Добрая весть

Ноло давно научился отличать задумчивое молчание от молчания, в котором каждое слово, если ты его попросишь, может упасть зерном в весеннюю землю и прорасти настоящим разговором, а может вспыхнуть сухим листом над пламенем и умчаться по ветру, рождая пожар. Первое молчание ощущалось легкой щекоткой на языке – «спроси, спроси, возьми за руку, позови по имени!», а второе – второе тяжестью ложилось на плечи, будто говоря: опусти голову, отвернись, не смотри, не тревожь. В остальном Ноло не очень-то разбирался в чувствах эльдар, в этих условностях, в оттенках слов и тайных значениях жестов – запоминал то, что ему поясняли, как будто это было еще одним уроком, как история или музыка, но вывести какую-то закономерность не умел. Кроме этих типов молчания. И сейчас мама молчала вторым – и так оно не сочеталось с ее ласковыми прикосновениями, с аккуратными движениями стирающей кровь тряпицы, пахнущей травами, что он не выдержал и спросил: – Что случилось, мама? – О чем ты? – не дрогнула мама, и один ее этот ровный голос заставил что-то внутри у Ноло затрепетать. В детстве он спросил бы: кто-то тебя обидел, мама? Я сейчас пойду и… Обычно «кем-то» бывал Феанаро, и Ноло придумывал способы сделать его жизнь хуже. Обливал водой его записи, срезал пуговицы с его одежд – Феанаро стал запирать комнаты, и пришлось научиться влезать через окно. По стене вился дикий виноград, листья щекотали лицо, и однажды Ноло, вознамерившегося оставить несколько капель чернил на любимой рубахе старшего брата, встретил сам старший брат – на подоконнике, с кучей исписанных чем-то листов, и через секунду взгляда глаза в глаза он хмыкнул и сказал: «Залезай и проваливай». Тогда Ноло понял, что мелкие пакости перестали помогать, и в следующий раз поступил иначе – пожаловался отцу. И вот тогда-то Феанаро разозлился всерьез: вовсе перестал замечать Ноло, лишив его даже приветствий, и Ноло никому не мог признаться, что ему не все равно и что это, вообще-то, обидно. В детстве он бы спросил, а теперь нахмурился и сказал: – Если ты не хочешь говорить, так и скажи. Это лучше, чем делать вид, что ты и вовсе не понимаешь, о чем я. – И добавил, когда мама, словно проснувшись, посмотрела на него: – Прости. Я не сумел сказать это вежливее, но не хотел… – Мириэль Тэриндэ вернулась, – перебила его мама. – А теперь посиди спокойно, пока я зашью порез. Сидеть спокойно Ноло не смог – не больше пары мгновений, мама только и успела, что сверкнуть тонкой иглой с почти прозрачной нитью, похожей на паутину, но пустить иглу в дело Ноло ей не дал – отстранился. – Что? Мама никогда не шутила с серьезным лицом. Отец – иногда, но и он быстро пускал на лицо улыбку, как будто просто забыл про нее, произнося слова шутки. А если это не шутка… – Это невозможно, – сказал Ноло и сам удивился, каким резким стал его же голос. – Она сама отказалась возвращаться, это всем известно. Валар ведь сказали, что она не вернется, их слово не может кануть в бездну! Мама всегда ему говорила: у тебя быстрый ум, Аракано, Арьо, так она и его называла, когда еще не было второго Арьо, кому это имя подошло больше и так и не ушло. У тебя быстрый ум, говорила она, но ты воображаешь всегда худшее и приходишь к выводу, что именно так все и есть, в то время как можно было бы вообразить еще несколько мест, куда ведут нити известного тебе. Может, она и права, и сейчас он вообразил худшее – если вернулась Мириэль Тэриндэ, то отец окажется с двумя королевами, и все об этом узнают, и осудят его, и слухи будут расходиться и расходиться, и другие короли спросят: что это еще за явление, Финвэ, и что бы он ни сказал, это будет плохо, он будет нарушителем закона, а значит, и все они окажутся в пятне ослепительного света, под пристальными взглядами, и что в конце? Ноло представлялся почему-то ярче всех светловолосый Ингвэ, и лицо его было гневным и ледяным. – Хороший мой, – мама взяла его за запястье раненой руки и настойчивой лаской вынудила вернуться на прежнее место. Игла блеснула в ее пальцах. Боли Ноло не ощущал – ее смыл травяной раствор, а последние капли испарило неистово колотящееся сердце. – Ноло, ну посмотри же на меня. – Она здесь? – Здесь. – Но валар!.. – Никто не покидает Чертоги, если нет на то воли валар. Будь мудрым, Нолофинвэ, как нарек тебя отец. Не стоит делать выводы, услышав лишь первую строчку песни. Мама говорила будто бы спокойно, но в паузах между словами таилось то самое молчание – плохое, опасное, тревожное, и Ноло не удивился, когда она, выпустив наконец иглу, закрыла глаза и совсем другим голосом сказала: – Это добрая весть, нам всем надлежит радоваться, но я не радуюсь – я тревожусь и сержусь и не могу пока что испытать по этому поводу никакого сожаления. Не повторяй за мной, Ноло. С твоей рукой все будет хорошо, но не тревожь ее ближайшие несколько дней. Твои уроки музыки придется перенести. – Ты полагаешь, я должен радоваться? Мама уже отошла к столу, унося чашу с пахучим раствором. – Ты ведь знаешь, что нельзя принудить ни к радости, ни к горю. – Тогда почему себя ты ругаешь за то, что ты не радуешься? Мама вздрогнула едва заметно, словно ее пощекотал игривый сквозняк. – Я не ругаю, Ноло. – Нет, ругаешь. – Нет, нет. Я… Досадую, пожалуй. Я хотела бы быть немного крепче. И пожалуй, тебя мне не стоило тревожить этим разговором. – Я не дитя, – напомнил он чуть более резко, чем хотел, и поднялся тоже, чтобы уверенно, хоть и несуразно, заключить маму в объятия. Она еще была выше, совсем немного, но все-таки, однако несколько вдохов и выдохов спустя она стала вдруг словно спокойнее и наконец обняла его в ответ. – Я так люблю тебя, – и коснулась губами его виска. – Что мы будем делать дальше? – он отстранился и ощутил вдруг, как ноет стянутая нитью кожа. Поднял руку на свет и различил тонкий шов. – Я имею в виду… Феанаро знает? Только когда вопрос сорвался с губ и он представил Феанаро и эту эльдиэ, которую он, Нолофинвэ, ни разу не видел своими глазами, стоящими друг напротив друга, что-то дрогнуло в нем. – Да, – сказала мама, – они пришли вместе. Ноло помолчал, складывая кусочки витража вместе. – Значит, – заключил он, – сейчас отец говорит с… Мириэль. Ты… Почему ты оставила их одних? – Потому что, – в первую секунду он подумал, что мама вовсе не ответит, или пойдет дальше – напомнит ему, что не все вопросы стоит задавать, но она лишь задумчиво повела плечами, – потому что я хотела бы быть лучше, чем я есть.