Добрая весть

– Не светел был твой день, Мириэль? Она рывком оглянулась, уверенная, что он прошептал это прямо ей на ухо и что взметнувшиеся волосы хлестнут его по лицу, и поделом, но нет – он подпирал спиной яблоню, и свет Телпериона струился по нему, словно он был каменным изваянием. Мириэль нежно провела пальцами по белому цветку, стряхивая в чашу капли влаги, и выпустила ветвь. – И ты путаешь мое имя теперь, Мандос? Видно, и твой день не был добрым. – Мертвое мне ближе живого. Твое мертвое имя мне сладостно слышать. – Тебе сладостно дразнить меня. Твои Чертоги без меня пусты? – Самая сладкоголосая птица покинула меня. – Сложи об этом песню и увековечь свою скорбь. И достань мне вон ну ветку над твоей головой, будь так добр. Мандос направил взор вверх и сощурился. Нет, неужели она могла бы так же говорить с кем-то еще из валар? Могла бы она попросить Манвэ – «помоги мне, владыка, собрать росу»? Черный рукав скользнул над чашей, и большая цветущая ветвь легла в ладонь Мириэль. Мандос улыбался, но глаза его, как всегда, оставались пусты – он смотрел не на нее, а на тысячи тысяч узлов, сплетающихся и расплетающихся с огромной, недоступной разуму никого, кроме айнур, скоростью. Она выбрала отправиться в свой дом не только потому, что оттуда ближе добираться до озера, о котором они с Финвэ неловко договорились, словно по-прежнему были беззаботными влюбленными, но и потому что в получасе ходьбы находился Лориэн. Потому что первую половину пути до дома она разговаривала с сыном о глупостях и мелочах и знала теперь, что первым его самостоятельным изделием была брошь в форме жука с янтарными глазами, что он обожает вставать на рассвете и уходить ото всех, что его любимые цвета – красный и черный, что серебро он любит больше золота, день – больше ночи, что охота скучна ему, как скучны танцы и беседы, что более всего он ценит в других вдумчивость и пламень призвания. Потому что вторую половину она дремала, откинувшись спиной на его грудь, и он, укутав ее плащом, вел лошадь шагом. Потому что этот день выпил до дна все силы, которые даровала ей прошлая порция напитка Ирмо. – У тебя руки целителя, – заметил Намо. Под его взором вода в чаше делалась словно гуще и холоднее. – И терпение целителя. И глаза. Ты видела бы смену состояний фэа и роа, как видишь переход цвета на полотнах. Ток крови был бы ведущей нитью, дрожь сердца и разума – изнанкой изделия, где видны все узлы, сплетенные по ошибке. – Но? – подсказала Мириэль. – Я слышу явственное «но» в твоих словах. – Но у тебя неподходящее для того сердце, – закончил Намо хладнокровно. Белый лепесток слетел с ветки и опустился в чашу. Чары Ирмо состояли из осязаемого и неосязаемого, и для неосязаемого ей нужна была память и любовь – Ирмо так и сказал, «память и любовь». – В тебе недостаточно любви, – а его брат Намо Мандос все ронял и ронял слова, хотя ему полагалось быть не здесь и заниматься не этим. – Ты скупа на нее и немилосердна – исцеленные тобой вставали бы на ноги, но не хотели идти. – И что ты хочешь этим сказать? – вскрикнула она, отталкивая чашу и устремляя взгляд на Мандоса. – Что судьба не ошиблась в тебе, – просто сказал Намо, не уходя ни от взгляда ее, ни от близости – воплощенная справедливость дышала ужасом в полушаге, полувдохе от нее. – Твоя судьба была верной с момента твоего наречения до наречения тобою твоего сына. Гладкой, как лучшее из твоих полотен. – А после? – сглотнула Мириэль. Холодок щекотал шею, хотя неоткуда было в садах Ирмо взяться сквознякам. – Ты умерла, – улыбнулся Мандос. – И? И что тогда произошло, Намо? Полотно перестало радовать твой глаз? Или напротив, мое возвращение так претит тебе, что ты раз от разу приходишь напомнить, что мне тут не место? А если не это ведет тебя, то снизойди же объяснить мне, что! Она распалялась тем сильнее, чем крупнее становилась дрожь, расходящаяся от сердца, и последнее слово, сопровождаемое взмахом руки, опрокинуло чашу на каменные плиты, сквозь которые вырастала робкая зелень. – Меня радует любое полотно, – поведал Мандос, – ибо есть то, что есть, и быть тому, чему быть. Не тебе спрашивать у меня отчет, Мириэль, Дитя Эру, однако я скажу тебе – меня ведет любопытство. Мириэль отступила и принялась собирать с камней осколки. – Так тебе ведомо, что это такое? Я думала, ты воплощенная нота справедливости. Самый крупный осколок вспорол ей ладонь, когда сверху подобно падению яблоневых лепестков осыпался тихий смех. – Так и есть. Ты вернулась переплести полотно, Тэриндэ, вышивальщица. И своими руками ты сплетешь либо узор еще более горестный, чем был прежде, либо развяжешь узлы, что портили картину. Ты так славно разбираешься в вышивке, хотела сказать Мириэль. Так любишь эти сравнения, словно это у тебя, Намо, руки вышивальщика, так может, это тебе обзавестись станком, или прогнать жену с ее места, может, так ты наконец окажешься занят и перестанешь донимать меня? Но она лишь прижала ладонь к губам, слизывая соль. – Будь они прокляты, твои пророчества, Мандос. – Твое сердце и проклинать неспособно, – утешил ее Намо.