Добрая весть

Он не мог вместить эту радость – в этом, может, и было дело. В детстве возвращение матери снилось ему множество раз, и эти ночи он помнил до сих пор поминутно, от засыпания на теплой подушке до спутанных простыней ног и скрипа двери, которую толкал отец, разбуженный его плачем, хотя в остальном из тех лет осталась только глупая память: травы, росы, мука на пальцах («я открою тебе мамин секрет, Феанаро: так она пекла хлеб, смотри»), сладкий утренний воздух на языке. Все это смешалось, стеклось в искристый дымчатый клубок, легло где-то в уголке всего пространства мысли, и ничего нельзя было вычленить, но каждая темная ночь была отдельно – каплей смолы, камнем, осколком угля. Чаще всего она снилась ему сидящей у ткацкого станка, и струились по полу ее серебристые волосы. Пол уходил в никуда – черные блестящие плиты. Стен не было, и потолка не было тоже. Если это были плохие сны, он шел по плитам, долго, часами, и никак не мог приблизиться. Если хорошие, мама оборачивалась к нему сама и произносила его имя, и тогда он мог подойти и обвить руками ее шею, и слезы начинали течь и не унимались. Иногда это был не станок, а дворец – спальня отца, и мама расчесывала ему волосы тонким гребнем, и Феанаро кидался к ним, стремясь обнять их обоих. Но просыпался он всегда один, и льющийся в окно свет казался ему издевкой. «Смотри, как славно сияет Телперион, а ты всегда будешь один». Может, если что-то снится так часто, очередное явление похожих обстоятельств и должно восприниматься, как еще одна шутка. Привиделось, показалось, никак не может быть правдой – так оно, в сущности, и ощущалось сейчас, когда Феанаро ходил по дворцу, не зная, куда деться. Как шутка, которая вот-вот раскроется, если только он поверит в нее окончательно. Он пытался уйти в мастерскую – и не смог работать, хотя прежде работа была почти единственным, что могло успокоить ум. Он пытался уйти в сад, хотя терпеть не мог сад, но галечные дорожки хрустели до отвратительного громко. Пытался даже пойти к этому клятому полубрату, который не мог устоять на ногах, которому обязательно надо было рухнуть, еще и на глазах у матери, и отвергнуть потом помощь, чтобы драма вышла совсем уж первосортной, – ладно, он и впрямь пытался пойти к нему, потому что лучше уж извиниться самому и прежде, чем отец произнесет: «Феанаро, подойди-ка». Но на стук в дверь Нолофинвэ не откликнулся, а уговаривать его Феанаро однозначно не собирался: хочет играть в обиженного – пожалуйста. Поэтому он ходил. По лестнице, с лестницы, в нижнюю галерею, в верхнюю – и каждый раз, проходя мимо дверей парадного зала, замирал, прислушиваясь, и успевал глотнуть горечи и отчаяния, прежде чем различал где-то там внутри голос матери. Ее голос оказался таким, как он представлял в детстве. А сама она… Феанаро вовремя изменил траекторию шага, чтобы не вписаться в поворот плечом, и в очередной раз остановился у дверей. «Сама она», что же она сама? Он пытался описать и не мог, словно она была жарким пламенем, на котором трудно смотреть долго и от которого не запоминаешь ничего, кроме жара. Она вернулась такой же, какой ее рисовали, только оказалось, что картины не знали о самых простых вещах: что она куда ниже отца и хрупкая, и рядом с ней нельзя не чувствовать, будто ты трогаешь ласточку неловкими руками, и что она такая упрямая, словно Эру вместо сильного высокого тела дал ей это самое упрямство. Чтобы она, вооружившись им, смела отсылать его, Феанаро! Он возмущенно выдохнул – и шагнул назад, когда двери вдруг открылись. – Нет, Финвэ, никакого дворца, я уже сказала. Я люблю свой дом и надеюсь только, в нем не поселились совы и аисты, пока меня не было. – Твое упрямство так же невыносимо, как и прежде. – У тебя такой голос, будто ты вознамерился приказать мне по праву короля. Нет, если это правда так, приказывай – это будет очень даже интересно. Мне придется распустить парочку одеял, чтобы сплести веревку и бежать в холодную ночь босиком. Это, между прочим, меня бы вполне развлекло. Я решила, Финвэ: прикажи мне остаться. Отец улыбнулся ей устало, печально и тепло – и только тогда заметил Феанаро и, потратив мгновение, чтобы осмыслить, кто они все друг другу, сколько сейчас времени, что это за камни под ногами и как вообще называется это место, протянул к нему руки и сказал: – Сын. Вот и ты. – Ты не останешься?! – Феанаро впился взглядом в мать, и она шагнула ближе к нему, словно ощутила, что в этом он и нуждается. – Я останусь, – сказала она, и он с трудом удержался, чтобы не стиснуть ее ладонь изо всех сил, – останусь здесь, Феанаро, в этом мире и с тобой. – Я имел в виду дворец, – сглотнув, сказал он. – Дворец мне не по душе. Я не отвергну приглашение, если твой отец вздумает пригласить меня провести время в этих великолепных стенах, но есть куда более приятные места для встреч. Чем ты так взволнован, милый? Феанаро моргнул и теперь заметил, что так и не принял рук отца, что его собственная рука подрагивает, накрытая ладонью матери, и что все это – какая-то нелепая, неловкая до крика сцена, и опустил голову, чтобы сделать вдох и посмотреть все-таки на отца. Стоит сказать самому, если этого еще не сделала Индис. И даже если сделала. – Отец, – начал Феанаро. Это самая нелепая тема, которую только можно поднять, когда ты стоишь посреди коридора и видишь одновременно и отца, и мать, и не помнишь самого себя. – Я должен сказать тебе. – Что, сын? – подбодрил отец – этим своим терпеливым тоном, словно заранее готов был если и прочитать нотацию, то все равно простить сразу же. Феанаро упрямо вскинул голову. – Мы повздорили с Нолофинвэ, и я стал причиной тому, что он поранился. Мне жаль. Я принесу ему свои извинения, как только он соизволит перестать сидеть взаперти. – Повздорили? – вторую часть отец, кажется, вовсе пропустил. – В такой день, Феанаро? – «Такой день» не помешал ему вести себя… – начал Феанаро и умолк, опустив на секунду глаза. Нет, нет, он ведь не для этого заговорил! – Я говорю не о том, отец. Я лишь хотел, чтобы ты не беспокоился. И не был удивлен, когда твоя Индис придет жаловаться, и не обещал ей никаких «о, я поговорю с ними обоими». – Что ж, – помедлив, сказал отец, – всем сердцем надеюсь, что вы с Ноло помиритесь, Феанаро. Повисла пауза, и Фенаро понял, что ничего больше отец не скажет – не спросит, из-за чего начался спор, не станет печально вздыхать, или класть на плечо руку, или отчитывать. Оставалось только отрывисто кивнуть, хотя Феанаро все равно не удержался – кинул: – Если он захочет. Взгляд отца собрался и стал тверже. – Я говорил тебе: приносить извинения нужно так, чтобы их хотелось принять. – Да, – нахмурился Феанаро. – Я помню. – Славно, – кивнул отец и улыбнулся. – А сейчас, может быть, ты проводишь Мириэль… Фириэль, прости, милая, проводишь Фириэль до жилища, которое она предпочла моему приглашению. – На меня не действуют твои взывающие к совести интонации, – поведала мама: все это время она прислушивалась задумчиво и, наверное, делала какие-то выводы. Например, что он, Феанаро, не держит себя в руках. – Мне вовсе не стыдно, Финвэ. От моего дома, к тому же, куда удобнее добираться до озера. При чем тут озеро? Они болтали так, словно виделись только вчера, словно не было этих лет, когда один был жив, а другой – мертв. Феанаро отступил на шаг в бездумной попытке отдалиться от этого абсурдного несоответствия, и тогда только они прекратили – замолчали оба, и звенящую тишину прервал сам Феанаро. – Мама. Я, конечно, провожу тебя. Сорвавшееся с языка обращение оставило после себя жар, и тот быстро разбежался по телу. – Эру, – сказал отец на грани между шепотом и обычным голосом и вдруг обнял их обоих – и Феанаро, и маму.