Добрая весть

– Ну какие книги! – не выдержал Арьо, когда мама в самом деле – в самом деле! – положила перед ним книгу, еще так уверенно, что никаких сомнений не оставалось: сейчас сядет рядом и будет следить, чтобы он и правда читал. Поэтому Арьо и возмутился всем собой, захлопнув для верности книгу. С обложки уставился тисненый волк с распахнутой пастью. Это была книга про диких зверей, и он уже читал ее. Как можно забыть! – Какие книги, мама, в самом деле! – Арафинвэ, – сказала мама, но это было не то «Арафинвэ», после которого она, если ты не слушал, огорчалась; это «Арафинвэ» было все равно что тишина. Мама, наверное, даже не слышала, как она это произнесла, она и смотрела-то в окно, а не на него. Поэтому Арьо спрыгнул со стула, подошел к окну и обхватил маму руками. Уткнулся на мгновение в теплую вышивку на ее летящем платье, вдохнул глубоко – пусть она сначала хотя бы заметит его – и только когда на макушку ему легла будто рассеянно теплая ладонь, он спросил: – Мы устроим праздник в честь леди Мириэль? – Какой праздник, Арьо? – ожила мама и теперь заметила его по-настоящему – его, книгу, и нахмурилась. – В честь ее возвращения, – Арьо на всякий случай сделал объятия крепче. – Это ведь такое же радостное событие, как чей-то день зачатия. И это точно важнее, чем праздник середины года! – Не знаю. Быть может, твой отец решит и впрямь… Устроить празднество. – Ты не хочешь этого? Мама уже собралась ответить – но вдруг плотно сжала губы и воззрилась на Арьо с упреком. – Ты ведь опять пытаешься меня заболтать, Арафинвэ Инголдо. Как у тебя только получается раз от раза? Верно, Эру наделил тебя не только мудрым сердцем, но и хитрым языком. – И что я делаю хитрого? – Арьо обиделся всерьез, спрятав лицо в широком мамином рукаве, но обида, как всегда у него бывало, растворилась раньше, чем мамина рука коснулась щеки. – Не обижайся, Арьо, я ведь похвалила тебя. Если твой отец захочет праздника, я не стану мешать, ведь ты верно говоришь – нельзя не радоваться исцелению души. – Она рассказала про рысь, – поделился Арьо. – Как ты ловко ее прогнала. Но ты не любишь ее так, как она любит тебя. – Ты говоришь о рыси? – улыбнулась мама, хотя все она, конечно, поняла правильно. – Она сказала, что не хочет, чтобы мы уходили. – Арьо! Я, верно, плохо тебя воспитала, что ты спрашивал о таком? Он наконец отстранился и фыркнул: – Я спрашивал о важном! Но мама уже рассердилась по-настоящему – тихо и не очень-то и страшно, но теперь улизнуть из-под ее контроля не получится, это точно. – Арафинвэ, – сказала она, – садись и… И читай – вот что она должна была сказать, но тут из коридора донесся оглушительный грохот – в этом коридоре все, что падало, обрастало сразу раскатистым эхом, потому никогда нельзя было угадать, что упало – ложка, или книга выскочила из рук, или познакомился с полом кувшин с водой. И сейчас тоже было бы ничего не разобрать, если бы эхо не подхватило так же охотно голос Ноло: – Да ты с ума сошел! Отойди от меня! – Или что? – и смешался с ним смех Феанаро. Арьо оглянулся на маму и через мгновение уже оказался у двери. Под ногой хрустнул осколок вазы – это была та самая ваза с сухими цветами, в узорах из мелких трещин, высокая, выше Арьо. Он все ждал, когда же он перерастет ее, но сухие подсолнухи и колючий вереск возвышались над ним и щекотали лоб. Может, вазу втайне заменяли каждые несколько месяцев на новую – повыше, но теперь это не имело значения, ведь от вазы остались только осколки – крупные, поменьше и совсем крошка, а в россыпи сухоцветов стояли Ноло и Феанаро, вплотную друг к другу, и Ноло говорил: – Или я все равно пройду, а ты потом сам объясняй отцу, что за блажь пришла тебе в голову! – Пойдешь жаловаться, значит? – засмеялся Феанаро. – Что ж, сколько угодно, но не сейчас. – Феанаро, – Ноло не собирался отходить первым, пусть и уступал Феанаро в росте и был вынужден смотреть на него, задрав подбородок, – дай пройти. Если уж на то пошло, отец сам в состоянии сказать мне, если он занят. Если ты, конечно, не ищешь просто-напросто повод расколотить еще несколько ваз. – Эту расколотил ты. Это во-первых. Во-вторых, твои словесные упражнения меня не интересуют, у тебя не урок риторики, а я тебе не ментор, чтобы впечатляться, как ловко ты используешь вводные слова, тем более, что используешь ты их бездарно. Я сказал тебе прямо: сейчас ты не побеспокоишь отца, так иди займись чем-то еще. – Ты давно ли стал глашатаем воли отца? – Я знал отца прежде, чем ты родился. Ноло стиснул зубы и шагнул в сторону – и Феанаро шагнул вместе с ним, и задвигались быстро их руки – Феанаро пытался удержать на месте, Ноло – помешать, и это было бы смешно, если бы Ноло не рванул вдруг вперед, толкая Феанаро со всех сил, и если бы Феанаро не покачнулся, и если бы не мелькнуло на его и без того озабоченном лице гримаса упрямства и гнева. Это происходило словно и не очень-то быстро, но прежде, чем Арьо успел открыть рот и крикнуть им хоть что-то, Феанаро толкнул Ноло в ответ, и Ноло рухнул наземь, вскрикнув, когда ладонь его проехалась по осколкам. Арьо задохнулся так и не вылетевшим «ну хватит вам!», когда на пол капнула кровь. Не как из какой-нибудь мелкой ссадины, не так, если ты уколешься швейной иглой или схватишь неловко охотничий нож, старый и не очень острый, а щедро – словно сок выдавили из горсти ягод. Феанаро, дрогнув, шагнул вперед, и весь гнев стек с его лица куда-то к рукам – пальцы его заметно затрепетали, прежде чем он сжал их в кулаки. – Иди сюда, – бросил он Ноло, опускаясь рядом, и Ноло выкрикнул, тихо, но это определенно был крик, а не просто слова: – Не бойся, я скажу отцу, что сам упал. Тебя ведь это только и волнует?! Феанаро побледнел еще сильнее, и тут мама прошагала мимо Арьо, и голос ее был как рокот каменного обвала где-то вдали – Арьо только истории о таком слышал, но так себе это и представлял: – Феанаро! Что ты наделал?! Пойди прочь от моего ребенка! Она опустилась на колени рядом с Ноло, бережно взяла его руку в свою, рассматривая. Арьо осторожно шагнул вперед, поравнялся с Феанаро, дрожащим то ли от гнева, то ли еще от чего. – Феанаро! – позвал требовательным шепотом и даже за рукав его потянул. – Ты ведь не специально это сделал? Ты же не хотел, чтобы он ранился? Феанаро! Феанаро глянул на него, словно не замечая, и через силу, словно камень пола жег ему ноги, шагнул к Ноло. – Индис, – позвал отрывисто, и что-то мелькнуло в его голосе такое, чего Арьо не слышал раньше и потому никак не мог подобрать название – это что-то, если бы имело воплощение, было бы чем-то грязно-красным, жгучим, шипящим и иногда становилось бы пронзительно-белым, как кончик раскаленного ножа, – дай мне поднять его. Рану надо промыть. Это лучше делать в ванной. – Благодарю, – отозвалась мама, и если бы Арьо был сейчас Феанаро, он бы захотел сделаться прозрачным и маленьким, и скрыться где-то, и у него бы даже слез не было. Феанаро она остановила движением ладони – и он повиновался ему, застыв. – Благодарю, Феанаро. Ты сделал достаточно. Дай руку, мой хороший, я пока перевяжу ее платком. – Так ты загонишь стекло только глубже, если оно попало в порез! – отрывисто возразил Феанаро. – Ты ли, дитя, не видевшее ран страшнее ожога неудачливого кузнеца, будешь учить меня лекарским премудростям? В Эндорэ я бинтовала раны тем, кому хищники распарывали тело от груди до бедер. Не зли меня советами после того, как сам пролил кровь. Руки ее быстро закручивали белый платок вокруг руки Ноло, и голос ее смягчился, когда она велела ему, словно разом забыв про существование Феанаро: – Поднимись, Аракано, я отведу тебя до твоей спальни. – Теперь ты вздумаешь ненавидеть меня?! – сжал зубы Феанаро, но отступил, словно его отшвырнул прочь порыв ветра, когда мама и Ноло прошли мимо него. Мама замедлила шаг и уронила через плечо, глядя не на Феанаро, а на пол под его ногами: – Не мерь чужие сердца по своему. Они ушли, и Арьо, оставшись с Феанаро посреди развороченного коридора, пахнущего камнем, гневом и кровью, и еще цветами из сада, и светом, почувствовал вдруг, что у него намокли глаза – словно всего вокруг стало вдруг слишком много, а в нем самом перестало хватать места. Он бездумно добрел до Феанаро и уткнулся ему в рукав, и макушки коснулся раздраженный вздох. – А тебе еще что от меня надо?! Арьо не шевельнулся, и через минуту его аккуратно отодвинули за плечо и отвели к каменной скамье, и подтолкнули, чтобы он сел. Разлепив вскоре уставшие глаза, Арьо увидел, как Феанаро собирает с пола осколки и сгребает в кучу цветы – осторожно, словно и впрямь пытается сохранить давно умершие цветы целыми.