Добрая весть

Когда он проигнорировал третий стук, вместо четвертого раздался голос: – И долго ты еще будешь разыгрывать великую обиду? – А тебе есть до этого дело? – поинтересовался Ноло, поднимая глаза от бумаги. Он почти доштриховал кривоватую рысь. Правое ухо у нее было заметно больше левого и оттого казалось, что рысь слегка не в себе. Дверь надежно прятала и самого Ноло, и дурацкую эту рысь от взгляда Феанаро. – О, – неприязни в голосе Феанаро добавилось, и все равно она была какая-то не такая – как увядший розовый шип, – мы уже разговариваем? Я и не надеялся. Ты впустишь меня, наконец? Ноло, прекрасно зная, что Феанаро это не увидит, пожал плечами и снова взялся за карандаш. Тихо заскрипел грифель – рысь обзаводилась фоном. Деревья еще не очень напоминали деревья, а большой валун, на котором она прикорнула, – валун, и Ноло добавлял штрихи то к раскидистым дубам, то к заросшему мхом камню. Рука скользила рассеянно и рвано – он нет-нет, да поглядывал на дверь. Может, ему должно было быть стыдно за эти длинные мгновения тишины. Может, и нет. Это был не первый раз, когда Феанаро приходил извиниться – вот так, официально, словно тут целая спальня свидетелей, словно их не могло помирить по-простому брошенное «прости, брат». Нет, теперь-то, пожалуй, и впрямь не могло, но в детстве – в детстве Ноло ненавидел, когда Феанаро приходил, стучался и произносил ничего не значащие слова, которые велел ему произнести отец. Потому что так просили прощения чужие. И сейчас Феанаро пришел так же и по той же причине – как чужой, потому что отец его вынудил, и его извинения не стоили ровным счетом ничего. – Ладно, – сказал наконец Ноло, – входи, если тебе так надо. Сначала ничего не произошло, и он подумал, что Феанаро успел уйти, но нет – дверь распахнулась, будто ее неслабо толкнули, но не влетела в стену. Феанаро придержал ее за ручку и аккуратно закрыл за собой, бросив на Ноло всего один взгляд, зато крайне выразительный. Он мог, в общем-то, ничего не говорить больше. В его грядущих извинениях уже звенело невысказанное «ты даже не представляешь, насколько ты ничтожен и противен мне, Нолофинвэ». Или нет – «полубрат». Трепать отцовское имя он все-таки не рисковал. – С чего это ты валяешься в постели? – первым делом потребовал ответа Феанаро, быстро оглядев его с головы до ног, скрытых одеялом. – Твоя рана не так глубока, чтобы ты нуждался в отдыхе. Ноло промолчал, и тогда лицо Феанаро едва уловимо дрогнуло. «Или так?», вот что он подумал и вот что не мог сказать теперь, уставившись на перебинтованную руку, лежащую поверх одеяла. Повязка была не так уж нужна – мама повязала ее на время прогулки, когда Ноло поддался уговорам Арьо и они отправились на окраину сада, но Феанаро не знал ничего о прогулке. Ни с кем другим Ноло не испытывал ничего подобного. Никого другого ему не хотелось тревожить и волновать, ни на чьем лице не хотелось так нестерпимо увидеть сомнение или вину. Это было темное чувство, тяжелое, как ветер в минуту перед грозой – Ноло и испытал его впервые, когда была гроза. Они оба тогда были сильно младше, Феанаро не замечал его, и Ноло утопил в купальне карту, над которой Феанаро корпел все утро, делая нелепые какие-то пометки, и когда Феанаро привлек своим гневным криком отца, чем-то занятого и тоже разгневанного, Ноло и не подумал признаться про карту и воспользовался тем, что его никто не спросил. Отошел в уголок и слушал громоподобную отповедь отца, чувствуя, как разливается от груди интересное покалывание. Ноло ощутил, как желают приподняться уголки его губ, и приказал самому себе: довольно. И спустил ноги с кровати, чтобы подняться навстречу Феанаро. – Моя рана в порядке, Феанаро. И если ты не заметил, уже почти ночь. Самое время быть в постели. Так что ты хотел? Феанаро закатил глаза, мигом растеряв все сомнения, и отрывисто произнес: – Принести извинения. Я не думал, что ты упадешь. Возможно, я не рассчитал силу. – Так ты хочешь принести извинения за то, что не рассчитал силу? – задумчиво уточнил Ноло. – Кто же знал, что ты не в состоянии держать равновесие. – Кто знал, что с тобой рядом нужно быть готовым и к такому. Я теперь учту. Рысь осуждающе косила глазом с кровати. Феанаро поднял подбородок. В волосах у него застряли еловые иголки, на сапогах запеклась дорожная грязь. Куда он провожал свою мать, в глухую болотную чащу? – Не пытайся злить меня, Ноло. Сейчас мне нет дела до твоих слов. Я хотел принести извинения – я их принес. – Строго говоря, еще нет, – пожал плечами Ноло. Нет, все-таки темное чувство сегодня побеждало – он прогнал его с лица и из голоса, и оно поселилось в мыслях, и все слова выходили теперь легкими и надменными. – Нет? – сощурился Феанаро. – Сказать «я хочу принести извинения» еще не значит принести их в самом деле. Это выражение намерения, и только. – Что же, – медленно проговорил он, – извини. Секунду они стояли друг напротив друга – тишина и тишина, гордость и гордость – и вдруг Феанаро прикрыл глаза и, постояв так немного, продолжил: – В самом деле – извини. И вышел, не дав Ноло ничего сказать в ответ.