Добрая весть

У него было так много вопросов, а все, что она могла сказать ему – «я не знаю, Финвэ». Это было так нелепо, что он должен был спросить, зачем же она тогда пришла в эти залы, торжественно и гордо, как глава какой-нибудь тэлерийской делегации, намеревающийся обсуждать до ночи поставки древесины. – Значит, – вздохнул Финвэ; они сидели у распахнутого окна, забравшись на подоконник – она с ногами, он – просто, и это напоминало их первые дни с обручальными кольцами на пальцах, – значит, они вовсе не отменяют свой предыдущий закон. Они хоть о чем-то намерены сказать? Я даже не представляю, сколько вопросов зазвучит! Он говорил с ней как король, потому что говорить – как это, «с бывшим мужем»? – не желала она сама, и он понял это после того, как несколько раз она пресекла его «кто же мы теперь друг другу». И отвечала она королю: – Думаю, милый, Манвэ сейчас пытается придумать, что бы такого сказать, но полагаю, он возложит ответственность на Эру и назовет это его даром в честь нашей свободы. А я, раз уж ношу другое имя, более не угрожаю правильному течению дел в этом мире. Тень падет на тебя, но эта тень благословлена Эру. Вряд ли гнев твоих верных будет столь велик, что они явятся к тебе, чтобы стащить с тебя корону. – Есть ли мне дело до короны, Мириэль?! – Фириэль, – поправила она хладнокровно, – запомни, наконец. Тебе есть дело до Индис и ваших детей, но уж прости мне эти слова – ты не поставишь их в положение, в котором они не стоят сейчас. Твой второй брак был признан законным волей валар – мое возвращение признано законным волей Эру. Не тревожься так. Это, в конце концов, торжество любви и жизни, а не закона. – На этих законах стоит Арда... – он осекся, чуть не назвав ее старым именем опять. – Валар были нашими друзьями и наставниками, а теперь… – А теперь ты боишься, им не простят одну ошибку? Финвэ замолчал и посмотрел на нее прямо – и она сразу поняла, что теперь не выкрутится и не отговорится от его попыток завести нежеланную тему. Против этого взгляда она никогда не могла ничего поставить: он словно брал ее за плечи, ласково, невидимыми руками, и прижимал к теплой сухой траве, и начинал говорить, мягко, тихо, глядя ей в глаза, и в мире не оставалось ничего – ни травы, ни света – кроме его глаз. Она вспыхнула, свесила ноги, чтобы спрыгнуть, но Финвэ положил свою ладонь поверх ее и сказал: – Довольно королю говорить с тобой. Позволь я, Финвэ, скажу: я не знаю худшего ужаса, чем ужас от мысли, что я не был терпелив. Когда он был как воплощенная нежность, твердая и неумолимая, она сама становилась воплощенной иглой, желая уколоть. – Что же, – она дернула плечом, – жалеешь ты о маленьком Арьо или о твоем старшем, средне-старшем, Нолофинвэ? – Ты и Ноло видела? – удивился Финвэ сквозь исказившую его лицо гримасу боли. – Но зачем ты спрашиваешь у меня это. Ты знаешь, я никогда не пожалею о своих детях, ни об одном из них. – Значит, о королеве новой ты жалеешь? – Мириэль! – Опять, – фыркнула она: его гнев, вспыхнувший коротко и остро, такой праведный и чистый, рассмешил ее отчего-то. – Я дразню тебя, Финвэ, только ради того, чтобы сказать: сделано то, что сделано, и я не виню тебя. Ты любишь их – так люби и будь счастлив. – Неужто ты никого не любишь? – покачал он головой, и Мириэль замерла, потому как ответ пришел быстро и неумолимо вместе с новой волной усталости. Финвэ удивился, когда она сжала его руку, но положил сверху свою вторую, и больше всего на свете Мириэль захотелось закрыть глаза и свернуться клубком в его руках, но все здесь хотели от нее слов и ответов, и она через силу произнесла: – Если я не буду хладнокровна, Финвэ, я не вынесу и эту жизнь. Любовь утомляет меня, словно я не в состоянии держать ее в своем сердце, но я уже говорила Феанаро – я так же испугалась ярких красок, когда открыла живые глаза. Это пройдет, и я буду любить вас всем сердцем – Феанаро и тебя, но моя к тебе любовь пусть будет тенью, следом, потому что иначе никому из нас не будет покоя. И она все-таки утомленно уронила голову ему на плечо и не стала сопротивляться, когда он обнял ее крепкими руками и прижал к сердцу, раздираемому тяжелыми громкими ударами.