они будут говорить про то, чтобы тэлери делились с нами морской рыбой, а мы с ними – чем-то еще, этого я не помню. А музыканты – это они хотят устроить какой-то большой праздник, где музыкальные традиции нолдор и тэлери смогут встретиться и обогатиться за счет друг друга. Ваниар там тоже должны быть, конечно, но они не приехали на совет, потому что и так на все согласны. Феанаро закатил глаза. Болтовня Арьо отвлекла его, и он, усмирив свой дух, сказал только: – Не вздумай вбегать к отцу и кричать что-то про мою мать. – И не собирался, – фыркнул Арьо. – Это же твоя радость.