Добрая весть

Всю дорогу Феанаро порывался спросить о чем-то, но Мириэль говорила сама – обо всем, что не касалось бы тем, которых касаться пока не стоило: о том, как хорош сегодня золотой свет, как славно поют птицы, о, Эру, почему же никто еще не убрал этот мой гобелен отсюда, он ведь совершенно посредственен, я ведь просила Финвэ! – и ускоряла шаг, чтобы замереть наконец перед высокими дверьми. Феанаро остановился у нее за спиной, молчаливый, коснулось затылка его горячее тревожное дыхание. Арьо, забыв свое обещание, потянулся толкнуть двери, но сам опомнился и, закусив губу, отступил с заметной жалостью. Дети не любят пропускать все самое интересное – и это никогда не изменится. Мириэль рассеянно погладила его по голове и решительно толкнула двери. Они стояли там же, где любили стоять Мириэль с Финвэ, и в той же самой позе – и сначала показалось, это не сквозь завесу воздуха она шагнула, переступая порог, а сквозь гладь зачарованного зеркала, которое помнит прошлое и показывает его. Но нет – не прошлое, потому как теперь Финвэ обнимала со спины не она, не Мириэль, а светловолосая эльдиэ, и утыкалась она не в его лопатки, вдыхая запах теплой вышивки, лазурных каких-нибудь васильков, сплетенных в тугой узор, а в его шею – и волосы его наверняка пахли светом и цветочным маслом. Нравился ли ей, Индис, с этими ее воздушными локонами, с тонкими сильными руками, облаченной в летящий шелк, этот запах? Мириэль видела: нравился. Может, какой-нибудь эльда и задумался бы, какой-нибудь кошмарный брюзга. Сказал бы: может, эта светлая дева предпочла бы какой-то еще запах, может, цветы – это не для ее сердца. Но ни одна эльдиэ, стоя на этом самом пороге, не ошиблась бы. Та, что обнимала короля нолдор, любила его всем сердцем, и он любил ее так же. Двери открылись бесшумно, но что-то привлекло внимание Финвэ – тихие шаги, или гневный вздох сына, или негромкое сопение еще одного сына, не пытающегося проникнуть в зал, но наблюдающего из коридора. Он обернулся – и Мириэль, не дожидаясь возгласа ужаса, неверия, приветствия, что бы он ни позволил себе первым, присела в поклон, короткий, символический, как делала до того, как Финвэ отдал сердце ей, а она – ему, и сказала: – Приветствую тебя, король. И тебя, леди Индис. Светлый день. Я бы не тревожила вас и хранила бы тайну своего возвращения, если бы меня не знали на этой земле, но мне дано новое имя, а не тело. – О, Эру, – только и сказал Финвэ. Шагнул к ней, как очарованный, остановился, когда разомкнулись руки Индис и грудь его окутало прохладой из распахнутых окон. Индис, выпрямившись и коснувшись Мириэль всего одним взглядом, быстрым и острым, как булавка, входящая под ноготь, если ты был неосторожен, сказала: – Светлого дня и тебе, – в голосе ее не было ни тепла, ни холода, ничего вовсе. – Я бы приветствовала тебя по имени, если бы знала, как ты желаешь называться теперь. – Теперь мое имя – Фириэль. – Тогда приветствую тебя, Фириэль. Я оставлю вас. – Разве что ты сама того желаешь. Индис улыбнулась уголками губ, и если бы осанвэ не было сейчас так мучительно, Мириэль уже сказала бы ей: не бойся, я не пришла занять твое место, я не буду ненавидеть тебя и твоих детей, это твое, но осанвэ походило на купание в слишком горячей воде, и потому Мириэль пыталась сказать все то же взглядом и тоном – и кажется, Индис если и не поверила, то услышала. Шаги ее были легкими и верными, когда она поравнялась с Мириэль, и затихли в галерее через несколько мгновений после того, как она взяла за руку сына и сказала: «Идем же, Арьо. Тебе не велено разве было читать до обеда?» Финвэ качнул головой, и в улыбке его было столько невыносимого, что Мириэль не выдержала – прикрикнула: – Что бы ты там ни выдумывал сейчас – прекрати немедленно! Я не возьму ничего, что больше не принадлежит мне, но вот что не отнимет у меня никто – так это мое право кричать на короля, когда есть в том нужда. Он не подвел – засмеялся, пусть и через силу, и протянул к ней руки. – Не поверю, пока не коснусь. Ты ведь и правда?.. Она подала ему руки, и он нежно сжал их, огладил до локтей и обратно, переплел с ней пальцы, наклонил голову, касаясь подбородком ее волос, выдохнул рвано и тяжело, и так они стояли – сколько, минуту, час, день, целый год Древ? Мириэль ощутила, что волос касается влага, и освободила одну руку, чтобы вытереть его слезы. – Послушай, – сказала она тихо, – я тебе должна сказать раньше, чем ты спросишь. Я видела сны, и они укрепляли меня, и тогда я просила Намо Мандоса просить Манвэ, чтобы тот просил Эру, и Эру ответил, потому лишь я здесь. – Но разве не просили и мы? – так же тихо произнес Финвэ. – В те дни я не вышла бы к вам, если бы Манвэ и Мандос вели меня за руки силой. Не шутки ради я хотела покоя, Финвэ. – Никогда и не думал я так, Мириэль. – Не зови меня этим именем больше, – она отстранилась, но Финвэ так и не отпустил ее рук и не дал ей отойти. И вдруг окатило их злостью: рядом возник Феанаро. – Кто отнял твое имя? Скажи! – потребовал он. – Никто не отнимал. Это была просьба, и я вняла ей, потому как не должна Мириэль Тэриндэ ходить под этим небом, отказавшись от этого. – Значит, валар велели тебе, – улыбнулся Феанаро, и если бы был рядом Мандос, то наверняка предрек бы разрушения и ужасы которые последуют за этой улыбкой. – Кто дал им это право, если сам Эру благословил тебя жить! Или им дороже их собственный закон, нелепо сотканный на коленке, чем слово Эру? – Феанаро, – начал Финвэ, но Мириэль перебила его: – Оставь нас, Феанаро. Сперва нам с твоим отцом нужно поговорить. – Почему? – вспыхнул он – и словно не почти взрослый эльда перед ней уже, а дитя, которое не разожмет кулаков, пока не выкричит до конца свою злость. – Почему ты прогоняешь меня?! От касания Финвэ он увернулся, не сводя глаз с Мириэль, и она вдруг ощутила огромную усталость – не ту, что увела ее давным-давно в сады Ирмо сперва, а после – в руки Мандоса, но тень ее и, опираясь на твердую руку Финвэ, сказала: – Не играй словами, пытаясь задеть меня, Феанаро. Я не прогоняю тебя, но говорю оставить нас – так сделай же, как я, твоя мать, велю. Усталость пыталась качнуть ее в сторону, как тонкое дерево, еще не пустившее корни глубоко, но Мириэль твердо решила, что не покажет этого, ведь иначе и Феанаро не послушает ее, и Финвэ не пожелает ничего слушать и потребует позвать целителей, и в сердце одного укоренится ненависть к валар, откуда она там только взялась, в сердце другого – беспокойство. Потому Мириэль выдержала взгляд Феанаро, не дрогнув, и только на мгновение прикрыла глаза, когда он вылетел прочь, хлопнув тяжелыми дверьми так, словно они были хлипкими дверцами лесной хижины.